Эти или те

Булыжники отдавали накопленное за день тепло. Солнце начинало окрашивать небо в оттенки багрянца и золота. Иоганн наблюдал за этой красотой вполглаза, не отвлекаясь от ремонта шланга на доверенном ему хозяином Опеле. Тем не менее распахнутые настежь ворота бокса, где Вайс работал вот уже который месяц, добавляли ему радости. И тут на пороге мастерской появился силуэт. Даже несмотря на недостаток освещения, он сразу узнал Генриха. Обычно это Вайс приходил к нему, когда тот посылал записку или дозванивался до хозяина мастерской, говоря, что молодому господину Шварцкопфу нужен механик. Неужели что-то срочное, подумал Вайс. — Иоганн, друг мой, — весело сказал Генрих. — Скажи, какие у тебя планы на этот прекрасный пятничный вечер и на ближайшие выходные? План у Иоганна, в общем, был всегда одинаковый: не выделяться, вживаться, а также заводить полезные связи. Поэтому он ответил: — После того, как закончу вот этот автомобиль, я совершенно свободен до понедельника. — Отлично, — сказал Генрих, — мне как раз нужен механик. Он зашел внутрь и улыбнулся широкой и яркой улыбкой, от которой таяли все окружающие. Иногда Иоганн, к своему сожалению констатировал, что некоторые вещи неподвластны никакому мастерству разведчика. И одна из них называется греческим словом «харизма». У Генриха она была. Сколько бы Иоганн ни пытался очаровать кого-то, делать это так легко, бездумно, естественно, как выходило у Генриха, он никогда не сможет. Было немного обидно. Но, подходя к этому вопросу практически, Иоганн намеревался максимально использовать возникшую симпатию сына инженера Шварцкопфа для своих целей. — И какие же у нас планы? — спросил Вайс. — Ну, — ответил Генрих, — сейчас ты быстренько заканчиваешь этот нудный ремонт. Потом берешь, что тебе там надо из вещей на выходные, и едем в Эстонию. Мы с ребятами из клуба на обеде решили устроить небольшой мотопробег. Гонки по сельским дорогам. Что-то на лице Иоганна, видимо, дрогнуло, потому что Генрих тут же добавил: — Гонки завтра, сегодня просто доедем. — Но почему внезапно именно Эстония? — поинтересовался Иоганн. Генрих уже обустроился на скамейке, предварительно смахнув с неё пыль какой-то ветошью и придирчиво осмотрев на предмет масляных пятен, могущих испортить его щегольской костюм. — Потому что с нами будет Матти, племянник хозяина поместья, находящегося в скольких-то там километрах от поселка Вярска, недалеко в общем. Разместимся с комфортом. Иоганн закончил прилаживать шланг, проверил крепление и с отчетливым стуком закрыл капот. — Любопытно, — сказал он, — а я думал, все усадьбы были конфискованы в пользу государства. Генрих поморщился, как от кислого. — Неужели ты думаешь, я бы согласился поехать в какое-то государственное поместье, — сказал он с непередаваемой интонацией, — которое раньше принадлежало нам, немцам. Когда эстонцы затеяли передел в свою пользу, они не тронули финнов. Поэтому дядя Матти остался при своем. Несправедливо, конечно. Но к хозяину-то у меня какие претензии. Так что поедем, развлечемся. Иоганн вытер руки заранее заготовленной тряпкой и сказал: — Пять минут, я сейчас соберу вещи и вернусь. Генрих кивнул, вытащил из портсигара папиросу и закурил, всем видом показывая, что готов потерпеть. Собирался Иоганн быстро. Смена белья, блокнот, пара карандашей, свежая рубашка. В голове некстати всплыло на русском «нищему собраться — подпоясаться». Саша Белов усилием воли задвинул родную речь на задворки сознания и подосадовал на себя. Вот уже несколько недель он думал только по-немецки и тут на тебе. А ведь не сбивался, даже услышав родную речь на улице или в пивной! Иоганн вынырнул обратно в мастерскую, все еще неся в себе остатки раздражения на собственный промах. И поэтому сказал, возможно, резче чем следовало: — Поскольку, Генрих, ты зовешь меня на автопробег в качестве механика, это будет стоить тебе денег. Шварцкопф выпустил колечко дыма и сморщил нос. — Ну, ни капли не сомневался! Конечно, о дотошный и бережливый господин Вайс. Ваши услуги будут оплачены в полном объеме. Не забудьте прислать счет. Тогда побудьте заодно и штурманом. С этими словами он поднялся, подождал, пока Вайс возьмёт кофр с инструментами и закроет мастерскую, и они пошли за угол, где Генрих припарковал свой 326 BMW. Вайсу нравился этот красно-черный, быстрый, изящный и хорошо собранный кабриолет. Генрих, казалось, не привязывался к своим автомобилям сильно. Воспринимал каждый как новую игрушку, которую легко поменять и обновить в следующем сезоне, как менял он модные фасоны рубашек и узлов галстука. Саше претила такая легкость, потому что относиться к автомобилю он мог или как к утилитарному средству передвижения, или скорее как к произведению искусства. И не мог его воспринимать как модный аксессуар. Вайс с удовольствием сел на пассажирское сидение и открыл карту. Он, конечно, прекрасно помнил, где находилась Вярска, потому что запоминание всех доступных карт было одной из тренировок, которые ему проводили. Также он всегда был готов к моменту, когда знание местности может резко повысить шансы на выживание. Но показывать это Генриху Вайс не собирался. Так что он честно провел пару минут, выискивая нужную точку на карте и выстраивая маршрут. Тем более что дорогу на выезд из Риги Генрих прекрасно знал и сам. И вообще, ориентировался в Риге куда лучше, чем большинство людей ориентировались в своих родных городах. Дорога заняла около пяти часов, включая пограничный контроль, который, впрочем, они прошли весьма быстро. На вкус Иоганна Эстония, по первому впечатлению мало чем отличалась от Латвии. Все те же дома, которые чем более зажиточными были, тем больше напоминали немецкие. И тем меньше их можно было перепутать с крестьянскими избами в Союзе. Те же дороги, и разве что надписи на другом языке. Заканчивали путь они уже в кромешной темноте. Генрих все норовил разогнаться, а Иоганн его безуспешно отговаривал и объяснял, что если на большой скорости выпрыгнет какой-нибудь олень или лось, то на этом их выходные в усадьбе и закончатся. И хорошо, если только ремонтом автомобиля. Генрих на это отшучивался и говорил, что если какой-нибудь лось будет настолько глуп, что кинется под колеса, то они привезут еще и отличное жаркое. Как выяснил Иоганн, в импровизированных соревнованиях собирались участвовать пять человек. Четверо знакомых по клубу автолюбителей из Риги и тот финн из Эстонии. Все они выехали из Риги часа на полтора раньше. И как Генрих не пытался нагнать в пути разницу, все же команда Шварцкопфа, как пошутил Иоганн, обещала прибыть на соревнования последней. Грунтовка, впрочем, была во вполне приличном состоянии. Уже неделю не выпадали дожди, но еще было не слишком пыльно. Поэтому езда по накатанной светящейся от фар дороге была бы вполне комфортной, не гони Генрих бешеные 90 км в час. Когда они подкатили к воротам усадьбы, им открыл заспанный привратник, который, впрочем, пустил их без всяких вопросов. Иоганн сделал вывод, что их действительно ждали. Поэтому дальше оставалось только устроиться на ночлег. Иоганн тем не менее постарался прикинуть хотя бы в первом приближении, из чего состоит усадьба. Опознал на фоне звезд большую трубу, очевидно принадлежавшую какому-то фабричного назначения зданию. Вполне возможно, там перегоняли пшеницу на спирт. Огромный двор, множество хозяйственных построек и фруктовый сад. Впрочем, не вполне понятно с какими деревьями. Их провели к одному из небольших одноэтажных домов, стоящих во внутреннем пространстве. Тот же привратник сказал на неплохом немецком, что господа могут устраиваться. Иоганн хотел было поправить его и попросить показать какое-нибудь помещение для прислуги, но Генрих уже отпустил провожатого и потянул его за руку за собой. — Сделай мне одолжение, дружище, — сказал он. — Притворись на эти выходные, что тебя не заботят сословные предрассудки, и останься ночевать здесь, не устраивая мне дополнительных развлечений в виде бесед о том, что тебе подобает быть скромным. Скромность, она, знаешь ли, украшает только тех, у кого других украшений нет. Саша Белов с такой оценкой скромности был категорически не согласен, но не мог не признать, что честолюбивый карьерист Иоганн был доволен тем, что в этой поездке скорее пребывает в статусе гостя, чем наемного работника, сопровождающего одного из гостей. Внутри их ждала комната с двумя кроватями, застеленными свежим, пахнущим летом и торфяной водой, бельем. Он быстро привел себя в порядок. Поинтересовался у Генриха, нужна ли ему помощь, на что Генрих огрызнулся, что он не калека, чтобы помогать с вещами. И на этой милой ноте Иоганн позволил себе заснуть. Утром он встал очень рано и под предлогом зарядки на свежем воздухе осмотрел территорию еще раз. Здания из серых блоков в один или два этажа, окна выделялись за счёт окантовки из красного кирпича. Ухоженная территория, ни соринки, дорожки отсыпаны гравием. Местные крестьяне, впрочем, встали еще раньше и вытаскивали из сарая инструменты, чтобы идти то ли ворошить сено, то ли сгребать его в стога. Босоногие женщины в белых платках и бородатые мужики с крепкими руками снова напомнили Саше о Родине, до которой тут было намного ближе, чем в Риге. Ничего, думал он, приседая и делая махи руками. Ещё настанет время революции, когда пролетариат и крестьянство совместными усилиями скинут всяких угнетателей типа этого хозяина. В конце концов один раз уже почти получилось, а сочувствующих было много и сейчас. Если все будет принадлежать народу, вместо частной лавочки можно организовать нормальное коллективное хозяйство. А из господского дома получится отличная школа или сельский клуб. Саша редко предавался таким мыслям, но сегодня они сами лезли в голову. Наверное, потому, что это был его первый визит в такую большую усадьбу, которую почему-то считал своей собственностью один-единственный человек. Это было неверно с точки зрения дела, но Саша заранее чувствовал к нему неприязнь. Чести и достоинства советского разведчика не могла задеть никакая необходимость быть услужливым, приятным и проявлять субординацию, подчиняясь вышестоящим, из которой состояла жизнь Иоганна Вайса. Но он не мог понять, почему кому-то такое поведение доставляет искреннюю радость. Причем временами не только тем, кто был сверху иерархии. Те, кто были снизу, предавались этой игре едва ли не большим пылом. Саша возвращался, когда увидел вчерашнего провожатого. Тот объяснил, что завтрак подадут в столовой большого дома через четверть часа. Иоганн клятвенно заверил, что передаст эту информацию Генриху. На завтраке обнаружилось, что с большей частью присутствующих Иоганн знаком по мотоклубу, а хозяин дома отсутствовал, но, по словам племянника, собирался непременно быть на ужине. Обсуждали автомобили и регламент будущей гонки. Конечно, в такой глуши не было ничего похожего на автодром, даже многополосной дороги. Поэтому решили устроить круговую гонку с одиночными стартами с интервалом в пятнадцать минут. А затем выявить победителя подсчётом времени прохождения маршрута. Тянули жребий. Генрих вытащил первый номер, и Вайс подумал, что это даже хорошо, потому что он будет просто ехать без мысли обязательно кого-то догнать и обогнать. Впрочем, у него не было иллюзий, что от этого молодой господин Шварцкопф будет меньше гнать или поедет более безопасно. Водил Генрих очень уверенно и очень рисково. По небу плыли перистые облака, ветра почти не было. Но следовало признать, что время, проведенное вместе с Генрихом, всегда, независимо от погоды, казалось Вайсу солнечным и теплым. Он честно признался самому себе, что выбрал Генриха в качестве отдушины, потому что человек не может жить один и совсем ни к кому не привязываться. Это было бы просто нездорово и вредило бы делу. Нужен был человек, рядом с которым можно выдохнуть. Все недостатки Генриха Вайс также видел абсолютно отчетливо, начиная от склонности к ведомости, зависимости от чужого авторитетного мнения и некоторой капризности. Но при всем при этом Генрих определенно был неглуп. А еще он был нежадным и никогда, в отличие от многих богатеньких представителей золотой молодежи, не унижал людей просто так. Откровенно говоря, недостатки Генриха играли на руку Саше Белову, потому что позволяли легко манипулировать им и получить с этого дела кучу социальных плюсов, так необходимых ему для будущей работы. Пока, впрочем, Саша продолжал просто вживаться и обрастать связями. И никакого конкретного задания не имел. В конце четырехчасового заезда Саша признал для себя еще один факт. Хотя он был способен сработаться с кем угодно в рамках необходимости, для того чтобы действовать с Генрихом в одной команде, ему не приходилось меняться и адаптироваться. Удивительное чувство, что Генриху было удобно получать указания о том, куда поворачивать и по какой дороге двигаться дальше именно тогда, когда самому Саше было удобно их отдавать, делала гонку приятной. Вот ехать бы так и ехать, подумал Иоганн. Мысль была странной. Она была не нужна Иоганну Вайсу и определенно не принадлежала Саше Белову. Поэтому он быстро отбросил её в сторону и забыл. После прибытия последнего экипажа провели подсчет результатов. Генрих пришел вторым, чем немало расстроился. — Да, дружище Иоганн, — сказал он. — Неудачный был у меня жребий. Вот если бы я вытащил какой угодно номер, кроме первого, я бы точно догнал. Потому что знал, что кто-то есть впереди. Иоганн был с этой мыслью согласен. Генрих ненавидел быть вторым. Наконец, все разошлись, чтобы встретиться уже за ужином, который должны были сервировать в семь. Вайс переоделся в свежую рубашку и почистил щеткой брюки. В это время Генрих придирчиво выбирал из трех разных костюмов, разложенных на кровати, то в чем бы хотел пойти. Рядом на стуле стоял большой чемодан, который работники принесли из багажника их машины. Иоганн иронично думал о том, что чемодан этот, может, Генрих упаковал сам, но он уж точно в жизни не погладил ни одной сорочки. И не знал, как утюжить через белую тряпку бритвенно-острые стрелки на брюках. Наконец Генрих определился с вариантом, переоделся в светло-серый костюм с тонкой серебряной полоской и обернулся к Иоганну. — Так, а ты что, в этом и собираешься идти? — Я к званому ужину не готовился. Рубашка чистая, запасных брюк и пиджака у меня нет. Генрих покачал головой: — Нет, это никуда не годится. Так, роста мы не настолько разного, чтобы это было критично. Вот, — сказал он, показывая на забракованный ранее темно-синий костюм. — Попробуй вот этот. К твоим серым глазам должно очень пойти. Вайс обнаружил, что Генрих был прав. Несмотря на их разницу в росте и то, что Иоганн был чуть шире в плечах, костюм сидел очень даже сносно. Вайс посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся. Каков денди, мысленно хмыкнул он. — Да, — произнес Генрих. — Шерсть английская. Отец заказывал это сукно еще три года назад. «Я что, произнес это вслух? — подумал Иоганн. — Вроде бы нет». — Пошли, мы уже опаздываем, — поторопил Генрих. Опоздать, конечно, они не могли, но если Генрих считает, что нужно прийти на полчаса пораньше, то у Вайса возражений не было. Время до ужина Иоганн провел очень внимательно слушая рассказы госпожи Фалькенгейм о жизни в усадьбе, о видах на урожай, а также о коллекции плодовых деревьев, которую начал еще дед нынешнего хозяина. Это было не только абсолютно социально приемлемо, но и куда более выгодно, чем пытаться привлечь внимание двух других женщин, одна из которых была дальней родственницей, а вторая — невестой одного из участников гонок. Вайс пытался, как всегда, на периферии зрения оценивать все происходящее. И отслеживал краем глаза, чем занят Генрих. Шварцкопф болтал с племянником хозяина и, кажется, отстаивал преимущество немецкого автопрома перед всеми прочими производителями в мире. Неторопливо текла светская застольная беседа. Говорили об урожае. Обсуждали музыку. Хозяин обещал поставить после ужина недавно полученную из Австрии пластинку. Новая исполнительница потрясала слушателей своим мастерством художественного свиста. Вайсу было скучно. Хозяин, обращавшийся по очереди ко всем гостям, Вайса проигнорировал. Из чего Иоганн сделал вывод, что Отто Фалькенгейм прекрасно знал, что Вайс всего лишь механик и наемный работник. И в отличие от его супруги, которая искренне радовалась любому человеку, готовому слушать, в свежих ушах не очень-то и нуждался. Начали разносить десерт. Около стула Вайса пожилой слуга запнулся и чуть было не уронил поднос с пирожными. Вайс успел выставить руку и подхватить, благодаря чему конфуза удалось избежать. Хотя в тот момент никто ничего не сказал, но как только гости и хозяева остались наедине, Фалькенгейм произнес: — Вот всегда так, не умеют они работать без пригляда и не хотят. Семьсот лет культуру сюда несут немцы, шведы, финны… да даже русские. А местные крестьяне не представляют собой ничего. Мысль нашла горячую поддержку среди гостей. Один из них сказал: — Да, именно поэтому, когда эти мелкие балтийские народности получили наконец свою независимость, то первым делом лишили имущества нас, немцев. Моя семья, например, недосчиталась пятисот гектаров земли. Отличный лес, строевой… если бы строили еще корабли из дерева. А также две молочные фермы. Фалькенгейм согласился не без иронии. — Это, несомненно, очень печально. Но в тот момент правительство, что Латвии, что Эстонии, в такой мере видели единственный способ остановить красную заразу. Или вы предпочли бы жить при коммунистах? — О, вам легко говорить, вы ничего не лишились. Фалькенгейм поморщился. — Да, вопрос, конечно, на какой еще срок это моё. В данный момент товарищи из Союза, как говорят, продолжают копить силы. — Знаете, я бы предпочла, чтобы эти земли остались снова за немцами, — подала голос Ана, родственница хозяев. — С ними хотя бы понятно, как уживаться на этой земле. Сколько столетий под немецким руководством процветали и торговля, и крестьянство, и ремесла. Что же происходит в Советах? Тайна, скрытая за кумачовыми знаменами и надежным замком на границе. Фалькенгейм благосклонно кивнул: — Десять лет назад, они, помнится, еще выдавали паспорта тем, кто мог и хотел уехать. А теперь этого не делают. Так что я однозначно предпочту фюрера товарищу Сталину. Ана продолжила: — А я вообще не понимаю, почему фюрер вызывает опасения. Они, что Гитлер, что Муссолини, имеют прекрасную программу. Они за прогресс, самостоятельность каждой страны. И это куда лучше, чем непонятная классовая война и обещания всемирной революции. Пусть даже имеющая базой немецкую же философию. Вторая гостья, Марго, вмешалась: — Я сотрудничала с Красным Крестом шестнадцать лет назад, когда в России была большая голодовка. Да, конечно, я была еще совсем девчонкой и в Союз не попала. Но работала в распределительном центре и знала тех, кто побывал внутри. Они разговаривали о голоде, об ужасной бедности. Но, во-первых, прошло уже больше десяти лет, и мы о таких масштабных проблемах давно не слышали. А во-вторых, коммунисты, в отличие от всех остальных, дали женщинам избирательное право. Кто еще таким может похвастаться? — Дорогая Марго, если для вас почему-то так ценно избирательное право, то в независимой Финляндии оно у женщин есть. Генрих фыркнул. — Да здесь у нас это право значения воистину не имеет. Выборы-то уже пять лет не проводятся. Мы живем в диктатуре, дамы и господа. И какого она в конце концов будет цвета? Нынешнего непонятного? Красного или коричневого? Разве это имеет большое значение? — Сделав паузу на глоток вина, он добавил. — Благополучие моей семьи давно не основывается на земле, поэтому я вряд ли смогу понять ваши потери. При любом режиме, я думаю, продолжат существовать хорошие автомобили, прекрасные женщины и старые вина. Так что как-нибудь разберемся. На этой фразе хозяйка дома вспомнила, что слишком откровенные разговоры о политике вредят пищеварению, и решительно переключила беседу на планировавшийся осенью сельский праздник. Дальше вечер потек своим чередом, и после окончания ужина перешли к прослушиванию грампластинок и танцам для желающих. Иоганн подумал о том, что Илзе Вернер действительно талантливая певица, и тем не менее ажиотаж вокруг неё несколько странен. Генрих пригласил на танец племянницу хозяйки поместья, а затем передал эстафету следующим кавалерам. Еще одним несомненным достоинством Шварцкопфа было отличное чутье на момент. Проявлялось оно, правда, не всегда, а только когда Генрих этого хотел. Тем не менее Вайсу, при всем его желании вести себя наиболее социально выгодным образом, было в этом до него далеко. Правда, Вайс давал себе поблажку и уповал на то, что у Генриха куда больше светского опыта. Как ни крути, до момента начала жизни в Риге Иоганн никуда не ходил. Конечно, он много занимался в коллективах, в Союзе, но это относилось к обществу, в котором привык жить Саша Белов, и никак не соотносилось с реалиями жизни за границей. Поэтому когда в определенный момент Иоганн, посмотрев на Генриха, поймал его взгляд, тот едва заметно кивнул в сторону двери, и Вайс понял, что пора закругляться, пока гости не надоели хозяевам, и начал откланиваться. Иоганна не смутило даже то, что они с Генрихом собирались уйти первыми. Вскоре под предлогом необходимости раннего отъезда перед возвращением в Ригу, они уже шли в сторону домика. Ночь была очень теплая, очень тихая, наполненная звуками цвирканья насекомых и приятным отсутствием кровососущих, которых Вайс откровенно не любил. И эту прогулку, которая, по сути, должна была занять минуты три, захотелось продлить. Вайс спросил у Генриха: — Ты когда-нибудь рассматривал ночное небо, лежа в стогу сену? — Нет, — сказал Генрих, — откуда бы. Я совершенно городской человек, всю эту агрикультуру видел, но близко с ней дела не имел, не то что ты. Ну, Саша Белов, с земледелием тоже взаимодействовал мало. Самое близкое знакомство было на практике в Псковской области, где лагерь подготовки располагался недалеко от колхоза, и Саша наблюдал за посевной. И выезд на картошку, где две недели пришлось ночевать вповалку на соломе под крышей. Тем не менее из книг и фильмов он знал, что это может быть приятно и забавно, поэтому решил предложить Генриху. Они прошли подальше от кирпичных сараев, крытых железом, туда, где виднелись несколько стогов сена, и выбрали один, не самый близкий, но не самый отдаленный. Стог был метра четыре высотой. Верхушка его представляла достаточно острую площадку, на которой с трудом мог бы разместиться сидя даже один человек. Поэтому они разгребли сено сбоку и устроились вместе с Генрихом, соорудив что-то вроде небольшой пещеры. Они смотрели на звезды. С погодой повезло, без облаков сияющие цветные точки в черной глубине плыли в бесконечном пути. Генрих предавался наблюдению с энтузиазмом и, кажется, совсем не был намерен о чем-то говорить. Иоганна молчание тоже устраивало. Вдруг Генрих подал голос: — Отец хочет коммерциализации своих разработок. Он мечтает, чтобы фамилия Шварцкопф была известна и стояла на товарах также как Сименс, как Бош… но он кабинетный ученый и не заходил дальше прототипов. И те не сам делает, а кого-то нанимает, причем каждый раз жалуется на качество исполнения. — Так может я смогу? Лишние деньги не помешают, а радиоэлектронику я люблю, хоть и не особо в ней разбираюсь. — Я вас познакомлю… Но я не о том хотел сказать. У отца при всем его тщеславии не хватит ни денег, ни связей, чтобы основать свою компанию, сделать завод. Он же людей презирает, какой из него руководитель? Точнее всех, кто не признает гениальности его идей. Если ему кто-то пообещает, что его мечта сбудется, то у меня есть ощущение, что отцу в принципе все равно, при каком режиме это произойдет. Правда, коммунистов отец не очень любит, да и частных фирм в Союзе нет. А нацистов он не любит больше по персональным причинам. Но то дела семейные, в другой раз расскажу. — Генрих на минуту замолчал и задумался. Иоганн не мешал. — Тебе не кажется, что мы живем в удивительное время и наблюдаем вживую смерть демократии как идеи? В Латвии диктатура, в Литве диктатура, здесь диктатура. Про Германию все понятно. Польша еще как-то держится. Но вряд ли это продлится долго. Но уж коммунистический режим на звание демократии и не претендовал. — Ты не веришь, что возможна власть народа? — Ах, брось. Всегда будут те, кто эту власть осуществляет, люди с определенными интересами. Никогда это не будет народ целиком. Фашисты в своих лозунгах даже как-то честнее. — Коммунисты за власть рабочего класса. — Того не легче. Рабочие – это не весь народ. Мне трудно понять логику классовой борьбы. Может потому, что с точки зрения какого-нибудь правоверного коммуниста я сам представляю тот класс, с которым следует бороться. Полуобразованный бездельник аристократического происхождения. А что ты об этом думаешь? Тут Вайс вспомнил все агитационные брошюрки, а также то, что по легенде он был умеренно нацистских взглядов. И бодро начал излагать Генриху про ущемление немецкой нации, реванш, величие и воинственный дух предков, которые есть в каждом. Генрих слушал, потом хмыкнул: — Ради тебя я готов даже потратить время и ознакомиться с их материалами подробнее. На этом разговор о политике угас. Было по-прежнему тепло, Вайс расстелил пиджак так, чтобы можно было откинуться на спину, а острые соломинки не кололи затылок. Хотя они всё равно чувствовались сквозь ткань пиджака и подклада. Правой рукой он ощущал тепло тела полулежащего рядом Генриха. Саша смотрел на то, как постепенно сдвигались созвездия, и думал, что сейчас ему ничего не надо. У него была миссия и цель. Не подлежало сомнению, что он будет делать все, что необходимо, чтобы её выполнить. Но лично ему, Саше Белову, в этот момент не нужно было больше ничего, чтобы чувствовать себя счастливым. Он проснулся от ощущения, что рядом есть кто-то посторонний. Не вздрогнул, не поменял ритм дыхания, не вскочил, и тем более не открыл глаза. Просто перешел в режим бодрствования. Он ощутил, что лежит на сене, а к нему тесно прижался Генрих. И они, задремав, укрылись одним пиджаком. В нескольких метрах сбоку от них был, судя по всему, мужчина, голос и шаги которого разбудили Белова. Неизвестный подошел чуть ближе, и Саша успел подумать, что сейчас получит справедливый нагоняй за то, что они разворошили сено. Вместо этого он услышал фразу, от которой непроизвольно покраснели уши. И он подумал, что что-то с этим надо будет делать, потому что в следующий раз кто-то может засечь его смущение от фразы, произнесенной на языке, который он даже не должен был понимать. Работник был, очевидно, из русскоязычных и сказал буквально: «Господа, затейники, баловались, а нам сено потом заново сгребать». Тем не менее, видимо, не по рангу здесь было делать замечания гостям, и поэтому Саша услышал удаляющиеся шаги. Переждал еще пару минут и решил, что нужно вставать самому и будить Шварцкопфа. Он тихонько попытался сесть, разрушив теплый кокон из одежды. На секунду ощутил сожаление, когда перестал чувствовать тепло от бока Генриха. Тем не менее, встав и потянувшись, Иоганн тронул его за плечо, не давая даже надежды ускользнуть в объятия Морфея. Генрих дернулся и проснулся. — Иоганн? — Да, вставай, рассвет. Мы тут умудрились всю ночь проспать. Генрих растер лицо руками и сказал: — Сейчас приведем себя в порядок и, не дожидаясь завтрака, поедем отсюда. Что-то нагостился я. Вскоре они выехали из усадьбы. Генрих оставил записку о том, что благодарит за гостеприимство. Как только они выбрались за ворота, Генрих доехал до ближайшего перекрестка и предложил: — Слушай, давай доедем до озера. Это часа полтора в ту сторону. — И мотнул головой влево. — А уже потом вернемся в Ригу. — Давай, — сказал Иоганн. Они поехали вдоль убранных золотистых полей, на которых еще стелились остатки утреннего тумана. Солнце стояло еще не очень высоко, поэтому было сыро и прохладно, но это лишь добавляло прелести утру. Мир казался юным и свежим. Иоганн машинально отмечал по пути следования расположение объектов, количество домов, увиденную технику и прочее. Генрих в основном молчал и не нуждался в том, чтобы что-то говорить. Они приехали в небольшую деревеньку, оставили машину и пошли искать выход к берегу. Тропинка привела их к обрывающимся в воду деревянным, крепко сбитым мосткам пристани, на которой была пара рыбацких лодок, а справа цвели бело-розовые водяные лилии. Темная насыщенная торфяная вода была непроглядна. Иоганн думал, что именно про такие водоемы придумали поговорку «в тихом омуте черти водятся». В чертей не верил ни Саша Белов, ни Иоганн Вайс, при показном приверженности к христианству у последнего. Но смотреть на воду было интересно. Через узкую полоску глади, на расстоянии которое оказалось обманчиво близким, был виден вроде бы точно такой же берег, точно такая же зелень, точно такой же лес. Генрих наконец сказал: — Там теперь тоже Эстония после независимости, а раньше это был один из регионов России, забыл какой. — Псковская область. — Именно! — Генрих добавил. — Я думаю, что всю эту возню с государственными границами, контролями и прочим придумали люди и для людей, а на земле границ нет. Иоганн на это покачал головой и возразил: — Да, тут, конечно, границы не нарисованы, но тем не менее они есть. В том, как люди живут, в том, что считают для себя ценным. В конце концов, какой народ на этой земле является титульной нацией. И надо сказать, ни там, ни тут это не немцы. Генрих посмотрел ему в лицо. — Ты думаешь, там, где немцы — большинство населения, тебе было бы легче? — Думаю, да, — сказал Иоганн. — А тебе? — Не знаю, — ответил Генрих. — Мне хорошо в Риге. Я люблю этот город. Но, мне кажется, я приспособлюсь в любом месте, где мне будет достаточно комфортно. В конце концов, самое важное — это вещи, которыми мы позволяем себе пользоваться каждый день. Иоганн зачерпнул ладонью воду и пропустил ее между пальцев. — Наверное, ты прав, — сказал он. — Поехали домой. — Да, поехали. Только в этот раз за рулем ты. Иоганн улыбнулся. — Всегда к вашим услугам, господин Шварцкопф.