Симуляция

      Полосы света — ядовито-синие, кислотно-розовые, мерцающе-золотые — пробиваются сквозь щели жалюзи, рассекая полумрак комнаты. Они лежат на голом бетоне пола, скользят по полированному алюминию консоли, пересекают оголенные торсы мужчин на кровати.       Изуку лежит на спине, глаза открыты, смотря в темноту потолка. Глухой, низкочастотный гудок грузового дирижабля проникает сквозь стекло. Вибрация от пролетающего где-то маглева отдается в костях через сталь каркаса здания. Ритмичный, навязчивый гул сменяющихся голограмм с соседнего небоскреба заполняет паузы. Под кожей на висках тонкие нейроимпланты издают едва уловимое тепло, синхронизируясь с ритмами города.       Воздух в комнате холодный, пахнет озоном, металлом и едва уловимыми нотами чайного дерева.       Изуку поворачивает голову на подушке. В полуметре от него спит Шото. Длинные волосы — сплав белого и красного — раскиданы по подушке, как разлитая краска. Полоса неонового синего света пересекает его лицо, освещая резкую линию скулы и закрытые веки. Свет скользит по идеально ровной коже вокруг левого глаза — безупречной синтетической замене, неотличимой визуально от настоящей. Но Изуку знает каждую молекулу ожога, что скрыт под ней. Дыхание Шото ровное, глубокое. Одна рука закинута за голову, обнажая гладкую кожу подмышки, длинную линию бока. Простыня сползает до талии, открывая паутину матово-белых и свежих розовых шрамов на его теле.       Изуку медленно, почти не дыша, протягивает правую руку — матовый черный полимер и титан ловят блики неонового света; сервоприводы издают тихий, почти неслышимый гул. Кончиками искусственных пальцев, откалиброванных на сверхчувствительность, он касается пряди белых волос Шото. Шелк. Чистый, холодный шелк. Он приподнимает прядь, подносит к лицу. Запах чайного дерева становится гуще, смешивается с теплым, сонным ароматом кожи.       Пальцы скользят с волос на плечо Шото. Кожа под ними прохладная, гладкая, как отполированный камень. Под ней чувствуется твердая, упругая мышца. Правая сторона тела Шото излучает едва уловимое, сонное тепло, словно тлеющий уголь.       Шото вздыхает во сне. Его рука шевелится, длинные ресницы дрожат. Изуку замирает, но Шото не просыпается. Он лишь поворачивается на бок, лицом к Изуку, и его черты утопают в тени. Только губы, полные, с едва заметной асимметрией, освещены розовым неоном. Они кажутся мягкими.       Кончики пальцев Шото, холодные, скользят во сне по старому, уродливому шраму на ребре Изуку. Прикосновение легкое, как дуновение, но по коже Изуку бегут мурашки.       Изуку закрывает глаза. Холод пальцев на его шраме. Шелк волос на щеке. Гул города. Запах Шото.       За окном снова проносится маглев; стекло дрожит. Шото вздрагивает во сне. Его губы, влажные, приоткрытые, беззвучно шевелятся. Изуку видит блеск слюны на нижней губе, розовый от отражения неона.       Другая рука Изуку, левая, живая, сжимает край простыни. Ткань грубая, прохладная. Он медленно, позвонок за позвонком, приподнимается на локте. Его тень падает на лицо Шото, скрывая его от раздражающего света. Тот вздыхает глубже, и морщинка на его переносице разглаживается.       Изуку опускает голову. Его губы почти касаются виска Шото, чуть ниже безупречной синтетической кожи. Он не целует — просто чувствует кожу. Чистый запах чайного дерева, смешанный с потом и легким, едва уловимым запахом озона — след недавней работы.       Шото шевелится. Его веки, дрогнув, приоткрывается. Радужки, гетерохромные — серая и темно-синяя — мутные ото сна. Они фокусируется на лице Изуку, висящем в сантиметрах от него.       Он не отстраняется. Не удивляется. Его холодные пальцы на ребре Изуку не исчезают. Они лишь слегка надавливают, ощущая шрам, его текстуру, его историю.       — Ты не спишь, — произносит Шото. Его голос низкий, хриплый от сна, скрипучий.       Изуку не отвечает. Он проводит рукой по его волосам, отводя их с лица. Пальцы цепляются за шелковистые пряди.       Шото прикрывает глаза снова, поворачивая голову, чтобы его щека легла на внутреннюю сторону запястья Изуку, на гладкий черный полимер. Его дыхание становится горячее на искусственной коже.       — Свет мешает, — бормочет он в сонном полубреду.       Изуку молча дотягивается до панели на стене рядом с кроватью, касается сенсора. С легким шипящим звуком жалюзи медленно смыкаются, отсекая назойливые полосы неона. Комната погружается в почти полную темноту, нарушаемую лишь слабым свечением энергосберегающих режимов многочисленных устройств.       В темноте все чувства обостряются: запах Шото становится гуще, насыщенней; слышно каждое движение простыни, каждый вдох; тепло его тела становится осязаемым пятном в прохладном воздухе комнаты.       Холодные пальцы Шото соскальзывают с ребра Изуку. Вместо них на шею Изуку ложится ладонь. Прохладная, тяжелая, живая. Большой палец проводит по линии челюсти, нащупывает пульс, бьющийся часто и неровно.       Изуку наклоняется ниже, его лоб касается лба Шото. Кожа прохладная. Он чувствует, как ресницы Шото щекочут его веки.       Он не знает, кто начинает движение первым. Возможно, он. Возможно, Шото. Их губы встречаются в темноте.       Губы Шото прохладные, чуть сухие. На вкус — слабая горчинка зеленого чая и что-то неуловимое, чисто его, металлическое и теплое. Изуку ощущает легкое головокружение. Его живая рука сжимает плечо Шото, пальцы впиваются в мышцу.       Шото отвечает на давление. Его губы размыкаются. Язык, обжигающе горячий по контрасту с прохладой губ, касается языка Изуку. Вкус становится интенсивнее, глубже. Ладонь на шее Изуку сжимается, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между ними.       Они дышат в унисон, воздух горячеет. Простыня сползает окончательно. Голое тело Шото прижимается к телу Изуку. Гладкая, прохладная кожа — к коже, покрытой сетью шрамов и тонкой пленкой пота. Грубая, живая рука Изуку скользит по его спине, ощущая под пальцами рельеф мышц, хребет позвоночника, жесткие края старых шрамов. Его протез лежит неподвижно на простыне, пальцы слегка согнуты.       Шото перекатывается на него, его вес — твердый, реальный, — прижимает к матрасу. Длинные волосы Шото падают на лицо Изуку, как занавес, пахнущий чайным деревом и ночью. Изуку вдыхает этот запах, погружаясь в него.       Вдали, под ними, гудит и поет своим металлическим голосом город, который никогда не спит. Но здесь, в темноте, за закрытыми жалюзи, существует только этот островок — тепло двух тел, сплетение конечностей, вкус друг друга на губах и тихий, прерывистый стон, который вырывается из груди Изуку, когда холодные пальцы Шото находят свою цель на его горячей коже.

***

      Тишину разрывает резкий щелчок магнитного замка; дверь запирается с тихим, но окончательным шипящим звуком.       Изуку вздрагивает, открывая глаза. Он поворачивает голову на подушке — пространство рядом пустое. Простыня смята, и в ней осталась впадина, остывающие очертания тела. Оттуда доносится слабый запах чайного дерева и озона.       Он проводит ладонью по холодному пустому месту, пальцы сжимают ткань. В висках, там, где вживлены нейроимпланты, возникает легкое, почти призрачное давление — входящее сообщение по зашифрованному каналу. Текст проецируется прямо на сетчатку, кровяными буквами на черном фоне:       «Сегодня облава на кибердоках. Не попадись мне, Зеленый.»       Уголок рта Изуку непроизвольно дергается вверх. Он не шевелится, просто мысленно формирует ответ. Его нейроимпланты переводят импульсы в текст. Он отправляет его тем же каналом:       «Так точно, агент Тодороки.»       Он откидывает простыню и встает с кровати. Холодный воздух комнаты касается его кожи.       Сегодня они снова будут врагами; он будет бежать, а Шото — преследовать.       Но ночь снова сомкнет над ними свой купол. Жалюзи зашипят, закрываясь. И на простынях, пропахших озоном и чайным деревом, не будет ни агента, ни хакера. Будут только они. И синтетическая кожа под губами будет казаться просто кожей, а холодный полимер протеза под ладонью — просто частью тела любимого человека.       И этого будет достаточно. До следующего рассвета.