Ванильные сумерки

О, как же ей надоело считать светящиеся в темноте звезды, висящие высоко-высоко на потолке! Лидия вылезает из-под одеяла и, прочь от потерянного покоя, проходит мимо собственного отражения к дубовой нише, усыпанной тонкими подушками, где она переминается с ноги на ногу и устраивается поудобнее, чтобы заглянуть в открытое окно. Звёздное небо, такое чистое, если не считать лукавой улыбки полумесяца, мерцающего на нее сквозь стекло, словно каждый из них – подмигивающий глаз, посылая под кожу трепетные звездные вспышки, вызывая сладкие мурашки. Она знает свои созвездия, свои несчастья и музы, и одинокую звезду, зажатую в скоплении охотника. Но дыхание у неё всё ещё перехватывает, когда Битлджус выскальзывает из темных теней её комнаты. Давно упавшая звезда. Лидия теребит потрепанную подушку, лежащую на её скрещенных ногах, пока он, неумолимо подходит, приближается. Она встаёт на цыпочки, её изголодавшиеся по прикосновениям руки прижимаются к его груди, губы касаются шелковой, шершавой от грязи и слюны щетины лица Битлджуса. Ее сердце колотится с каждым ударом старого кривого дерева, которое стучит в ее окно; эти напряженные пальцы скользят по его толстым предплечьям, переплетаясь с его собственными. Взявшись за руки, она ведет его назад, пока её бёдра не упираются в край кровати, словно предлагая ей сесть, а большие пальцы касаются его восковой, обветренной кожи. Когда она притягивает его к себе, его тяжёлые бёдра жадно раздвигают её колени, и его тело устраивается между ее ног. Его руки, распластанные по обе стороны ее темного ореола волос, прижимают ее к спине, и его выдавливающий вес, почти не ощущаемый, заставляет матрас вздыхать под ней. И, о! Как он улыбается, когда их носы соприкасаются: огромная, зубастая улыбка, знакомая по своей злобности. Поцелуями и карабканьем она с восхитительной настойчивостью устраивается на коленях Битлджуса. Она уже растрепывает его грязную одежду, пытаясь раздеть, и её тело замирает от одного лишь вида, который, как она думает, был задуман ночью. Эти сумеречные огни мерцают в ее небесном небе, прожилки мягкого свечения танцуют вдоль обнаженных изгибов его тела, раскинувшегося на ее кровати: его широкая, покрытая пылью грудь и живот под ней — такие мифопоэтичные для нее и, возможно, только для нее одной. Ошеломленная луной, она видит перед собой весь мир, наклоняясь к помятым лилиям на тумбочке, которые, как она клянется, только что появились у нее на пороге. Они дрожат от её прикосновения, шёлковая лента, обернутая вокруг вазы, соскальзывает, мерцая между ее пальцев. И она улыбается. Медленно, медленно Лидия высвобождает его руки из законного захвата на своих бедрах и, направляя их над его головой, обматывает ленту вокруг его запястий. “…Мне бы хотелось, чтобы ты осталась” Когда-то он, возможно, и не стал бы, но теперь Битлджус шепчет в ответ те немногие слова в мире, которые, возможно, принадлежат только ей. Как же сжимается её живот при этих словах… Когда она заканчивает завязывать узел, её грудь взмывает и опускается, когда она улавливает его траурный аромат, который останется на простынях. Эта сцена так очевидна в его печальных, печальных глазах; она смахнет их с кровати и, обхватив себя остатками, спотыкаясь, пойдет по холодным, скрипучим половицам, озаряемым траурным светом. Но сегодня вечером. Сегодня вечером её обнажённое влагалище прижимается к его бедру, когда он бесшумно снимает с себя остатки одежды. С каждым движением бедер по его телу она улавливает, по тихим намёкам, его желания. Лидия ощупывает извилистые края своей куколки; пальцы Битлджуса дрожат. Лидия обнажает и обхватывает грудь, в то время как другие пальцы скользят по ее скользкой щели; язык Битлджуса высовывается, чтобы облизнуть губы. Блестящие следы возбуждения все еще цепляются за кончики ее пальцев, когда она убирает их, а затем дразняще стягивает остатки ткани с груди и плеч. Она играет с собой до тех пор, пока не чувствует, как что-то тяжёлое, головокружительное упирается ей в бедро. И, глядя на его мечтательный взгляд, она отводит его домой. Первый рывок — это обжигающе горячий кайф, огромное обещание наслаждения, которое утоляет её умоляющее тело, как только она встречает его бёдра своими. Снова вверх, и она задыхается, протестуя, когда он выскальзывает из её жара. Теперь, не глядя, её дрожащие пальцы скользят по изгибу его члена. Он подёргивается и пульсирует под ними, и она снова прижимает его к своему расплавленному ядру, опускаясь всё ниже и ниже, пока он не захрипит с восхитительным стоном из своего безжизненного горла. Её рука просовывается между её тугих, напряжённых бёдер. И… мокрая. Настолько мокрая, когда она медленно обводит клитор, подстраиваясь под его член. Другая рука оставляет маленькие полумесяцы чуть ниже его колен с каждым подъёмом и опусканием, а гребень его члена невыносимо давит на сладкое, набухшее место внутри неё. Она уже тысячу раз его наносила на карту, но ее рабочая рука отвлекается от своего члена и начинает скользить по его телу. Когда ее большой палец касается его груди, она задумывается, не померещилось ли ей выражение его лица, полуприкрытого века и цепляющегося губами, но нет; он резко входит в неё. Ее сердце напрягается, как и все остальные мышцы. От этого её клитор трется о живот Битлджуса, а влагалище сжимается, словно желая удержать его там навсегда. Но быстро (слишком быстро!) её тело с трепетом отдаётся ему. В конце звёздного неба застывшие капли пота на коже настаивают на реальности, а затем его холодная сперма заливает её. К тому времени, как она просыпается, замерзшая от пота и семени, ее постель остается такой же холодной, как и прежде, если не считать фальшивого холодного сквозняка.