Мы остановились на 27...

Я нервно зажмуриваю глаза, до рези, до разноцветных кругов под веками, и начинаю считать, закутываясь в колючее, шерстяное одеяло в клетку, которое мне дала моя бабка. Вернее, она швырнула его на продавленный диван, который, кажется, купили при дедушке Ленине, на котором я сегодня буду спать, со словами: "- Накройся. Хватить дрожать уже, чëрт малохольный... " - Один, два, три четыре... К ней мы с матерью прибежали посреди ночи от очередной горячки моего, так сказать, отца, чему она была крайне не рада. Ибо это был третий наш побег за две недели, который, возможно, опять закончится дракой, и вызовом милиции. Но нас вновь пустили, и на том спасибо. Только мне всё равно безумно страшно, сколько не закрывайся, и не прячься. Потому, что до этого меня, как куклу, швыряли по всей квартире, гнались по району, и сейчас пытаются вновь достать. Как тот самый страшный монстр из дедушкиного шкафа. Только если тот просто пугал, а этот - ещё и бьёт. - Открывай сука старая! - Раздаётся крик пьяного мужчины с улицы, что я узнаю из тысячи. И от которого опять обоссусь под утро, ибо меня трясёт всего от страха. Даже ногой пошевелить не могу, не то, что в туалет попроситься. - Открывай, блять, я знаю, что они здесь!!! - Первый этаж - слышно всё прекрасно. И нам, и соседям, и всему дому в целом. А через несколько кругов вокруг многоэтажки он надумает забраться на балкон для того, чтобы вновь полезть драться на мать, что сейчас рыдает на кухне. За то, что она, якобы, "нагуляла ему какого-то выродка, и хочет повесить его на шею". Возможно, это правда. Бабушка отца, которая и пустила нас к себе, при мне же, упоминала о том, что мамаша моя - редкостная проститутка, и спала с половиной района. Так что, вполне могла меня нагулять, ибо я не похож ни на кого из их рода - тощий, белесый, страшный, как атомная война, и напоминающий крысу. Так она отзывалась обо мне, думая, что я её не слышу. Да, верно, причина всему этому кошмару - только я. Бабка думает, что я маленький, и не понимаю ни одной гадости, которую она говорит, но я понимаю всё. Не смотря на то, что мне всего семь лет, я уже конкретно так насолил своей семье: что родился на свет, например; что тупее остальных детей; и что ничего не умею, и много ною, как девочка; что отец спивается из-за меня, и потому, что мать пыталась привязать его ребёнком; что она же не может уйти со мной вместе, ибо ей не на что кормить своего ребенка. Хотя я могу покушать в школе, так бабка говорила, но видела бы она эту еду... Там же тараканы ползают по всем булочкам и тарелкам! Вот так и получается, что именно из-за они все очень страдают. Особенно та самая бабушка, которая вновь угрожает милицией тому, кто сейчас на улице. Она, конечно же, вызовет наряд потом; участковый приедет спустя два часа, сонный и пьяный, как отец... А потом она начнёт ныть всем и каждому о том, какие мы с мамой плохие, и как ей надоели, прямо при нас. Что я могу сделать для того, чтобы исчезнуть наконец из их жизни, чтобы наступил мир во всём мире? Могу только свернуться калачиком на скрипучем диване, пахнущем пылью и затхлостью, пожелать себе скорейшей смерти, и посчитать ещё: - Пять, шесть, семь, восемь... Просыпаюсь от ебаного будильника, который напоминает о том, что пора вставать, и тащиться в гребаную школу. Зачем вообще нужно туда ходить? От учителей толку ноль - они лишь орут на весь наш класс, который их вообще не слушает, да пью чаи в учительской, обсуждая тупых учеников. А сами ученики... Наш тот самый "дружный" класс давно поделился на "элиту", которая живёт "по понятиям", и тех, кого они бьют. Вчера мне опять поставили фингал, и разбили очки... Просто потому, что так захотели. И никому ничего за это не было. Как не будет и дальше, пока меня, возможно, не убьют. Классная руководительница говорит, что я позорю её своими тройками, и тяну всех на дно; одноклы называют последними словами, опускают, и ни во что не ставят. Я подходил к матери со всем этим, угрожал, что покончу с собой, и не пойду больше в этот ад, заходился в истериках, но... Она ничего не делает, и не сделает. Максимум скажет - "терпи, они сами отстанут", или "учись давать сдачи, чё как тёлка то?". А отчим утром выпнет из дома со словами "нехуй ебланить, иди и учись, вот я в твои годы...". Всё потому, что я мешаю им строить свою личную жизнь. Меня записывали на карате во втором классе, но там я крепко отхватил в первый же день, и больше не пошёл; хотели отдать на бокс, но это стоило дороже, посему все благополучно про это забыли. А сам я... Сам я мечтал играть на пианино. Меня завораживало то, как шустро музыкантша перебирает пальцами по клавишам, какие звуки рождаются из этого огромного шкафа. Музыку я слушал всегда, самую разную; она провожала меня в школу, и встречала из неё же. По утрам у нас включалась радиоточка, настроенная на "Европу плюс", и я в полусне уже подпевал какому-нибудь певцу. Ещё мне нравилось изучать английский язык, потому, что в мечтах я хотел понимать, что пытаются донести мне зарубежные звёзды. Однако, по словам моей мамы, мне медведь на ухо наступил, а мои пальцы - слишком костлявые для музыкальных инструментов. Позже я узнал, что у нас просто не было на эти увлечения денег, ибо все они уходили на пьяные угары взрослых. Что же, раз так, то я на автомате собираюсь, и выхожу из дома, едва не споткнувшись об ноги наркомана, что развалился у двери напротив. По соседству у нас - настоящий притон, такие люди постоянно тусуются в подъезде, и ширяются тут же, никого не стесняясь. Я выдохнул, сел на корточки рядом с почти бездыханным парнем, и... узнал его. Это Егор - пацан из десятого, такой же зашуганный очкарик, как я. Его неделю уже не было видно в коридорах, а нашёлся он здесь, у двери наших соседей. Что он искал в этой странной квартире - загадка. Хотя, судя по его безмятежному лицу - явно нашёл. И сейчас, вместо ненавистных уроков, он безмятежно спит. Мне жаль его, если честно. Его часто били за школой толпой, и отнимали деньги. Жаль, и немного завидно даже. Потому, как он где-то в другом месте, где ему, по всей видимости, хорошо, а я сейчас в этом... Безрадостном, и настроенном ко мне враждебно мире. Как-то раз я подошёл, и спросил у бухого отчима "зачем люди пьют?", тот ответил: - Как зачем? Чтобы было весело, ёпта! Хочешь попробовать? Весело?... Горькая водка, которую периодически они с матерью употребляли, мне не понравилась, и как-то веселее не стало. Им - может быть, а мне вот не очень. Не такого эффекта я ожидал, если честно, и разочаровался. В свои двенадцать я уже знаю, что такое "баян", "вмазаться" и "барыга" от компаний, что тусовались в засранном подъезде. Тут они ночевали, находили любовь, бурно ссорились и мирились. Вот им, кажется, было на сто процентов хорошо - все они, в отличие от нас, жили на полную: ржали, что-то всегда активно обсуждали, кто-то из них курил с блаженным видом, кого-то откачивали, кто-то блевал за углом... У них было то, чего не было у меня - они были настоящим общаком, компанией... В то время, как я скитался один, и искал пятый угол там, где должен был быть в безопасности. Я сам пробовал нюхать клей за гаражами с другом из параллельного класса, но позорно упал в обморок, так и не словив ни одного "мультика", за что до сих пор стыдно перед ним. Он за то назвал меня "ромашкой", и поржал. Но я искал "веселья", которое находят взрослые, и пока что нигде его не находил. Одну лишь сплошную пустоту, ненависть к себе за слабость, и жалость о том, что я не такой, как все нормальные мальчишки. - Эй, пацан! - Окликнули меня, когда я наконец вышел на улицу. Я не собирался останавливаться, но и в школу не особо торопился. Пока меня не схватили за рюкзак: - Да стой, пацан. У тебя деньги есть? Это был Серёга, парень со второго этажа, который тоже иногда заходил к соседям. Сейчас он дрожал, и "бегал" взглядом по мне, видимо, надеясь что-то урвать у школьника. Я в ответ лишь отрицательно помотал головой, потому, как последний тридцатник обещал поберечь для друга, чтобы сохранить наше общение. Серёга мне не поверил: - Да ладно тебе, наверняка же в школу дают... Слышь, пацан, а ты куришь вообще? Сигареты, может прячешь...? Дай, а? Курить охота, жесть как. Вновь мотаю головой: - Курю, но сейчас нет с собой... - Вру, ибо только попробовал курить в пятом классе, и настоящей пачки у меня никогда не было. Зачем-то шарюсь по карманам, нащупав деньги. Мне страшно, на самом деле, ибо это взрослый парень, больше меня раза в три, бывший спортсмен. Такой ударит, и не оставит мокрого места. Мне, конечно, хотелось исчезнуть, но не так мучительно. От этого парень смеётся хрипло, и предлагает попробовать кое-что ещё, более прикольное, чем сигареты и пиво. Раз я никуда не тороплюсь. Нечто более "взрослое". Но за что надо заплатить в специальной палатке. Не в той, где мы обычно берём продукты, а в той, где сидит некий "азербайджанец". Так я впервые попал в "другой мир", где есть курево, и то самое "веселье" как у больших... Теперь, благодаря Серёге, у меня появилось секретное место, куда я теперь могу сбегать иногда от чёртовой повседневности, и пьяниц, что гостили у нас дома. Перед этим, словно готовясь прыгать с высокого гаража, я отсчитал: - Девять, десять, одиннадцать, двенадцать... Её звали Аня. Когда я открыл глаза от очередного кумара, в гостях у моего приятеля Игоря, с которым закорешился буквально пару месяцев назад на одной хате, то передо мной предстал Ангел. Папироса с какой-то херней дотлевала у меня в руке, по телеку, кажется, начиналось "бодрое утро", где Шелест и Камолов что-то пиздели без умолку. У Игоря ловило "МТВ", которое он не вырубал круглосуточно. Иногда там можно было поймать хорошую музыку, иногда оно просто было фоном для посиделок. В этой квартире, на отшибе Чертаново, я пытался найти покой, веселье, себя, своё место... Да что угодно, лишь бы не существовать особо в своей реальности, где мне абсолютно все не рады. Для нормальных людей я был выродком, и нагуленным ублюдком, который нихера не делает, только вечно где-то пропадает. А что я должен делать, как все эти нормальные, и какой в этом всём толк? Мне никто так до сих пор и не объяснил... Зачем я живу то вообще? Серёге, что научил меня курить план, потому, что мне давали карманные деньги, которые мы тратили, проломили череп в прошлом году, за то, что он детей подсаживал, и похоронили; почти всю школу я проёбывал, с трудом, и очень нехотя поступил в десятый (и то потому, что бабка настаивала), и еле тянул учёбу; друг, что нюхал клей, отправился в исправительный интернат за кражу из чьей-то квартиры, оставив меня одного... Но ровно до тех пор, пока я, скитаясь без цели по районам, не нашёл Игоря, который изначально хотел меня гопануть. При себе у меня было немного травы, что я купил не так давно у мигрантов... Это нас сблизило - поиск забытья от окружающего мира. Игорь так же, как и я, был никому не нужен. Но, именно вместе с ним начали находиться и способы кайфануть, и какие-то левые знакомые, а потом пришли деньги, в виде папиного сынка Кирилла, который искал приключений на жопу. Он их нашёл в нашем лице, и где мы втроём только не побывали - от ментовки, до спонтанной поездки на Оку в девяносто седьмом году. Я бы и этот день провёл в кумаре, пропустив ещё одну неделю учёбы, но тут... Она вошла в двери, скромно опустив огромные зелёные глаза, поправив мини-юбку. И сказала тихое: - Привет всем. Кажется, оно прозвучало только для меня, хотя в квартире было ещё три человека - тот самый гребаный мажор Кирилл, его телочка Тамара, которая крутилась на кухне, и беспробудно дрыхнувший Ванёк. После этого я аж проснулся, сделал ещё одну затяжку гребаной травы, и округлил глаза, дабы рассмотреть сиё сокровище получше. Хотя куда мне с моей близорукостью. Аня и правда была ангелом... Добрым и светлым, говорила тихо, выглядела, как модель с обложки журнала для девчонок: аккуратное каре, обтягивающая майка, чуть оголяющая живот с проколотым пупком, короткая юбка... И безумно красивые глаза. Таких я не видел ещё ни у кого ни в школе, ни во дворе, иначе бы запомнил.... Хотя, и не особо то интересовался девчонками до своих шестнадцати. Но эта точно была особенной! - Э, Макс! Хуле ты вылупился то? Знакомьтесь, это моя чика - Анка, - пробасил Игорь, впившись в Анины пухлые губы поцелуем. Та хихикнула, и ответила, приобняв его. Она была его девушкой, про которую он рассказывал, но никому из нас не показывал до этой поры. И я понимал почему он её скрывал - она слишком хороша для нашей компании. Для Игоря - тем более, он - метр с кепкой, коренастый, грубый гопник с района, у которого из слов только мат, и всё. А тут - ну чисто девочка из хорошей семьи, правильная и скромная. Но даже ему я проигрываю по всем статьям - долговязый, тощий, бледный очкарик, на которого ни одна нормальная девушка не посмотрит. Такая - тем более. Что она вообще с ним делает, и как эти две противоположности сошлись?! Оказалось, что скромность - это только первое впечатление. Аня в свои восемнадцать уже тусовалась по клубам, где они с Игорем друг друга случайно нашли. Да, она была старше нас, глупых десятиклассников, но выглядела так, словно только заканчивает восьмой. За ней, как за путеводной звездой, туда же отправился и я, попав в новую реальность, где правят балом оглушающие басы, кислотные цвета, радуга, веселье и таблетки. Синтетический концентрат беззаботности, которого так не хватало в нашей серой, панельной реальности. Она не смогла поступить, и уехать в Москву от родителей, посему начала прожигать жизнь тут, с нашей компанией, и не только... И Игорем, который так же растерянно не знал, куда ему податься. Вроде, он подрабатывал на мойке машин, но я не знал точно, где она находится. - Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... - я считаю про себя, дабы унять тремор и нервное напряжение во всём моём гребаном теле. Мне нужно было что-то, иначе меня грозила поглотить ебаная паника, после которой я рискую просто взорваться. И это будет ещё лучшим исходом для всех. В худшем же - я просто всех их порешу. И тех, кто сейчас в соседней комнате, и тех двоих девушек, что пьют уже по второму алко-коктейлю, и тихо смеются. Подобные мысли посещали уже не раз и не два. Иногда по ночам, когда я остаюсь один, то в красках представляю, как убью каждого, кто попался бы мне на пути. Особенно доставалось всем моим друзьям... Но после на меня накатывает тихая истерика от осознания того ужаса, и той мерзости, коей я являюсь, и всегда был. Если б я снимал хату один, а не с подселенными беженцами из СНГ за стенкой, то кричал бы, и бился об стены. Но раз нельзя, то приходиться обходиться лишь увечьями самого себя, да транками из аптеки, которые как-то добывал Игорь. Меня раздражает смех девок, бесит их хмельная беззаботность; я ненавижу этот гребаный вечер и наметившийся поход в сраный клуб, который они обсуждали со среды. Ненавижу себя. Ненавижу. Весь. Ебаный. Мир. Думая об этом я слегка поцарапываю ногтями следы от порезов на руках после последнего бэд-трипа дома, которые едва затянулись корочками, и выжидаю чего-то. Что-то должно было случиться сегодня. Что-то, что можно будет охарактеризовать, как полный пиздец, который накроет меня вот-вот... - ... Когда примешь, то сразу станет хорошо, - мурлыкала мне девушка под кайфом, опьяненно улыбаясь, и поглаживая по щеке. Она выбила меня из круговорота... Мы с Аней немного сблизились после знакомства, иногда гуляли вдвоём, без Игоря, держались за руки. Я бывал у неё дома, где меня угощали обедом, но не более, чем. Меня злило, что она всё время, неизменно после, возвращалась к своему гопнику, только поделать ничего с этим я, увы, не мог. Отбивать у друга девушку, которой я не нравлюсь вообще - значит потерять их обоих, и вновь оказаться в изоляции, как это было раньше. что для меня было мучительнее смерти. А так... Мне перепадает хоть какое-то внимание. Какой же я жалкий... - Я уже упарывался таблетками как-то в ноябре... Отрубился, и всё - чушь какая-то, - хмыкаю, и позволяю ей дальше себя гладить, и снять очки; - Давай лучше курнём? - Я оглядываюсь, ибо где-то в другой комнате Игорь и Кирилл выясняли, кто из них прав, пока мы все готовились к вылазке. Мне предпочтительней отмалчиваться, и сохранять нейтралитет в их разборках - себе дороже. Я никогда не был тем, кто может постоять за себя, в случае чего, и отстоять кого-то. Типичный заморыш, которых все чморят по жизни, и которые сбегают при первой же возможности. Непонятно как меня такого всё ещё терпели в нашей компании. Наверное потому, что иногда и я приносил деньги. - Ма-а-акс~ - У Игоряна вроде есть. Отвлечёшь его от Кирюхи, тогда мне станет ве... - Но отвлекаюсь я сам, ибо Аня ко мне в данную минуту непозволительно близко, облизывает губы, накрашенные вишнёвой помадой, и улыбается так хитро. Очень странно. Я сижу в кресле, но она смело переползает мне на колени, не обращая внимание ни на крики за стенкой, ни на Тому, что отсиживалась с нами, но была вне этого мира. Тоже уже была вмазана: Аня её соблазнила принять таблетку, и запить химическим, алкогольным коктейлем из гребаной банки, из-за чего всё вокруг ей казалось несерьёзным. В отличие от пока ещё трезвого меня. Но я не могу оторваться, ибо девушка моего друга манит меня сильнее всего на свете. Наверное, это та самая первая любовь, которую помнишь потом всю жизнь - яркая и острая, как край бритвы. У кого-то она приходит в виде папиного мажорчика, который одолжил тачку, и прямо сейчас спорит с гопником, а у меня она - Ангел с дьявольскими, зелёными глазами. Та, ради которой я продолжал как-то двигаться и функционировать; та, что сама того не зная вдохновляла меня... Я обожал её, и желал с самого первого дня. Как тот самый прекрасный, но запретный плод с древа познания. Она же просто "дружила", общалась, была мила со мной, беспечно звала на прогулки. Иногда мы с ней накуривались вместе, и болтались по недострою без цели; иногда она помогала мне с уроками, угощала едой... И возвращалась к своему парню. Я чувствовал себя их внебрачным, взрослым сыном из-за её заботы. К которому Игорь ревновал, но терпел. Ибо знал, что я ему вообще не соперник, и не причиню никакого вреда. Потому, что Ане я не нравился. Совершенно. Она сама сказала мне об этом, чем повергла в ужас... Но не открыла ничего нового, ведь я не нравился вообще никому. - Ну посмотри же на меня, - требует девушка, обхватив моё лицо; - Давай тебя накрасим, а? Ты вроде ничего такой без своих дебильных очков. Ма-а-а-аксик~... Никогда больше их не носи, хорошо? Я сделаю из тебя красавчика... - С этими словами мне намазали карандашом глаз, а я не оказал никакого сопротивления. Её уже очень сильно развезло, раз она вот полезла ко мне... - Ну чего тебе, солнце? Я же не ебаная матрёшка, чтобы меня красить. - Мне приятно, когда она слегка поерзывает, и я позволяю себе прикоснуться к её колену. Смотреть на неё, и знать, что Игорь имеет всё это - невыносимо. Но меня заставляют насильно. - Хватит быть таким скучным! Прими волшебную таблетку, и станет лучше, ну? - Она прижимается ко мне, что я чувствую её упругую грудь, скрытую за цветным топом, на своей, а дыхание - где-то на ухе... Которого после касается её язычок. - Я плохого не посоветую... Да я сделаю и накрашусь, как трансвестит, и приму что угодно, лишь бы это продолжалось! Посему, я выдыхаю, готовясь таки принять что-то новое, и отсчитываю: - Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать... Меня выталкивают в клубный туалет, что дико воняет хлоркой, куревом и мочой одновременно. Я притягиваю её обратно к себе, впиваясь в губы, что, уже привычно, на вкус как вишня, и бесстыдно лапаю бёдра. Рейверские басы содрогают стены, что те того и гляди лопнут; кто-то шипит совсем рядом, чтобы мы убирались отсюда, но мне настолько поебать, насколько это возможно. Сейчас я хочу её всю; хочу до затмения, гораздо больше, чем чего бы то ни было ещё в этом мире. Я и не заметил, как Анна опутала меня, будто змея, иногда жаля тем, что до сих пор встречалась с моим, якобы, другом, иногда целуя, и даря яд забытья. Вот как в этот самый раз. А ещё - мы оба недавно вдохнули стимуляторы, что притащил сюда какой-то мутный барыга, не ожидая, что нас настолько понесёт прямо здесь, в клубе. Я завожу её в кабинку, где откидываюсь на сиденье, но... Замечаю, что у неё кровь носом пошла. Это хуевый знак, ибо до этого она жаловалась на головную боль. Однажды я наблюдал подобное у одной девчонки, после чего ей вызвали скорую... Правда, Аня заверила нас, что всё в порядке, и что боль отпустила... - Ань... Бля, кровь... - я шепчу разгоряченно, но с некой опаской, касаясь её скулы, но она откидывает мою руку, вернув её на бедро. Как Игорь до сих пор не просёк, что мы с ней трахаемся вот уже полгода, одному чёрту известно. Даже сейчас он где-то бродит, пока на нас накатила страсть. Отказать себе в которой я не в силах. Она так прекрасна, взаперти со мной в этой тесной, разрисованной, вонючей кабинке... В такие моменты, на адреналине и веществах, я знаю, что живу... Что я нужен кому-то. Что я есть, и кто я есть. Я - Макс, тусовщик, пропадающий в неформальных рейв-клубах Москвы, который каждые выходные бухает до посинения. Я так же проебал шанс поступить в универ, как и Аня, но благодаря ей мне ещё в девяносто восьмом удалось съехать от родителей в съёмную комнату, откосить от чёртовой армии по дурке, и найти несложную, не официальную работу, чтобы иметь деньги. На всё. В том числе, и на моё преображение, если можно так сказать, ведь когда я перестал быть серым очкариком, и послушал Аню, то превратился в то, что я есть сейчас: мои русые волосы отбелили, лицо заострилось, щёки впали, а глаза - постоянно подчёркнуты чёрным карандашом и тенями; я ношу шмотки самых кислотных цветов, обтягивающие меня всего, словно броня, фенечки, которые наплели знакомые мне девчонки... Которых заметно прибавилось с тех пор, как я начал тусить. Им нравился педиковатый Макс... А я, по возвращению в свою конуру, его ненавидел. Потому, как в детстве видел себя совершенно другим. Но кому оно нужно?! Когда ты приходишь в место, где тебя принимает пьяная толпа, где все угашенные, но такие к тебе добрые - становится легче забыться. Там ты - часть единого угорелого организма, с какой-то очень яркой субстанцией вместо крови, что разъедает танцпол, и колышется под быструю музыку. Наконец-то я могу хотя бы ночь побыть там, где у меня есть хоть какая-то, но семья, единомышленники, просто люди, которым я... нравлюсь? Разрисованным, закутанным в пластик, но нравлюсь. Да, здесь тоже случались конфликты, порой даже несколько раз за ночь, однако всеобщая ватная безмятежность всё перевешивала. Тут мы встретили Миллениум, отмечали дни рождения, и ещё чёрт знает, какие праздники... Я даже не помню, какой год по календарю сейчас... 2001, 2002? Да и это не важно. Меня всего переполняет... Но не любовью, нет. Она уже давно мертва, и сгнила где-то во мне. Скорее это всё не более, чем животная страсть, и эйфория от обладания кем-то запретным, нежели такое чистое чувство. Но ощущается она в разы сильнее, благодаря стимуляторам... О, эти херовы порошки! Вся молодёжь Москвы, если вообще не весь город сидит на них. Правда кому-то достаётся главное блюдо, ибо есть деньги, а таким, как мы - крошки со стола. Но нам пока хватает. - Ой, да и хер бы с этим, - она шмыгает носом, наспех стерев капли, и наклоняется, стащив с себя трусики; - Такое бывает, когда вдыхаешь. Так что похуй... Похуй на всё... Эта змея извивается на мне, кусает, и вышёптывает моё имя; цепляется за стены руками, затем царапает мои плечи, пока я врезаюсь в неё... Но пика достигнуть сложно, когда ты на веществах. Желание отупляет, всё тело буквально сводит, а оргазма нет. Лишь какие-то сраные отголоски спустя минуты, а потом... Потом придёт нечто гораздо более худшее, нежели невозможность кончить. Запрокинув голову вверх, я испускаю выдох, и остаюсь полностью пустым... Да, это именно она - бесконечная, вселенская опустошенность... Передо мной та самая, за которую я был готов убить, но... Я не способен ни на что, кроме пары фрикций под гребаным порошком. И она больше меня никак не наполняет, и не вдохновляет. Скорее забрала с собой последнее, что у меня было, что я отдал впопыхах, пока мог. У неё красивое, худосочное тело, глаза, что стали ещё больше, ибо их подчеркнули синяки от клубной жизни, и... Больше ничего. Вообще ничего, что меня хоть как-то бы завлекло опять. Аня тяжело дышит, нервно поправив волосы. Затем встает с меня, и тащится к зеркалу, зажав ноздрю. Меня кровь перепачкала в процессе, но что-нибудь для её парня мы придумаем - не в первой. Хотя, в последнее время, когда появляются отходняки, я думаю о том, как было бы славно, если б Игорь всё узнал... и отмудохал бы меня до смерти за свою подружку. Я бы даже всю вину на себя взял ради того, чтобы выключиться наконец из этого мира навсегда. И не ощущать разъедающий внутренности вакуум. Желудок начинает сворачиваться, подкатывает лёгкий приступ тошноты. Хуевый, видимо, то был порошок, ибо так быстро отпускает. - Макс... - Она зовёт меня через пару минут, хотя я не удосужился застегнуть штаны. Но я нехотя отзываюсь, и выползаю на напряженных, не гнущихся ногах. Мышцы налиты настолько, что постепенно начинает потряхивать. Того и гляди начнёт выкручивать. Холодно... И жарко одновременно. И очень мерзко воняет. Девушка кивает мне подойти, и достает крошечный свёрток с дозой: - Тебе не кажется, что быстро прошло всё? Затуманенным мозгом я не сразу понимаю, о чём она, и краснею сначала. Ибо думаю, что она про наш секс. Аня усмехается, и выглядывает из сортира, чтобы проверить, не идёт ли кто. Она предлагает догнаться. Я сомневался, что это хорошая идея, но если меня накроет при ней, то будет очень хуево обоим. Точно найду Игоря, и всё ему расскажу - терять уже нечего, по сути. Перед вдохом, я вновь считаю: - Двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три... - и втягиваю в себя воздух... Затем ещё... И ещё.... Крашенные стены какого-то подъезда исписаны матерными словами, на которых я пытаюсь сфокусировать взгляд. Читаю слово "хуй" вместе со смайликом, и смеюсь от этого. А ещё от того, что мне дико... Просто дичайше больно. Но эта боль не связанас каким-то недугом, или ломкой... Нет, я недавно вмазался, и мне должно быть хорошо. Но почему-то так больно, что мне хочется ржать. Передо мной, словно ёжик из тумана, возникает морда Славика, и кривиться. Это старший брат Кирилла... Мажора, которого я когда-то знал. Но после определённых событий больше не знаю. Так нужно. Кирилл ведь теперь у нас благонадёжный парень, институт заканчивает, собирается быть то ли юристом, то ли вообще в депутаты метит, что не мудрено с его то деньгами. Ему такие друзья, как я, или Игорь, совсем не нужны. Игорь... Я повторяю его имя вслух, когда вспоминаю, и на меня вновь накатывает. - Какой ещё нахуй Игорь?! - Слава выдыхает, и тянется ко мне, хлопает по щекам ладонями; - Забористо слишком, что ты кого-то там вспомнил? Я о нём и не забывал никогда. Особенно после того, как упустил его из виду, загуляв с одной компанией на дачах. Его и Аню... Три года прошло, а я всё ещё их помню. И не верю в слух, что они оба умерли от передоза у кого-то на хате. Не верю и всё!!! Аня вообще была чиста. Да, нюхала, но это так, баловство... Несерьёзно ведь?! А они сказали, что оба по венам начали пускать, и очень быстро сгорели... - Это была ошибка... Игорь, бля... Это ошибка была... - лепечу я снова, и кусаю губы. Мне всё ещё стыдно перед ним за его девушку, и весь тот обман, что я вешал на него. Мы так и не поговорили, и уже вряд ли сможем... Только если на том свете... Славик хмурит брови ещё сильней, цокает языком, и... обнимает меня, прижав к себе. От чего по моему телу как будто бы змеи ползут. Мерзкие, холодные и шершавые. Я дёргаюсь, но он сжимает меня в руках сильнее, давая понять, что не отпустит. А лучше бы дал мне сбежать, и пропасть наконец. Зачем он меня пытается держать в этом мире я не понимаю. До нашей первой встречи, я видел Славу мельком, дома у Кирилла. Он тогда учился в школе милиции вместе с другом... Мы поздоровались и всё, но кто же тогда знал, что всё повернётся иначе, и мы встретимся спустя несколько лет, и станем... Парой что-ли?! Не знаю, как назвать этот гребаный союз полутрупа и позора семьи богатеньких. Наверное "взаимное использование". Я позволял ему обращаться с собой, как с куклой, целовать, наряжать. Взамен ему доставалось моё побитое тело, и какое-то подобие разума... Зачем? Он говорил, что любит меня. Любит настолько, что достаёт мне дозы, содержит и прячет. А я вот никого не люблю. Я даже не знаю, что это такое, но если любовь выглядит вот так отвратительно, то манал я это всё. Мы иногда о чём-то говорили. Славик пробовал ужиться с Максимом из Москвы, у которого зрение минус сто, кто забит, проебал всё, что только можно, и не понимает, как он до сих пор жив... Но хотелось ему пластикового тусовщика, каким он меня и встретил в клубе, где я пытался заглушить то, что у меня внутри... Вернее, отсутствие всего. Я понимал это особенно остро, когда он в кумаре признавался мне в любви... Вернее, веселому тусовщику под кайфом, а не заморышу. Тот самый друг, с которым учился Слава, будучи при должности, берёт конфискованный товар у барыг, и упарывается. Слава давно уже эту работу бросил, попытался соскочить, но благодаря мне подсел заново. Вот так я снова рушу кому-то жизнь... Нехотя, но всё же... - Ну же, давай... Всё, я тут, с тобой... У него ничего не получается... Потому, что мне нужно совсем не это. Чувствую, как его пальцы вплетаются в мои волосы, которые я вновь недавно осветлил, и гладят, пытаясь успокоить; слышу его шепот над своим ухом, пьяный такой...К нам подошёл тот самый мент, с которым Слава учился, и попросил пройти в квартиру от греха подальше. Видимо, я попробовал сбежать в порыве, но где-то споткнулся, и оказался тут, в углу, что нихера не помню. Лишь то, что после дозы я порезал себе ноги до икр, которые в данную минуту болят... Но не так сильно, как душа. Оборачиваюсь, ибо стало совсем зябко, и до меня доходит, что я не просто в каком-то углу - я сумел открыть подъездную лоджию, и очутиться там. Жаль, что не выпал, и этаж всего лишь третий... Вспышка. И вот я вижу как будто со стороны, как крепкий парень, лет двадцати семи, ведёт под руки тощего дрыща в грязно-зеленых штанах, с копной соломы на башке... Ах, это же я - Макс тусовщик, обитающий теперь в секретной квартире у мента, и его друга... И не подъезд тут вовсе, а парадная. Да, мы переехали в Питер после смерти моих друзей, где мне пообещали рай обетованный, клубы, шмотки, всё, лишь бы я жил со Славиком... Не удивительно, что мы свалили именно в Питер, что даёт много возможностей, и гораздо лояльнее относится к таким, как мы, нежели Москва. Питер - негласная гей-столица России. - Ничего, ничего, сейчас легче станет, всё... - Слава вновь пробует меня успокоить, пока я ловлю странный приход, и вижу себя, будто бы в сраном фильме из девяностых, снятом на мыльницу. Но если фильм можно выключить, то вот эту хуйню - никак не получается. И от неё начинает не только мутить, но и болеть башка. - Давай... - Меня усаживают на диван съёмной квартиры, которую я ненавижу, и пытаются привести в чувства; - Давай же, парень... Как там было? Один, два, три... Его голос звучит так же далеко от меня, словно бабушкин в конце восьмидесятых. Они даже чем-то похожи по тембру - оба басят. Мой язык не слушается больше, будто я ваты поел, но, тем не менее, я отсчитываю как могу: - Двадцать... Четыре... Двадцать... Пять... Двадцать... Шесть... Тяну руку вперёд, и прикасаюсь к чему-то мягкому на стене... Ах, да - это ковёр, который висит в бабушкиной комнате, над диваном. Когда я ночую здесь, то представляю в узорах маленьких человечков: они пляшут под музыку, веселятся, и радуются своей маленькой жизни, которую я им выдумывал от нечего делать. Поскольку уснуть на старом, продавленном диване было очень сложно, а счёт иногда надоедал. Вижу тень бабушки, что проходит из коридора внутрь, и сейчас включит лампу. А потом, как обычно, заругается, что я опять считаю вместо сна... Черт малохольный. Ещё одна вспышка. Стробоскопы окатывают белым светом тысячи таких же маленьких человечков, одетых в кипельные одежды. Всё это действо смутно напоминает рай, в который меня обещал проводить Славик: кругом всё белое, красивые люди, много отличной музыки, что уносит за пределы сознания, вкусные коктейли с допингом... Я даже крылья выпросил себе под ангельский образ. И сошёл сюда под чужие восторженные возгласы. Как будто я - главная звезда вечера. Правда эти крылья то и дело цепляются за чужие плечи... Все эти люди вокруг, так же, как те гномики, с ковра, смеются и радуются, подпрыгивая от тяжёлых, рейверских басов. Я пытаюсь протиснуться в самый центр, где кайфовее всего, и где меня точно затопчат и не заметят, но меня останавливает парочка девчонок. Сквозь толщею музыки я их не слышу - зато узнаю, от чего моё истрёпанное сердце пропускает удар... - Аня? Тома? А... А вы то что здесь делаете??? - Округляю глаза, и пытаюсь кричать, но девушки уже растворились, весело хихикая. - Блять! Вы в порядке, девчонки! Как я рад!!! Я обнимаю себя, пытаясь кое-как справиться с ознобом, поднявшимся от такой волнительной встречи. Блять, реально, столько лет прошло, мне уже двадцать семь будет, а они не меняются вообще - всё такие же красивые, тонкие и звонкие! Ну и дела. Я обязательно их найду, но чуть позже. Меня ослепляет ненадолго. Свет пробивается через тюль в моей старой комнате в Москве. Меня бьёт волнение, ибо я заметил Аню, значит она скоро поднимется на этаж, и придёт ко мне, а тут... Мало того, что бардак, так ещё и я не одет в нормальное... Штаны какие-то узкие и белые, майка, наброшенный пиджак - ей такое не понравится. Она привычно сморщит нос, потом вздохнёт обречённо, выскажет, что я "безнадёжный лох", и начнёт искать для меня другой образ... Только вот... Это всего лишь видение, которое пропадает, стоит мне проморгаться. Но Аню то я видел здесь! Хочу пролезть дальше, но меня своевольно хватают за плечо, с требовательным: - Эй! Я одергиваюсь, и оборачиваюсь, дабы высказать тому, кто это сделал всё, что думаю... И замираю. За мной стоит Игорь - мой старый друг, хлопнув меня по спине в довесок: - Эй, говорю! Чё, не узнал что-ли??? - Он улыбается широко, пританцовывая, и держа в другой руке банку с коктейлем. - У... Узнал... - нерешительно отзываюсь, а самого в этот момент едва ли не истерика бьёт: - Игорь... Ну... А как ты то здесь оказался??? Бля, я же в долбаном Питере!... - Думал свалить в Питер, и нас не взять?! Ну ты чмырь вообще, Макс! Так кореша не делают! - Начинает серьёзно вроде бы, но после вновь лыбится тепло; - Ой, да ладно, не ссы! Бить я тебя не буду... - П-прости меня... - Иди нахуй со своими соплями, окей?! Проехали, бляха, давно уже! - Игорь пропускает какую-то девушку, проводив её взглядом; - Лет дохуя прошло, чтобы всё это в себе держать. - А... - Я запинаюсь, честно офигев от такого, оглядываюсь, пробуя найти Аню, но ничего не получается... И Игорь так же стремительно исчезает, будто и не было его вовсе. Мы всё равно не договорили... - Мне так много надо тебе рассказать чувак... Если бы ты знал... Но зареветь прямо там мне не дают - выталкивают куда-то к стене. Довольно грубо, от чего я едва на ногах удерживаюсь, и зажмуриваюсь... Открываю глаза вновь от того, что свет режет веки. Аня уже у меня в гостях, стоит у холодильника, нетерпеливо теребя край кофточки. Рядом, за столом сидит Игорь как ни в чём не бывало. Раскладывает дозы, делит порошок на дорожки. Тамара сидит на окне, и кого-то ждёт. Догадываюсь, что Кирилла, но мы его ждать точно не будем. Тут и без него хорошо и уютно... Как в старые добрые времена, когда нам было по семнадцать. - Да пошёл он в жопу, мажор этот хуев... - рычит мой друг, приглашая меня сесть рядом; - Верно я говорю, Макс? - Ребята... Знали бы вы, как я... - запинаюсь, ибо слёзы всё-таки подкатили, и сейчас сыпятся горошинами из глаз; - Как хорошо, что вы тут... - А где нам ещё быть? - Аня улыбается слегка нервно, и скручивает бумажку. - Да, скатился ты, конечно, здорово... Но всех нас пережил. Сейчас всё будет хорошо... Так, как никогда ещё... Если бы не противные всполохи и головная боль, что долбит меня уже неделю, то было бы совсем отлично. Меня трясет, и, кажется, после первой дорожки, идёт носом кровь. Мало. Давно уже не достаточно, посему я собираюсь продолжить... - Ты чё тут делаешь, нарик??? - Меня швыряют куда-то вверх, кажется. Я не вижу, кто это сделал, и кому прямо сейчас понадобилась занятая мной кабинка клубного толчка, но он пойдёт нахуй. Вероятно, он тоже хочет немного, но я слишком злой, чтобы делиться. Ведь это только моё забвение, и больше ничьё. Я бью даже не видя, куда. Попадаю по кабинке, но внешняя опасность пугается, и уходит. Волшебная пыль уже во мне... - Д-двадцать... С-с-семь... Кафельный пол воняет хлоркой, как и во всех клубах на земле. Я приложился виском к нему, от чего он приятно холодит, хоть подо мной лужа из моей же химической крови. Голоса приближаются ко мне, но я не разбираю речи, да и дела мне особого до них нет. Вдохнуть больше не получается, ибо лёгкие забиты, но никакой паники, как это обычно бывает, я не испытываю... Наоборот, какое-то ошеломительное спокойствие... Я закрываю глаза ненадолго, буквально на пару секунд, пропуская тень, что проходит мимо меня, и что-то бубнит. Кажется, она обзывает меня... - Черт малохольный... Свалилась же на мою голову эта тупая семейка. Это ужас какой-то!... Мои веки тяжелее, чем свинец, я, с огромным трудом, но всё же разлепляю их. Из-за близорукости силуэт рядом кажется мне огромной горой, что скользит по бабушкиному полулысому паласу, и ругается. Уже наступило утро. Никто никого не убил, мать с отцом, должно быть, сидят на кухне, и обсуждают вчерашнюю пьянку; бабушка, что всю ночь не спала, ожидая наряд милиции, вызванный на своего же сына, через минуту сдёрнет с меня колючее одеяло в клетку, и заставит есть разогретую кашу. Но я не хочу, посему начинаю отсчёт заново, чтобы всё плохое поскорее прошло... - Один, два, три, четыре...