Побег из зоны комфорта

Тэхен проснулся от того, что в лицо ему ударил яркий солнечный луч, пробивавшийся через щель в занавеске. Он моргнул, пытаясь сообразить, где находится. Потолок был низкий, бежевый, потрескавшийся. За окном с бешеной скоростью проносились поля, позолоченные утренним солнцем, и редкие перелески. И тогда до него дошло: поезд, побег, Чонгук. Он повернул голову на соседнюю полку. Она была пуста, а одеяло аккуратно сложено. На мгновение его сердце сжалось от странного, иррационального страха. А что, если всё это был сон? Что если он проснулся, а этот громкий, улыбчивый парень с добрыми глазами… В этот момент дверь купе тихо отворилась, впуская внутрь густой, обволакивающий аромат свежесваренного кофе. В проёме стоял Чонгук, держа в обеих руках по картонному стаканчику. Он уже был одет — тёмные джинсы и просторное худи, его чёрные волосы были слегка влажными, будто он только что умывался. — А, ты уже проснулся! — он сиял, как утреннее солнце за окном. Его глаза, тёплые и живые, встретились со взглядом Тэхена. — Я думал, тебя и динамитом не поднимешь. Местный общепит, — он кивнул на стаканчики, — был шокирован моей просьбой сделать один кофе покрепче, а второй — с тройной порцией сиропа и сливок. Угадай, какой твой? Тэхен медленно приподнялся на локте, сбивая с лица спавшие волосы. Он чувствовал себя разбитым и в то же время удивительно отдохнувшим. В памяти всплыли обрывки ночного разговора, тёплое прикосновение руки в темноте. Щёки его залились румянцем. — С сиропом, — пробормотал он, принимая из рук Чонгука заветный стаканчик. Пальцы снова соприкоснулись, на этот раз кратко, но осознанно. — Спасибо. — Не за что, ваше высочество, — Чонгук уселся напротив, с наслаждением прихлёбывая свой чёрный кофе. — Ну, как ты? Голова на месте? Не передумал насчёт нашего договора? Тэхен сделал глоток. Кофе был обжигающе сладким и невероятно вкусным. — Не передумал, — ответил он тихо, глядя на поднимающийся пар. — Просто странно, как будто я разделился, словно у меня две личности. Одна — та, что должна была жениться и читать финансовые отчёты, а вторая… — он запнулся, — вот тут, пьёт сладкий кофе в поезде с незнакомцем и чувствует себя хорошо. — Со мной тоже так было, — кивнул Чонгук. Его лицо стало серьёзным. — Первые пару часов мне хотелось выпрыгнуть на ходу и бежать обратно к своим булыжникам. Потому что они хоть и давили, но были привычными. А тут пустота и неизвестность. Страшно. — А сейчас? — спросил Тэхен, смотря на него. — А сейчас, — Чонгук обернулся к окну, где мелькали бескрайние, солнечные поля. — Сейчас я смотрю на это и думаю, какая же всё-таки огромная планета. И как много в ней того, чего я ещё не видел. И мои булыжники на её фоне кажутся такими мелкими и ничтожными. Он говорил это с такой простой, искренней убеждённостью, что Тэхену захотелось поверить ему. Захотелось увидеть мир его глазами — большим, ярким, полным возможностей, а не предопределённости. — Я почти ничего не видел, — признался Тэхен, следуя за его взглядом. — Только из окна машины, по пути из одного важного места в другое. Отели, аэропорты, конференц-залы, они везде одинаковые. Стерильные. Узнаёшь один — узнаёшь все. — Ну так вот тебе первый урок от простого человека, — с ухмылкой сказал Чонгук. — Самое интересное всегда между важными местами. На этих самых полях или в этих маленьких городках, мимо которых мы проносимся. В людях, которые там живут. Вот, смотри. Поезд начал сбавлять ход, приближаясь к очередной маленькой станции. На перроне копошилось несколько человек. Женщина с огромной сумкой, что-то кричала мальчишке, убегавшему по платформе. Пожилой мужчина в засаленной фуражке чистил ботинок о подол своего пальто. — Видишь того дядьку? — Чонгук ткнул пальцем в стекло. — Интересно, куда он едет? Или откуда? Может, он едет к внукам. А может, на заработки, или он тоже сбежал от своей старухи. Целая история мелькает за окном, а мы её даже не замечаем. Тэхен смотрел, заворожённый. Он никогда не думал о таком. Люди для него всегда были статистами, фоном, персоналом. А сейчас, благодаря Чонгуку, каждый из них вдруг приобретал объём, историю, жизнь. — Ты умеешь это видеть, — тихо сказал Тэхен, поворачиваясь к нему. — Я бы никогда не подумал даже об этом. — А ты научишься, — уверенно заявил Чонгук. — Если захочешь. Это как мышца, её надо тренировать. Поезд тронулся, и маленькая станция с её жителями осталась позади, растворившись в утреннем мареве. — А что мы будем делать там? — спросил Тэхен, после паузы. — На конечной. — Море, — напомнил Чонгук. — Сначала посмотрим на море. А там… — он пожал плечами, — поглядим. Может, снимем комнату в каком-нибудь домике. Будем есть жареную рыбу и смотреть на закаты. А может, купим палатку и будем спать на пляже. Правил нет, помнишь? Он говорил о таких простых, обыденных вещах, но для Тэхена они звучали как описание рая. Жареная рыба. Палатка. Закаты. Никаких галстуков, никаких протоколов, никаких ожиданий. — А потом? — не унимался Тэхен, его практичный ум искал хоть какую-то точку опоры в этом хаосе свободы. — А потом… — Чонгук отпил последний глоток кофе и смял стаканчик. — Потом увидим. День за днём. Договор ещё в силе, я не дам тебе сбежать обратно в свою клетку. Он подмигнул ему, и Тэхен невольно улыбнулся в ответ. Этот человек был как ураган, сметающий все преграды на своём пути. И сейчас Тэхен был благодарен, что этот ураган подхватил и его. — Ладно, — Чонгук встал и потянулся. — Время гигиены. Очередь в туалет ого-го, я уже разведал. Так что иди умывайся, а я тем временем придумаю, чем мы займёмся до следующей долгой остановки. Может, в карты? На щелбаны? Тэхен фыркнул, откидывая одеяло. — В карты я играю прилично. — О, это мы ещё посмотрим! — засмеялся Чонгук, пропуская его в коридор. — Готовь свой лоб, аристократ! Тэхен вышел в коридор, передвигаясь пошатывающейся походкой от движения поезда. Он поймал своё отражение в стекле двери. Растрёпанные волосы, помятый свитер, но на его губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. А в глазах, обычно таких печальных, теперь плескалось утреннее солнце и что-то ещё. Что-то похожее на надежду. Он был всего лишь в поезде. Всего лишь сбежал, собираясь пробыть в пути три дня и встречать неизвестное будущее, но почему-то чувствовал, что это самое важное путешествие в его жизни. Тэхен вернулся из туалета, чувствуя себя гораздо свежее. Холодная вода и смена одежды: он переоделся в простые мягкие спортивные штаны и тёмный джемпер. В купе пахло кофе и чем-то ещё, вкусным и сдобным. Чонгук, развалившись на своей полке, уже раскидал на одеяле целый пир. Две ещё тёплые, румяные маленькие пиццы из вагона с буфетом, пачка печенья в виде животных и две банки какого-то яркого газированного напитка. — Время завтракать как короли в изгнании! — объявил он, отламывая кусок пиццы с подозрительно обильным количеством сыра. — Питаемся исключительно тем, что вредно, но о, боги, как вкусно! Садись, твой выход, картёжник. Тэхен с некоторым сомнением посмотрел на пиццу, но желудок предательски заурчал. Он осторожно присел на край кровати и взял предложенный кусок. Это было далеко от изысканной кухни, к которой он привык, но было жирно, остро и невероятно вкусно. — Ну что, — Чонгук, с трудом проглотив огромный кусок, достал из кармана потрепанную колоду карт. — Готов к поражению? Правила знаешь, играем в «Пьяницу». Кто проиграл, тот получает щелбан. Согласны, ваше высочество? — Согласен, — Тэхен кивнул, стараясь сохранять серьёзность, хотя уголки его губ дёргались. — Но предупреждаю, меня учил играть чемпион страны по бриджу. — Охо-хо! — засвистел Чонгук, тасуя карты с преувеличенной ловкостью, будто готовился к шоу в Лас-Вегасе. — Бридж! Это же для снобов, а вот «Пьяница» — это игра для народа. Для простых и честных людей, как я. Ну, поехали! Он с размаху шлёпнул первую карту на одеяло между ними. Туз пик. Чонгук самодовольно ухмыльнулся. Тэхен выложил свою карту — десятку бубен. Чонгук забрал себе обе с победным кличем. Так началась их битва. Первые несколько конов выигрывал Чонгук, его азартные крики и громкий смех окутывали их купе, а может, и целый вагон. Но им было все равно. Тэхен терпеливо собирал карты, изучая манеру игры противника. Чонгук играл эмоционально, рискованно, делал неожиданные ходы. Тэхен же подошёл к делу с холодной расчётливостью, словно это была шахматная партия. Он запоминал карты, просчитывал вероятности. И вот, после очередного проигрыша, Чонгук с вызовом посмотрел на него. — Ну что, аристократ? Готов получить по заслугам? Наклоняйся! Тэхен скептически поднял бровь, но наклонил голову. Чонгук прицелился с преувеличенной серьёзностью, оттянул палец и щёлкнул его по лбу совсем слабо, скорее похлопал. — Первый щелбан отбыл! — провозгласил он. — Не стыдись, я щедрый победитель. Тэхен потер лоб, скрывая улыбку. Глупо, так по-детски глупо и чертовски весело. Игра продолжилась. И постепенно удача переметнулась на сторону Тэхена. Его стратегия начала приносить плоды. Он выиграл один кон, потом второй. — Эй, так не честно! — взвизгнул Чонгук, когда Тэхен забрал себе стопку карт с королём. — Ты же считаешь! — В правилах не сказано, что считать нельзя, — невозмутимо парировал Тэхен, и в его глазах впервые появился озорной, почти дерзкий огонёк. — Наклоняйся, — передразнил он попутчика. Чонгук комично вздохнул и склонил голову, зажмурившись. Тэхен замер. Он застыл, глядя на мощную, жилистую шею, на тёмные волосы, на смешное, готовое к удару лицо. Его собственная рука поднялась. Он оттянул палец и просто легонько, почти нежно, щёлкнул его по кончику носа, как ребенка. Чонгук открыл один глаз. — Это что было? Комар укусил? Или ты промахнул? — Я щедрый победитель, — снова с достоинством передразнил Тэхен, и на его лице расцвела самая что ни на есть настоящая, сияющая, немного хитрая улыбка. Чонгук рассмеялся, громко и от души. — Ладно-ладно, попался мне, интеллектуал! Но это только начало! Они продолжали играть, и щелбаны сыпались то на одного, то на другого, с каждым разом становясь всё более нелепыми и несерьёзными. Они смеялись так, что у Тэхена заболел живот, а слёзы текли по его щекам. Он не мог вспомнить, когда последний раз смеялся вот так, безудержно, забыв о всяком достоинстве. В какой-то момент, после особенно удачного хода Тэхена, Чонгук в сердцах швырнул карты в воздух. — Всё! Капитулирую! Мой мозг не приспособлен для такой изощрённой пытки! Ты победил. Официально объявляю тебя королём «Пьяницы» и главным щелбанщиком всего состава! Они сидели по разные стороны этой импровизированной игровой площадки, улыбаясь друг другу, запыхавшиеся, с раскрасневшимися лицами. — Знаешь, — сказал Чонгук, его смех постепенно стих, но в глазах осталось тёплое и доброе веселье. — Я, кажется, начинаю понимать твою золотую клетку. Если бы мне пришлось всё время быть вот таким… — он махнул рукой в свою сторону, — правильным, сдержанным, просчитывающим каждый шаг, я бы с ума сошёл. Это очень изматывает. Тэхен задумался, собирая разбросанные карты. Его улыбка потухла. — Не то, чтобы изматывает, скорее ты вечно чувствуешь пустоту. Просто перестаёшь чувствовать хорошее или плохое, всё становится ровным, однообразным и серым. Как будто на тебе постоянно надет скафандр, и до всего настоящего — рукой не достать. Он посмотрел на Чонгука, и его взгляд был прямым и открытым. — А вот так, как сейчас, все очень… очень… — он искал слово. — По-живому? — предложил Чонгук. — Да, — выдохнул Тэхен. — Очень по-живому. Они замолчали, слушая, как поезд мчит их вперёд. Барьер между ними был не просто разрушен, он был растёрт в порошок смехом, картами и дурацкими щелбанами. — Слушай, — Чонгук откашлялся, внезапно покраснев. — Насчёт вчерашнего, я, вообще-то, не всегда такой открытый. Не подумай ничего. Тэхен покачал головой. — Я ничего не думаю, наоборот, понимаю. Иногда проще сказать что-то незнакомцу в поезде, чем самым близким людям. — Именно! — оживился Чонгук. — Потому что они ждут от тебя чего-то определённого. А тут… — он махнул рукой, очерчивая пространство купе, — тут можно быть кем угодно. — Да, — снова согласился Тэхен. Он посмотрел на карты в своих руках, а потом перевёл взгляд на Чонгука. — Может, сыграем ещё? Только без щелбанов? — Ага, конечно, — фыркнул Чонгук, но его глаза смеялись. — Это пока без щелбанов. До первого моего выигрыша! Он взял колоду, и игра началась заново. Но теперь это было не соревнование, а просто повод сидеть вот так, друг напротив друга, в солнечном купе, и чувствовать эту новую, хрупкую и такую ценную связь, рождённую где-то между тьмой ночи и дурачеством утра. После карточной битвы и завтрака, состоявшего из запрещённой диетологами пищи, в купе воцарилась ленивая, сонная атмосфера. Чонгук включил музыку на колонке, но уже не громкую и агрессивную, а что-то мелодичное, с акустической гитарой. Он полулёжа смотрел в окно, отбивая ритм кроссовком. Тэхен снова уткнулся в свою книгу, но взгляд его скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. Он ловил себя на том, что считает дыхание Чонгука, подстраивается под него. Поезд снова начал замедлять ход, подходя к крупной станции. За окном замелькали высокие платформы, толпы людей. — О, это надолго, — оживился Чонгук, подходя к окну. — Техническая остановка, час точно есть. Давай прогуляемся? Разомнём ноги, сколько можно сидеть! Здесь, вроде, даже подземный переход есть, можно до другого выхода пройтись. Тэхен колебался. Большое скопление людей, шум, суета — всё это было из той жизни, от которой он сбежал. Которую он боялся. — Не бойся, — будто угадав его мысли, сказал Чонгук. — Мы просто пройдёмся, никто тебя здесь не знает. Ты просто парень в толпе. Его слова снова подействовали как заклинание. «Просто парень в толпе». Непривычная и головокружительная роскошь. — Хорошо, — согласился Тэхен, надевая кроссовки. На перроне их действительно поглотила волна звуков и запахов. Гул голосов, объявления из динамиков, запах жаренной еды и кофе. Чонгук, как опытный проводник, уверенно повёл его сквозь толпу к широкому лестничному спуску в подземный переход. Здесь было прохладнее и ещё громче. Звук умножался, отражаясь от кафельных стен. Торопливые шаги сотен людей сливались в сплошной гул, продавцы с лотками выкрикивали свои товары и пихали перед лицами. И прямо посреди этой суеты, у стены, стоял пожилой мужчина с аккордеоном. Он играл что-то бодрое, народное, и его пальцы порхали по клавишам с потрёпанным мастерством. Чонгук остановился, заслушавшись. Его лицо озарилось широкой улыбкой. — О, да это же… — он начал притопывать в такт, кивая головой. — Слышишь? Это же чистая радость! Тэхен посмотрел на музыканта, потом на Чонгука. Этот парень умел находить моменты счастья в самых неожиданных местах. В уродливом брелоке, в дешёвых пончиках, в старой музыке в гулком переходе. — Я не умею танцевать, — вдруг сказал Тэхен, хотя его ноги уже сами по себе начали перебирать в такт. — Да брось! — рассмеялся Чонгук. — Танцевать умеют все! Просто нужно перестать себя контролировать. Смотри! И он пошёл в пляс. Прямо там, в центре людского потока, наплевав на окружающих и их мнение. Его движения были небрежными, немного неуклюжими, но полными такой искренней, заразительной радости, что несколько прохожих обернулись и улыбнулись. Он кружился, притоптывал, щёлкал пальцами, ни на секунду не прекращая улыбаться Тэхену. — Давай же! — крикнул он над грохотом шагов и музыки. — Никто не смотрит! Это была ложь. Некоторые смотрели, но их взгляды были не осуждающими, а, скорее, вовлеченными. Кто-то улыбался, кто-то откровенно с них смеялся. Одна пожилая женщина с сумкой-тележкой даже притопнула в такт пару раз, проходя мимо. Тэхен чувствовал, как его щёки горят. Всё его существо кричало о том, что это неприлично, недопустимо, не по правилам его жизни. Но он смотрел на Чонгука, на его сияющее, прекрасное в своей простоте лицо, на его абсолютную, детскую свободу, и его собственные барьеры начали рушиться. Он сделал один неуверенный шаг. Потом другой. Подхватил ритм. Сначала он просто переминался с ноги на ногу, потом позволил себе качнуть плечами. А потом… потом музыка проникла внутрь, прямо в самое ядро, растопила лёд. Он закрыл глаза и просто позволил телу двигаться. Не изящно, не грациозно, как на тех бесконечных встречах и деловых вечеринках, а просто так, как хотелось. Он поднял руки, и позволил голове качнуться в такт. Открыв глаза он увидел, что Чонгук смотрит на него с таким восторгом, таким восхищением, будто он только что исполнил сложнейшую балетную партию. — Да! Вот так! — закричал Чонгук, подхватывая его за талию и закручивая в импровизированном вальсе посреди грязного пола. Они кружились, смеясь, спотыкаясь друг о друга, совершенно не попадая в такт аккордеону, но создавая свою собственную, безумную музыку из смеха и топота ног. Мир сузился до них двоих, до этого пузыря безумия и радости в самом сердце хаоса. Вдруг музыка смолкла и музыкант, улыбаясь их танцу, закончил играть, начав собирать монетки в футляр. Волшебство рассеялось. Они остановились, запыхавшиеся, с разгорячёнными лицами. Чонгук, не переставая улыбаться и не отпуская талию Тэхена, вытащил из кармана купюру и сунул её музыканту в руку. — Спасибо! Вы просто сделали наш день! Старик что-то буркнул в ответ и улыбнулся беззубым ртом. Толпа снова поглотила их, потекла дальше по своим делам. Чонгук схватил Тэхена за руку, уже твёрдо, уверенно, и повёл к выходу наверх. — Ну что? — спросил он, когда они снова оказались на свежем воздухе, и ветер остужал их разгорячённые лица. — Как ощущения, ваше высочество? Тэхен отдышался. Его сердце колотилось как сумасшедшее, но не от бега, а от восторга. — Я никогда… — он запнулся, не в силах подобрать слова. — Я знаю, — мягко сказал Чонгук. Его пальцы всё ещё сжимали запястье Тэхена. — Это называется «быть живым». Не забывай это чувство. Они стояли так несколько секунд, просто дыша друг другом и этим новым, головокружительным ощущением свободы. Пальцы Чонгука медленно разжались, скользнули по его коже и отпустили. Но ощущение от его прикосновения осталось, как ожог. Тёплый и обжигающий. — Пойдём обратно, — тихо сказал Чонгук. — А то опоздаем на наш поезд. Они молча пошли обратно к вагону, но теперь между ними витало нечто новое. Не просто понимание, а что-то более острое. Что-то, что заставляло кровь бежать быстрее и замирать сердце при случайном касании плечом. Но открывать эту потайную дверь никто не решался. Потому что рано. Потому что они просто соседи. Попутчики. Незнакомцы. Они вернулись в купе, и дверь захлопнулась, снова запирая их в своём маленьком и уютном мире. Обычные звуки — гудение колёс, скрип вагона — казались приглушёнными, как будто кто-то убавил громкость у всего мира, оставив только их двоих в центре. Чонгук первым нарушил тишину. Он намочил платок прохладной водой из бутылки, купленной в переходе, и повернулся к Тэхену. — Иди-ка сюда, — его голос звучал непривычно низко, почти ласково. — У тебя вся щека в пыли, наверное, когда мы кружились испачкался. Тэхен замер. Он мог бы сделать это сам, отстраниться, сохранить дистанцию. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто сидел, позволив Чонгуку приблизиться. Тот поднял руку с влажным платком и осторожно, с неожиданной нежностью, провёл им по его щеке, вдоль скулы. Движение было медленным, Тэхен не понял, в какой момент перестал дышать. Холодок воды заставил его вздрогнуть, но следом за ним пошло тепло от пальцев, едва касающихся кожи. — Вот, теперь лучше, — прошептал Чонгук, его глаза были прикованы к тому месту, которое он только что «очистил». Они находились так близко, что Тэхен чувствовал исходящее от парня тепло и запах кофе, свежего воздуха и чего-то неуловимого, чисто мужского, что-то присущее только Чонгуку. Платок вдруг упал на колени Тэхена, а рука так и осталась в воздухе, будто не решаясь сдвинуться. Тэхен поднял свой взгляд и встретился с его глазами. В них не было привычного озорного огонька, они были тёмными, серьёзными, почти что бушующими. В них читался тот же вопрос, тот же вихрь эмоций, что и в груди у Тэхена. — Чонгук… — имя сорвалось с его губ шёпотом, больше похожим на стон. Это, казалось, вывело Чонгука из ступора и он одернул руку, встав с его места. Он нервно провёл пальцами по своим волосам. — Кхм… Ладно. Теперь ты выглядишь лучше. Почти. — Он попытался пошутить, но голос снова подвёл его, сорвавшись на полуслове. Он отвернулся, делая вид, что что-то ищет в своём рюкзаке, но по напряжённым плечам Тэхен видел, что он так же взволнован. Солнце за окном начало клониться к горизонту, заливая купе густым, медовым светом. День подходил к концу. Их второй день. Время текло слишком быстро. — Смотри, — тихо сказал Тэхен, глядя в окно. — Закат. Чонгук обернулся. Небо полыхало алым и золотым, облака были похожи на растопленное железо и расплавленное золото. Этот ослепительный свет заливал всё купе, делая его волшебным и нереальным. Он окрашивал стенки в тёплые тона, ложился на их руки, на их лица. Чонгук молча снова сел рядом с ним так, что их плечи соприкоснулись. Они сидели в таком положении, заворожённые, наблюдая, как солнце медленно тонет в далёких холмах, окрашивая мир в багрянец. — Красиво, — наконец выдохнул Чонгук. Его голос был тихим и успокаивающим. — Кажется, будто весь мир горит и нет ничего, кроме этого огня. — Да, — согласился Тэхен. Он больше не смотрел на закат. Он смотрел на Чонгука. На то, как закатные лучи золотили его кожу, выделяя контур его губ, делали его глаза ещё глубже и темнее. Он был прекрасен. Грубый, настоящий, живой. И в этот момент Тэхен понял, что проиграл. Сдался без боя. Он медленно, словно предупреждая, что все еще есть время отодвинуться, положил голову Чонгуку на плечо. Он чувствовал, как мышцы под щекой сначала напряглись, а затем полностью расслабились. Чонгук не сказал ни слова. Он лишь наклонил голову, коснувшись виском его волос. Так они и сидели, в полной тишине, пока за окном не осталась лишь тонкая алая полоска на горизонте, а потом и она угасла, уступая место вечерней синеве. В купе стало темно, и только отблески от света в коридоре выхватывали их из мрака — две фигуры, слившиеся воедино у окна. Тэхен чувствовал каждый вздох Чонгука, каждое биение его сердца, отдававшееся у него в виске. Это был самый спокойный и самый правильный момент во всей его жизни. — Страшно? — тихо спросил Чонгук, его голос был глухим, вибрирующим в его груди. — Что именно? — так же тихо отозвался Тэхен, не двигаясь. — Что это закончится. Что поезд когда-нибудь остановится. Тэхен закрыл глаза. Да. Было страшно. Невыносимо страшно. — Не сейчас, — прошептал он. — Сейчас не думай об этом. Чонгук молча кивнул. Его рука поднялась, медленно, неуверенно, и легла на волосы Тэхена. Его пальцы погрузились в пряди и осторожно начали их перебирать. Это было нежнее любого прикосновения, которое Тэхен когда-либо получал. Первыми зажглись огни на каких-то далёких фермах, рассыпаясь по темноте, как жемчужины. Чонгук тяжело вздохнул. — Нам нужен свет, — сказал он, но не двигался. — Ещё минуту, — попросил Тэхен. — Ещё одну минуту вот так. И Чонгук дал ему эту минуту. И ещё одну. Они сидели в наступающих сумерках, и только их дыхание было мерой времени. Двое беглецов. Двое попутчиков, нашедших друг друга в самом неожиданном месте и в самое неожиданное время. И уже не желавших отпускать обретенное. Тьма за окном была уже абсолютной, бархатной и бездонной. Они всё ещё сидели на одной кровати, плечом к плечу, колени прижаты друг к другу, как будто боялись, что даже сантиметр расстояния нарушит хрупкое заклинание, повисшее между ними. Фонари, мелькавшие за окном, на секунду выхватывали из мрака профиль Чонгука, затем блеск глаз Тэхена, чтобы в следующее мгновение снова утопить их в темноте. Включить свет так и не поднялась рука. Свет означал бы возвращение к реальности, к тому, что они всё ещё в поезде, что завтра — конечная, а в темноте всё казалось возможным. В темноте можно было притвориться, что это их новый, постоянный мир. — Не проголодался? — первым нарушил тишину Чонгук, и его голос, низкий и немного хриплый, прозвучал необыкновенно громко. — Нет, — ответил Тэхен. И это была правда. Он был сыт. Сыт теплом его плеча, звуком его дыхания, тишиной, которая была громче любых слов. — Я тоже, — Чонгук вздохнул. Его пальцы, всё ещё перебирающие пряди Тэхена, замерли. — Жаль, а то у меня ещё есть стратегический запас лапши быстрого приготовления. Хотел произвести впечатление своим кулинарным мастерством. Тэхен фыркнул, и его смех прозвучал немного дрожаще. — В другой раз. — В другой раз, — согласился Чонгук, и в его голосе прозвучала та же нота горькой надежды. Он медленно убрал руку с его головы, и Тэхен почувствовал мгновенный холодок на месте его прикосновения. Но Чонгук не отошёл. Вместо этого, он опустил руку между ними, на одеяло, ладонью вверх. Молчаливое приглашение. Вопрос. Тэхен посмотрел на его руку, освещённую очередным пролетающим фонарём. Сильную, с длинными пальцами и проступающими венами. Руку, которая швыряла карты, танцевала в переходе, держала его за талию и приносила стаканчик с кофе. Руку, которая только что касалась его с такой нежностью, которую будет сложно забыть. Он медленно опустил свою руку сверху. Его тонкие, холодные пальцы коснулись тёплой кожи. Чонгук сжал их немедленно, крепко, уверенно, как будто ловил падающую звезду. Их пальцы сплелись в единый узел, лежащий на коленях Чонгука. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — тихо, почти шёпотом, признался Тэхен, глядя на их сплетённые руки. Сказать это вслух было страшно, как будто можно было сглазить и разрушить то, что они построили. — Я знаю, — так же тихо ответил Чонгук. Он большим пальцем начал водить по его костяшкам, медленные, успокаивающие круги. — Но оно не закончится. Не совсем. — Как? — в голосе Тэхена прозвучала отчаянная надежда. — Поезд остановится. Мы выйдем. И… всё. — Всё? — Чонгук повернулся к нему, и в полумраке Тэхен видел лишь смутный овал его лица и блеск глаз. — Ты действительно думаешь, что после всего этого мы просто махнём друг другу рукой и разойдёмся? После пончиков, щелбанов, танцев в переходе? После… этого? — Он сжал его руку ещё сильнее и поднял перед ним. — А что ещё? — голос Тэхена дрогнул. — У нас же договор. Никаких данных, никаких цифр. Никаких обещаний после конечной. — Чёрт с ним, с договором! — внезапно страстно выдохнул Чонгук. — Мы же его уже нарушили! Ты думаешь, это было про дружбу? Сидеть вот так? Держаться за руки? Это не дружба, Тэхен! Он умолк, снова переводя дух, будто испугавшись собственной прямоты. — Я не знаю, что это, — сдавленно сказал он тише. — Но это нечто большее. И я не могу просто… я не хочу это отпускать. Тэхен слушал, и каждое слово отзывалось в нём жгучим, болезненным эхом. Он чувствовал то же самое. Каждую секунду, с самого момента, как Чонгук протянул ему то дурацкое одеяло. — Но моя жизнь… твоя жизнь… они такие разные. У меня там обязанности. Хаос. Семья. — А у меня неопределённость и разгневанный отец-юрист, — парировал Чонгук. — И что? Мы же уже сбежали от этого один раз. Может, нам не нужно возвращаться? Может… может, нам сбежать вместе? По-настоящему? Давай? Он произнёс это с такой детской, отчаянной верой, что у Тэхена перехватило дыхание. Сбежать вместе. Куда? Зачем? Он не представлял, как это возможно. Его мир был клеткой, но клеткой из титана и золота. Из неё нельзя было просто выйти. За ним бы пришли. Нашли бы. Вернули бы. — Ты не понимаешь, — с болью в голосе прошептал Тэхен, отводя глаза. — Ты не знаешь, как устроена моя «клетка». У неё нет двери, Чонгук, ты можешь только выломать стену и будет война. — Так, может, стоит дать им отпор? — настойчиво прошептал Чонгук. Он придвинулся ещё ближе, и теперь Тэхен чувствовал его дыхание на своих губах. — Вдвоём? Я сильный, я могу быть твоей стеной или твоим щитом. Кем угодно для тебя, Тэхен. Это было так наивно, так невозможно и так чертовски красиво, что у Тэхена выступили слёзы на глазах. Он покачал головой, не в силах вымолвить слово. — Хорошо, — сдался Чонгук, его голос снова стал тихим и сломленным. — Тогда давай не будем думать о завтра. У нас есть сейчас, эта ночь и тьма за окном. И ты. И я. Давай просто будем здесь, прямо сейчас. И пусть весь мир подождёт. Он отпустил его руку, но только для того, чтобы обнять его за плечи и притянуть к себе. Тэхен не сопротивлялся. Он позволил себя прижать к его груди, уткнуться лицом в мягкую ткань его худи, вдохнуть его запах. Он обнял его в ответ, вцепившись пальцами в спину, будто боялся, что его вот-вот унесёт течением. Они сидели так, качаясь в такт движению поезда, два силуэта на фоне несущейся во тьме страны. Двое потерянных мальчиков, нашедших друг друга в самом неожиданном месте и желавших задержать время, хотя бы до самого рассвета. — Обещай мне одно, — тихо сказал Чонгук, его губы касались виска Тэхена. — Что? — голос Тэхена был приглушён тканью. — Что когда поезд остановится, то ты посмотришь на меня перед тем, как уйти. Посмотришь мне в глаза, чтобы я запомнил. Чтобы я знал, что это было реально. Тэхен сжал его ещё сильнее, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская слеза и впитывается в худи Чонгука. — Обещаю, — прошептал он. — Обещаю. Они так и не разошлись по местам. Они и не уснули по-настоящему, просто дремали, сидя в обнимку. Их дыхание синхронизировалось с мерным покачиванием вагона, иногда они просыпались от каждого особенно громкого скрипа или изменения ритма. Тэхен то и дело открывал глаза в панике, что проспал, что поезд уже стоит, а Чонгука нет. Но каждый раз его встречало нежное и надёжное присутствие, крепкие руки, которые не отпускали, и тихий шёпот: «Всё хорошо. Я здесь. Ещё рано». Но «рано» постепенно превратилось в «скоро». Ночь начала отступать. Тёмно-синее небо за окном стало светлеть, приобретая холодные, сиреневые и розовые оттенки. Тени в купе стали чёткими, обрели очертания. Пришло время, которое они так отчаянно пытались оттянуть. Первым зашевелился Чонгук. Он осторожно высвободился из объятий Тэхена, и холодок, хлынувший на его место, был подобен физической боли. — Скоро, — его голос был хриплым от бессонницы и тишины. Тэхен лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Ком в горле был таким огромным, что, казалось, перекрывал кислород. Он смотрел, как Чонгук молча собирает свои вещи, засовывает в рюкзак тот самый плед и смятые стаканчики из-под кофе, чтобы выбросить на вокзале. Каждое движение было медленным, точёным, будто он тоже пытался растянуть эти последние мгновения. Сам Тэхен не двигался. Он чувствовал себя парализованным, наблюдающим за тем, как уходит самое настоящее, что случилось с ним за всю жизнь. — Вот, — Чонгук протянул ему тот самый уродливый пластиковый брелок-череп. — Не забудь. Твой трофей. Тэхен взял его. Пластик был холодным. Он сжал его в кулаке так сильно, что края впились в ладонь. — Спасибо, — прошептал он. Чонгук сел напротив него, на своё место. Барьер из прохода снова лежал между ними, но теперь он казался непреодолимым, как пропасть. Они сидели и смотрели друг на друга при холодном свете наступающего утра. Никаких прикосновений. Только взгляды, в которых было всё — вся боль, вся нежность, всё отчаяние прошедшей ночи. За окном поплыли первые признаки цивилизации — одинокие дома, затем пригороды, гаражи, склады. Скорость поезда начала неумолимо падать. — Тэхен, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал твёрдо, хотя в глазах стояла буря. — Что бы ни случилось там, помни все, что было тут. Помни пончики, щелбаны, помни, как ты танцевал. Ты можешь быть свободным, ты уже был им. Никто не может отнять это у тебя. Тэхен кивнул, сжав губы, чтобы не расплакаться. Он хотел сказать что-то в ответ. Сказать, что Чонгук был самым удивительным человеком, которого он встречал, что эти три дня перевернули его мир и отпускать его не хочется. Но слова застревали в горле, превращаясь в немое отчаяние. Поезд с громким скрежетом и шипением затормозил, подъезжая к платформе конечной станции. Зазвучали последние объявления по громкой связи. Они оба встали одновременно, как по команде. Дверь купе была ещё закрыта. Они стояли лицом к лицу в тесном пространстве, дыша одним и тем же воздухом, наполненным горечью прощания. — Ну вот и всё, — глупо произнёс Чонгук. — Всё, — эхом отозвался Тэхен. Он посмотрел на него, как и обещал ночью. Впитал в себя каждую черту его лица — тёмные, сейчас такие серьёзные глаза, пухлые губы, упрямый подбородок. Он хотел запомнить его навсегда. Чонгук смотрел на него с той же жаждой, с тем же немым вопросом и болью. Он протянул руку, и на секунду Тэхен подумал, что он снова обнимет его. Но Чонгук лишь сжал его плечо, быстро, и это прикосновение было таким горьким и неоконченным, что Тэхен едва не вскрикнул. Хотелось кинуться в объятия, прижать его к себе и не отпускать. Никогда. — Будь счастлив, — выдохнул Чонгук. Его глаза блестели. — Пожалуйста, Тэхен, просто будь счастлив. Дверь купе с лязгом отъехала. На пороге стояла проводница с подушками в руках. — Конечная, джентельмены, — бодро сказала она, не глядя на них. Их время вышло. Чонгук вздохнул, перекинул рюкзак на плечо и, не оглядываясь, шагнул в коридор и растворился в толпе выходящих пассажиров. Тэхен застыл на месте, словно вкопанный. Он слышал, как где-то там, снаружи, звучит его смех, каким он смеялся вчера. Или это ему показалось? Что теперь являлось реальностью, он не понимал. Медленно, как во сне, Тэхен вышел из купе и поплелся к выходу из вокзала. Солнце било в глаза, оно было уже ярким и тёплым. Воздух пах морем, солью и свободой, которую он теперь не мог принять. Не мог принять без него. На перроне он остановился, озираясь. И увидел отдаляющийся силуэт Чонгука, он шёл твёрдой, быстрой походкой, не оглядываясь, к выходу со станции. Его силуэт уменьшался с каждым шагом. Тэхен стоял и смотрел ему вслед, сжимая в кармане тот дурацкий брелок. Он смотрел, пока парень не слился с толпой, не превратился в точку, а потом и вовсе не исчез из виду. Хотелось кинуться все вещи и побежать к нему, сказать, что он согласен на всё что угодно, лишь бы это было с ним. Лишь бы он был рядом. Он обернулся, прикидывая в голове дальнейший план действий. Нужно начать жить. Жить так, как сказал Чонгук. Но, подняв взгляд, он увидел, как с другой стороны платформы стоял чёрный автомобиль с тонированными стёклами. Возле него стоял человек в костюме, его лицо было каменным и невозмутимым. Это конец. Клетка ждала. Тэхен сделал глубокий вдох, пахнущий морем и тоской, и медленно пошёл навстречу своей старой жизни. С новым грузом в душе и холодным пластиковым черепком в кармане, который жёг ему кожу, как раскалённое железо. Он сдался. Сдался, не выполнив обещания, данное незнакомцу, который так глубоко и навсегда остался в сердце.

***

Недели растянулись в месяцы. Серые, бесконечные, как дождь за окном лимузина. Тэхен вернулся. Он не сбежал на этот раз. Он прошёл через огонь и медные трубы семейного скандала, через ледяное молчание отца и слёзы матери. Он согласился. Не на свадьбу, нет, та идея, к всеобщему удивлению, тихо сгинула в архивах после его демонстративного побега. Он согласился на другое — возглавить один из удалённых филиалов семейного холдинга, далеко от столицы, в том самом тихом, сонном приморском городке, где его главной задачей было не провалить всё к чертям и хотя бы выйти в ноль. Это была всё та же клетка, просто с другим видом из окна. Вид был на море. То самое море, которое он должен был увидеть с ним. Он стал призраком в собственном теле. Ходил на встречи, подписывал бумаги, говорил заученные слова. Но внутри была лишь пустота, густая и тягучая, как смола. По ночам он доставал тот уродливый брелок-череп и держал его в руке, пока пластик не согревался от тепла его ладони. Это был его талисман, его доказательство того, что эти три дня не приснились. Он был свободным. Тэхен пытался искать. Безумно, отчаянно, в перерывах между деловыми обедами пробивая через знакомых имя «Чонгук». Но Корея была слишком большой, а имя — слишком распространённым. Это было как искать иголку в стоге сена, не зная даже приблизительно, как эта иголка выглядит. Он знал только его глаза, его смех, его душу. А этого, как оказалось, было недостаточно для поисковых систем и баз данных. За эти полгода он приучил себя ходить в одну и ту же кофейню возле своего офиса. Небольшую, уютную, с террасой, выходящей на набережную. Он брал один и тот же напиток, невероятно сладкий латте с сиропом, и садился за один и тот же столик у окна. Эта была его маленькая традиция, его способ чувствовать связь с тем, кто научил его находить радость в мелочах. И вот в одно ничем не примечательное утро, когда дождь наконец прекратился и солнце робко пробивалось сквозь облака, он зашёл туда, как всегда. Сделал заказ и повернулся к своему столику. И замер. Сердце остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке, ударившись о рёбра так, что перехватило дыхание. За его столиком, у окна, сидел какой-то мужчина, спиной к нему. Широкие плечи были обтянуты чёрной кожаной курткой, потёртой на сгибах и отливающей на солнце матовым блеском. Из-под рукавов виднелись детали татуировок: переплетение чёрных линий, якорь, летящая птица, уходящие под ткань. Его джинсы были искусно порваны на коленях, а рядом, на стуле, лежал массивный чёрный шлем с забралом, на котором отражались блики света. Его стрижка была короткой, бритой с висков, что лишь подчеркивало сильный, волевой профиль. И когда он повернул голову, чтобы взять салфетку, Тэхен увидел то, что заставило его сердце остановиться на второй раз: в его брови поблескивал маленький серебряный пирсинг, а на пухлой нижней губе — тонкое серебряное колечко. Он был поглощён чтением чего-то в своём телефоне, его пальцы в чёрных кожаных полу-перчатках листали экран. Тэхен не дышал. Это не мог быть он. Это была просто игра воображения, жестокий трюк его измученной психики. Он же видел эти плечи в своих снах. Этот новый, дерзкий, опасный образ… Это… Бариста протянула ему стаканчик с латте. — Ваш заказ, господин Ким. Мужчина у столика зашевелился. Услышав разговор, он обернулся, чтобы бросить беглый взгляд на того, кого так назвали. Время остановилось. Звуки кофейни, шипение кофемашины, приглушённые разговоры, лёгкая музыка, все они ушли в никуда. Весь мир сузился до одного единственного лица. Большие, тёмные глаза, подведённые едва заметной дымкой. Пухлые губы, приоткрытые от лёгкого удивления. Изумление. Неверие. Шок. И татуировка — маленькая стрела, выходящая из-за мочки уха и теряющаяся в коротко стриженных волосах. Это был он. Чонгук. Он выглядел другим. Повзрослевшим. Опасным. Преображённым. В его позе была уверенность хищника, которой не было раньше, но эти глаза… они были всё теми же. И в них сейчас отражался точно такой же шок, такая же буря эмоций, что и в груди у Тэхена. Он медленно поднялся. Его телефон со стуком упал на стол, но он не обратил на это никакого внимания. Кожаная куртка скрипнула при движении. — Тэ… Тэхен? — его голос. О, Боже, его голос. Немного грубее, хриплее, но тот самый. Тот, что рассказывал ему ночью стихи из его же души. Тэхен не мог пошевелиться. Он боялся, что если моргнёт, видение исчезнет. — Чонгук? — его собственный голос прозвучал хрипло, едва слышно. Они стояли так, посреди кофейни, смотря друг на друга, как призраки, явившиеся из прошлого, которое казалось другой жизнью. Элегантный мужчина в идеально сидящем костюме и байкер в косухе и рваных джинсах. Первым очнулся Чонгук. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, сокращая расстояние между ними. Он приближался, не сводя с него глаз, будто проверяя, не мираж ли это. Его кованые берцы гулко стучали по кафельному полу. — Это правда ты? — он прошептал, уже совсем близко. От него пахло кожей, бензином и дорогим кофе. — Я не сплю? Тэхен отрицательно качнул головой. Ком в горле не давал ему говорить. Его взгляд скользнул по пирсингу на его губе, и ему дико захотелось прикоснуться к нему, проверить, настоящий ли он. — Я… я искал тебя, — выдохнул Тэхен наконец. — Всё это время, я везде искал тебя. Слёзы выступили на глазах у Чонгука. Удивительно, с виду такой дерзкий и грубый, но влажные глаза сделали из его на секунду потерянного олененка. Он растерянно смахнул их тыльной стороной ладони в перчатке, нервно рассмеявшись. Звук был хриплым и срывающимся. — Чёрт, — прошептал он. — Я тоже. Я думал, ты просто исчез. Как сон. Самый красивый и дорогой сон. Он был прямо перед ним теперь. Так близко, что Тэхен мог видеть каждую чёрточку татуировок на его шее. — Ты здесь… что ты здесь делаешь? — спросил Чонгук, его взгляд скользнул по дорогому костюму Тэхена, но без осуждения, лишь с любопытством и лёгкой ухмылкой, тронувшей его губу с колечком. — Работаю, — коротко ответил Тэхен. Его рука сама потянулась, почти против его воли, и коснулась кожаного рукава Чонгука. Материал был жёстким, но тёплым от тела под ним. Реальным. — А ты? Ты… Ты как здесь оказался? И… что это? — он кивнул на его новый образ. Чонгук фыркнул, и пирсинг на его губе подрагивал. — Это я. Настоящий. Тот, кем я всегда хотел быть, но боялся, — он снова смахнул предательскую слезу и улыбнулся, и это была та самая, солнечная и сияющая улыбка, которая переворачивала весь мир, теперь обрамлённая сталью и кожей. — Я открыл здесь своё дело. Студию тату и пирсинга. Иногда фотографирую, в основном море и байкеров. — Он пожал плечами, смотря на него с немым вопросом, с надеждой, которая заставляла его глаза сиять. — Я в конце концов послушал море. Оно сказало мне остаться здесь и перестать бояться быть собой. Они смотрели друг на друга, и весь их невысказанный путь, вся тоска, вся боль таяли в этом взгляде, превращаясь в невероятное, головокружительное облегчение. Они были такими разными. И такими одинаковыми. — Твой кофе остывает, — тихо сказал Чонгук, кивая на стаканчик в руке Тэхена. — Наплевать, — прошептал Тэхен. И тогда Чонгук снял перчатку. Его пальцы были украшены массивными серебряными кольцами. Он медленно провёл обнажёнными пальцами по его щеке — точь-в-точь как тогда, в купе, платком. Это прикосновение было электрическим и невероятно нежным одновременно. Оно прожигало кожу, добиралось до самого сердца. — Ты сдержал обещание тогда, — сказал Чонгук, его голос дрожал. — Ты посмотрел мне в глаза и я запомнил. Каждый день. Каждую секунду. Запомнил каждую твою черту лица. Тэхен наклонился, прижавшись щекой к его ладони, чувствуя холод металла колец на своей коже. Он закрыл глаза. Это было возвращение домой, после долгого, холодного и одинокого пути. Домой к другому, новому, настоящему Чонгуку. — Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже смотрел. Они стояли так, не беспокоясь о любопытных взглядах, об упавшем телефоне, об остывающем кофе. Два пазла, двух разных миров, потерянных во времени и пространстве, нашедших друг друга вопреки всему. — Может… — начал Чонгук, и в его голосе снова зазвучала та самая, мальчишеская надежда, такая знакомая и такая новая теперь, в обрамлении этого бунтарского имиджа. Он обвёл рукой их обоих. — Может, на этот раз мы начнём всё сначала? Уже без рельс и расписаний. Тэхен открыл глаза. Он видел перед собой не беглеца в поезде, а мужчину, который нашёл в себе силы стать тем, кем он всегда хотел. Сильного. Свободного. И он улыбнулся. Впервые за долгое время, по-настоящему. — Да, — сказал он. — Да, давай начнём сначала, со всеми татуировками и пирсингом. Чонгук рассмеялся, и этот смех был громким, счастливым и таким знакомым, что слёзы снова навернулись на глаза Тэхена. Он не смог больше сдерживаться. Его рука сама потянулась, и он коснулся пальцами серебряного колечка на его губе. — Настоящий, — прошептал он, и это было и утверждением, и вопросом. В ответ Чонгук наклонился. Его дыхание смешалось с дыханием Тэхена. Он медленно, давая тому последний шанс отступить, прикоснулся губами к его губам. Пирсинг оказался холодным и твёрдым, а сами губы обжигающе горячими и мягкими. Это был не нежный поцелуй, это было столкновение. Полгода тоски, шесть месяцев отчаяния, двадцать шесть недель надежды выплеснулись в этом одном прикосновении. Тэхен вцепился пальцами в кожаную куртку, притягивая его ближе, отвечая на поцелуй с той же яростью, с той же страстью. Он чувствовал его вкус, металл, кофе и что-то неуловимо родное, что было просто Чонгуком. Мир перевернулся, сузился до точки соприкосновения их губ, до стука их сердец, заглушавшего всё вокруг. Они стояли, забыв о времени и месте, просто жадно обнимая друг друга, как будто пытались наверстать всё потерянное время за один бесконечный поцелуй. Они разомкнули объятия только тогда, когда у них перехватило дыхание. Стояли, лоб в лоб, запыхавшиеся, с разгорячёнными лицами. — Я нашёл тебя, — выдохнул Чонгук, его голос был хриплым от страсти и эмоций. — Я, чёрт возьми, наконец нашёл тебя. Тэхен ничего не ответил. Он просто притянул его к себе снова, пряча лицо в его кожаном плече, вдыхая его запах, чувствуя под щекой твёрдые заклёпки на куртке. Он был дома. И за окном кофейни ярко светило солнце, а где-то на стоянке, может быть, стоял мотоцикл Чонгука. Их море. Их начало. Их новая, настоящая история