Белая глина

Воздух в купальне был густым и влажным; он пах сандалом, шафраном и розовой водой. Дрожащее пламя масляных ламп отбрасывало кривые тени, а над внутренним двором висел месяц, белый и повернутый совсем не в ту же сторону, что дома. Кричали ночные птицы; где-то далеко лаяла собака. Амала сидела в низкой деревянной купели, подтянув колени к груди. Вода, блестящая от масел, ласково плескалась о кожу, оставляя на ней пахнущую кардамоном пленку. Амрит стоял на коленях позади нее и с непривычной нежностью омывал ее спину, плечи, руки — так тщательно, как будто хотел вместе с пылью смыть все страхи и сомнения. Его лицо в зеркале напротив казалось застывшей маской жреца, выучившего ритуал раньше, чем алфавит. Только вот в тишине, нарушаемой лишь плеском воды, Амала слышала его дыхание: оно было чуть глубже, чуть размереннее, чем обычно. Сердце в его горячей, почти безволосой груди, к которой она прижималась спиной, наоборот, билось быстрее; даже быстрее, чем когда он, сладко дыша ей в шею, касался ее груди под чоли. — Ты волнуешься? — спросила она, наблюдая за его отражением. — Нет, — его голос прозвучал ровно. Он задумчиво провел мокрой губкой по ее ключице. — Для этого момента я был рожден. Для этого момента ты была рождена. Все предопределено. В этом нет места волнению, есть лишь… ожидание исполнения. Амрит Дубей, наследник рода Дубеев, главный жрец Калигхата, всегда говорил уверенно, потому что Дубей должен был говорить уверенно. Но Амала чувствовала легкую дрожь в его пальцах, когда он отводил мокрые пряди с ее шеи, видела, как мышцы его челюсти непроизвольно напрягаются, когда он заставлял себя дышать ровнее. Амрит волновался точно так же, как и она сама. Только, в отличие от Амалы, он бы скорее умер, чем признался в том, что волнуется перед самой главной ночью в их жизни, после которой с немалой вероятностью наступит конец света.

***

Ранее, утром того же дня Утро в Бенгале не имело пастельной бледности английской природы. Зелень была яркой и пышной, как праздничное сари; солнечный свет цвета меда с апельсиновой цедрой заливал кухню, окрашивая все в радостный оранжевый – и кухню, и стол, засыпанный мукой, и Амалу, которая не потрудилась надеть ничего кроме трусиков даже ради приличия. Амала сняла с вареной картофелины последнюю полоску кожуры и бросила ее в миску, дуя на пальцы. Картофель следовало бы остудить, но она была такая голодная, что, казалось, подождешь еще хотя бы минуту — и отправишься прямиком к Рэйтану, пополнять армию бхутов. Разминать картофелину кулаком, впрочем, было уже проще – внешняя сторона ладони была менее чувствительной, чем внутренняя, да и картофелина за время чистки успела остыть. Амрит стоял в дверном проеме, оперевшись плечом о косяк, и наблюдал за ней. Даже в мятом дхоти, небрежно намотанном на бедра, с растрепанными волосами и помятым со сна лицом, он выглядел как самый красивый манекенщик Парижа. Но Амала, конечно, ему бы об этом не сказала, иначе он бы никогда не перестал задирать нос; а, справедливости ради, Дубей и так задирал нос слишком часто. Некоторое время он смотрел за тем, как Амала мнет картошку, смаргивая, как озадаченная сова, пока не решился задать вопрос. — Что ты делаешь? — его голос все еще был хриплым от сна. Амала перекинула волосы через плечо и наконец-то посмотрела на него не краем глаза, а по-настоящему. Никто и никогда не вызывал у нее таких сильных чувств, как Амрит, особенно когда ей хотелось укусить его в совершенную золотистую щеку, чтобы он весь сморщился от боли и наконец-то перестал спорить. Все же, иногда смотреть на него было так же больно, как на солнце, до того он был хорош. — Алу паратху делаю. Картошку мну. Она показала ладонью на миску с размятой картофелиной и облизнула костяшки пальцев. Амрит приблизился, его босые ступни бесшумно ступали по полу. Он заглянул в миску с таким видом, словно там лежал артефакт с другой планеты. — То есть это потом станет паратхой? Пока что это выглядит как белая глина. Но пахнет хорошо. — Ты что, никогда не видел, как готовят? Не заходил на кухню? — удивилась Амала. — На кухню входят, чтобы отдать распоряжения повару, — он слегка нахмурился. Амала закатила глаза. —Что ж, сегодня твой счастливый день. Помой руки, и я покажу тебе, как я буду ее готовить. Он повиновался с видом человека, соглашающегося на странный, но увлекательный ритуал. Амала всыпала в другую миску муку, добавила воды и соли и принялась месить тесто. Амрит наблюдал за ней с плохо скрытым любопытством. Амала раскатала два кружка теста, положила на один начинку и показала ему, как защипнуть и раскатать, чтобы лепешка получилась тонкой. — Теперь твоя очередь, — она протянула ему скалку. Амрит взял скалку с видом полководца, принимающего священный жезл. Его первые попытки были неуклюжими — тесто рвалось, начинка вылезала. Это заставило его скривиться. — В этом всем есть что-то неправильное, — сказал он с легким раздражением. — О да, тут много чего неправильного… — начала было Амала, но Амрит ее перебил: — Да. Начиная с того, что оно не повинуется моей воле. Амала вскинула брови, но вовремя увидела, как смеются его глаза. Он же почти ее ровесник, вспомнила она. Думать об Амрите как о ровеснике было намного приятнее, чем пытаться понять надменного жреца Калигхата, который поначалу даже не хотел с ней разговаривать. «Это была моя стратегия соблазнения», — напыщенно объяснил он ей потом. «Так себе стратегия», — фыркнула Амала. «Это еще почему?» «Потому что я решила, что ты меня ненавидишь и хочешь принести в жертву». Амала важно наклонилась над столом, изучая сделанного Амритом уродца. В этот момент его нос коснулся ее плеча, пальцы прошлись по руке, вплелись между ее пальцев. В животе у нее что-то сладко вздрогнуло, разливаясь теплом. Она чувствовала его, чувствовала через тонкую ткань дхоти, чувствовала его нетерпение. — Ты вся в муке, — прошептал он. — Это ты меня испачкал, — Амала повернула голову, и их губы встретились.

***

Потолок плавал в дымке, как отражение в воде. Два тела, одно на другом, дышали в унисон: кожа к коже, плоть к плоти, пьянящий запах желания поверх благопристойности сандалового масла. Амала лежала на Амрите, прижавшись щекой к его щеке, пока его руки скользили по ее груди, животу — легкие, почти невесомые прикосновения, как поцелуи облачка. Он провел ладонью по ее бедру и раздвинул ее ноги шире, устроив ее удобнее на своих ногах, раздвинутых и согнутых в коленях. Она издала тихий, сдавленный звук: не протест, но просьбу — не останавливайся. Его пальцы нашли ее вульву и принялись исследовать ее, нежно, почти задумчиво, будто проверяя спелость фрукта. Он не торопился: мял в ладони, как спелый манго, чуть-чуть растирал, чтобы вызвать реакцию, трогал кончиками пальцев и прижимал бугорком у большого пальца руки, вызывая бессознательную реакцию тела — выгнуться, открыться, отдаться. Амала зажмурилась, сжала свои груди в ладонях; дышать ей удавалось только рывками. Это не было похоже на секс, это вообще ни на что не было похоже — более интимное, мучительное в своей неполноте, невозможности почувствовать друг друга до конца. Амрит растягивал момент, растягивал ее возбуждение, зная точно, куда нажать, чтобы заставить Амалу стонать, но он не смог долго удерживать ее на грани. Волна накатила изнутри, глубокая, бесконечно сладкая, заставив ее забиться на нем, беззвучно хватая ртом воздух, но Амрит не дал ей передышки: он схватил ее под грудь, движения его руки стали резкими, требовательными, заставляя ее содрогаться от наслаждения снова и снова, пока ее тело обмякло окончательно, становясь тяжелым и безвольным. Она полностью откинулась Амриту на плечи, позволяя ему покрыть себя поцелуями, пытаясь отдышаться, успокоиться… Пока на пришла ее очередь. Она медленно, как во сне, поползла по нему вверх, пока их лица не оказались на одном уровне. Ее грудь скользила по его груди, живот по животу; трение кожи о кожу, покрытую тонкой пленкой пота, было чувствительным, почти болезненным, особенно там, внизу, где он был таким горячим и таким воспаленным от затянувшейся эрекции. Амала смотрела ему в глаза; ее бедра двигались в том же гипнотическом ритме, что и его пальцы минуту назад, но это была не месть, это была кармическая справедливость. Амрит не пытался ее остановить. Его руки впились в ее бедра, но управлять ему не удалось, оставалось только держаться; его взгляд стал стеклянным, потерянным внутри самого себя, беззащитным перед надвигающимся штормом. Он резко вдохнул, его тело на мгновение окаменело под ней, дернулось будто от судороги. Между ними стало тепло и липко, но не остановился сразу и пережил еще несколько похожих судорог, которые проходили через его тело, словно электрический ток. Влаги между ними стало еще больше, она почувствовала его запах — соленый, как водоросли и, одновременно, белковый, как разбитое яйцо. Она рухнула на него, смешав его семя с потом на своих животе и груди. Воздух был густым от желания, от невозможности получить наслаждение обычным способом, но был в нем и восторг от того, как далеко они смогли зайти, не нарушив правил. — До майтхуны, — прошептал Амрит хрипло, запуская Амале пальцы в волосы. Она кивнула, едва дыша. Амрит обессилено перекатил голову на подушку, он смотрел в потолок взглядом человека, который увидел Бога. Впрочем, Амрит и так виделся с богами почти каждый день, но в этот раз на его лице играли отсветы тайн мироздания. Амала испытала мстительное желание спросить его, так ли хорошо ему было с его девадаси, но это бы значило, что они начнут спорить; а спорить Амрит мог до бесконечности. — Хорошо, — наконец сказал он, облизывая губы, как будто продолжая прерванный разговор. — Я подумал над тем, что ты говорила о равноправии. Я решил: равные права — это немыслимо. Амала приподнялась на локте, отбрасывая волосы с лица. — Что ты сейчас сказал, Дубей?.. — Ты слышала. Абсолютный минимум, на который я могу согласиться, — продолжил он с той же невозмутимой, и от того особенно смешливой серьезностью, — это матриархат.