Greed

Запах кожи из только что открытых сундуков всегда пробуждал что-то в груди; будто невидимая рука, гладившая его пó сердцу — напоминавшая всякий раз, ради чего он, собственно, стал пиратом. Не ради метафоричных высот горизонта, не ради баллад о свободе — кабацкая ересь — а ради металлической трели осыпавшихся в пальцах дукатов. Ради выверенных амбиций в руках. Гектор Барбосса не обманывал себя нелепым романтизмом: он вожделел. И делал это до крайности методично. Атака на банк в маленькой прибрежной деревеньке прошла чисто, дерзко и прибыльно. Даже чересчур прибыльно, на его взгляд: когда добыча достаётся кучке людей настолько просто, кто-нибудь непременно решит, что заслуживает большего. Несмотря на это он, впрочем, всё же позволил экипажу вопить, мельтешить по всей палубе и резвиться — вскидывая реквизированые подсвечники так, будто это были как минимум трофеи с грязных траншей войны. Пускай развлекаются. Эйфория рождает лояльность... На какое-то время. А он в это самое время может оценить улов самостоятельно; так, чтобы установить в нём "баланс", как того требует негласный кодекс любого предприимчивого капитана. Суть не в том, что ему было наплевать на золото. На самом деле, ему было не наплевать на него очень сильно — и именно же поэтому он предпочитал распоряжаться им на холодный рассудок. Опыт научил его, что все, кто когда-либо совались в горячие сундуки, жгли о них пальцы и сгорали заживо. Поэтому когда свистопляска на палубе достигла предела, Барбосса удалился в каюту под предлогом изучения их дальнейших маршрутов — хоть и на самом деле мысли кружились вокруг стройных рядов из колонок. Испанские реалы (два сундука); серебро старого образца (дешёвка, придётся переплавлять); драгоценности (поручить экспертизу позже, воизбежание кучи венецианских стекляшек); незамедлительный сбыт (достаточно, чтобы удовлетворить голодные рты); наконец, королевский резерв (его, его собственный резерв, если точнее: запрятанный так глубоко, чтоб ни одна живая душа не осмелилась задавать ему никаких вопросов). Ручной капуцин — "Джек", иронично — грыз на полке свой орех, наблюдая за всем с наглостью существа, не страшащегося никаких ножей; ибо даже они не могли заставить понять всю важность бухгалтерских деклараций. Достав свою учётную книгу, Гектор сделал пару пометок, затем — сверил течения и порты; всё это время часть его мозга перебирала местечки для потенциальных тайников: фальшивое дно под картами, коробочка, вплавленная в барельеф трюма... Дыра за бочкой, к которой на борту не прикасался никто и никогда. Он позволил себе сухую ухмылку. Да, он был чертовски жадным ублюдком. В их странном мире подобная честность с собой была куда лучшим компасом, чем любая мораль у святоши. ...однако "Жемчужина" добавила в это его уравнение одну капризную переменную. Джека Воробья. Джек ходил с ними в море не ради наживы, а ради занятных историй — которые позже непременно расскажут себя сами. Впрочем, от такой погони за мифами все прочие сокровища оставались за пределом кормы. С Джеком Воробьём на борту никто не наполнял сундуков; все вкладывались в легенды. И Барбосса — честолюбец, но отнюдь не глупец — позволял себе любить и то, и другое: россказни баек и материальный вклад в будущее. А теперь вот он наклонился над навигационной картой. Проложил диагональный маршрут, оценил направление ветра и потенциальную встречу с корветом в лапках у напомаженного губернатора. Обезьянка вдруг соскочила на стол, замарав карту ореховыми ошмётками. Зарычав, Гектор сдул с неё эту пакость. На секунду у него мелькнуло какое-то первобытное желание запустить пальцы в сундучную россыпь монет — но силой воли он заставляет себя остаться недвижным. Он научился вплетать в собственную алчность терпение. Золото не убегает, если наблюдать за ним издалека и с порога; оно убегает, лишь когда ему удаётся затуманить собой весь разум. Как раз в этот момент дверь распахнулась безо всякого предупреждения (как всегда) — и в каюту вплыл Воробей, вихляя бёдрами как проклятый безбожник. С той самой кривоватой улыбочкой, которая означала: "Либо ты рукоплещешь моему гению сейчас - либо через пять минут я втягиваю нас в новые неприятности." —Я не тащу за собой проблемы! — он заявил, драматично воздев к небу одну руку — и пряча что-то у себя за спиной свободной конечностью. Барбосса приподнял бровь. —Лжец. —Ну ладно. Если говорить чисто технически... — Джек покачался из стороны в сторону, сияя весь морем и триумфом, — Я тащу за собой не только проблемы. Обезьянка заинтересованно пискнула и повисла на занавеске. Гектор, не вставая, только откинулся на спинку своего личного кресла: изучая тени от собеседника так, словно прикидывал стоимость товара на рынке. —Чего ты там прячешь, Воробей? — слова растянуты им с ядовитой ленью, — Побрякушку, что снова с тобой заигрывала? Кровавое нутро очередной легенды, которая будет преследовать нас до конца времён? —Ты удивишься, как много легенд не кровоточат - если только цапнуть их всех за карман, — Джек ухмыльнулся, продемонстрировав зубы. — Но сегодня, как ни странно, я пришёл вместе с подарком. С этими словами он наконец вытащил на свет божий то, что скрывал. Масляная лампа отбросила алый свой отблеск на каюту. В руках у Воробья красовалось кольцо: рубин размером со спелую виноградину, вплавленный в золото, с двумя ярко-небесными сапфирами по бокам. Безделушка была почти нелепа в своей роскоши; вульгарна, сказал бы маркиз. Изысканна, поправила бы гекторова жадность, облизывая ядовитые свои губы. Он подцепил вещь парой пальцев, не прикасаясь пока к камню — так, будто держал перед носом диковинную зверушку, требующую изучения прежде того, чтобы пихать её чересчур близко. Поднеся к лампадному свету, Барбосса повертел её и так и сяк: осмотрел инкрустацию, окантовку, блеск. Навскидку — шесть или семь карат кровавого минерала; может быть, больше. Сапфиры — замечательные, наверняка Цейлон (или как минимум его крайне удачная имитация). Золото — высшей пробы. Добыча внутри добычи. —Откуда? — он спросил, не поднимая глаз. Тем самым капитанским голосом, который чуял обычно чужую ложь так же сильно, как другие - пороховой запал, — Не вздумай вешать мне на уши сказки. —Я спас эту вещицу, — Джек с удовольствием смаковал это слово, — Она утопала в сейфе банкира весьма сомнительных моральных принципов. Мне, как ценителю прекрасного, просто необходимо было вытащить её на свежий воздух... —Ну надо же. — Гектор слегка провёл большим пальцем по кольцу, взвешивая, — А оттуда - мне в руку. Какое чудо. Джек усмехнулся, довольный сочинённой им байкой: —Чудо со вкусом яблок и выдержанного рома. Тебе невероятно подходит. Обезьянка чуть вытянула лапу, будто желая прикоснуться к прекрасному. Барбосса же инстинктивно отдёрнул свою: движение столь же врождённое, как и чувство голода. Сокровища не дают взаймы; их демонстрируют. На какую-то краткую секунду он практически возненавидел себя за такое вот откровение. Впрочем, даже так он считал, что вполне способен позволить себе роскошь цинизма: —И какова же цена этого твоего "подарка", Джек? —О, Гектор. — Джек прищёлкнул языком, — Как всегда, недоверчив. Иногда подарок - это просто, чёрт побери, подарок... А иногда - взятка. Чтобы твоя удовлетворённая жадность - ну так, к примеру! - не вышвырнула меня за борт в следующий раз, как мы окажемся рядом с каким-нибудь необитаемым островом посреди шторма. —О, — Барбосса безрадостно улыбнулся, — Значит, страхование жизни. —Назовём это... Высокодоходной инвестицией в эмоции, — ехидное подмигивание, — Я не подкупаю тебя. Я подкармливаю твою самую лучшую из добродетелей. —Добродетелей? —Твою цивилизованную алчность, — с торжествующим видом Джек разводит руками в стороны. Несмотря на то, что взгляд на пару секунд стал отстранён — будто бы его обладатель захотел добавить "подчас", но сдержался. — Ту самую, что хранит паруса "Жемчужины" в целости, а клыки экипажа — скрытыми за оскалом. Твоя алчность заботится обо мне, Гектор. Я говорю это от всего своего чистого сердца... Ну, или кошелька. В твоём случае это синонимы. Барбосса издал из себя резкий, отрывистый смех. Сравнение дерзко — но, чёрт бы его побрал, не настолько уж далеко от истины. Он вновь повернулся к лампаде, позволив рубину зажечь алый свет в острых глазах. Он желал его. Желал не с достоинством ювелира — а с хладнокровной тревогой сквалыги, который уже предвкушает, где бы запрятать свою прелесть так, чтоб её не нашла ни одна божия тварь. Рубин не пел — он мурлыкал свои древние обещания. Было во всём этом, однако, и то, что беспокоило его чёрствую душу: подарок. Слово безо всякой документации, без расписки. Подарок от Джека — не монета; он весит иначе. И совсем скоро он отправится в другой ящичек... Тот, который Гектор всегда предпочитал держать для себя пустым. —Единственное, чего в этом всём недостаёт, — наконец прорычал он, не выпуская кольца из пальцев, — Это твоего предложения руки и сердца. С улыбкой во все тридцать два Джек обнажил зубы; будто бы ждал этого подкола: —Женитьба, мой дорогой Гектор - прекрасный путь приковать себя к порту той хливкой цепью, что ржавеет, стоит твоему судну промокнуть под ливнем... Он оставил фразу висеть в воздухе, словно плывущий в ночи свет от лампады — и тихо, со злобой добавил: —Впрочем, не стоит так быстро отказываться от идеи. Обезьянка рядышком приоткрыла рот, заразившись, видимо, изумлением, которое Барбосса не желал демонстрировать. Капитан по-прежнему не отрывал взгляда от камня — и лишь спустя пару секунд удосужился-таки повернуть голову в сторону собеседника. —А ты знаешь, как толкать аборигенам лёд в Гренландии... — негромкий ответ, — И всё же - я тут. Покупаю. —Что именно покупаешь? — Джек облокотился о спинку кресла прямо напротив Гектора, в восторге от собственной шалости, — Колечко? Побасенку? Меня? С резким щелчком Барбосса опустил вещицу на стол. Какая-то часть его изо всех сил желала прикрыть её, защитить от поганых молекул воздуха... Другая, более экономная часть предлагала оставить кольцо на виду: пусть Джек видит, как он принимает жест и его хливкие цепи. —Тебе чертовски повезло, что сегодня меня мало интересует благополучие твоих пальцев, — он бормочет негромко, — Но если бравый рыцарь заявится ко мне с этим бредом завтра - назад он вернётся с обрубками. —Прагматичный подход к романтике, — Джек одобрительно кивнул, не стирая улыбочки, — Надо же. Мой любимый. —Не смей разбрасываться здесь словом "романтика", Воробей! — Гектор рычит, бросив свой взгляд на крепления в досках, — Мои цепи кроются от него ржавчиной. Младший из капитанов сделал шажок назад. А после — понизил голос; до того самого тембра, который (как могли поклясться некоторые) он использовал только в моменты сползания своей маски паяца более, чем на пару дюймов: —Обзови как угодно. Мне просто хотелось дать тебе что-то, что не будет звенеть при ходьбе... И что-то, что будет тянуть тебя на дно, если ты вздумаешь от него избавиться. О, а ещё!.. Улыбка вернулась на лицо подобно молнии. —...а ещё я просто хочу, чтоб тебе было тяжелее плеваться в меня ядом! —Соблазнив меня побрякушками, — Барбосса цокает языком, — Инновационно. —Инновации - единственный мой порок, который я не могу присвоить за деньги, — спокойно пожал плечом Воробей. — Всё остальное себя окупает. Обезьянка-Джек снова заворожённо приблизилась к камню. С нетерпением, которое Гектор редко кому демонстрировал, он отодвинул двумя пальцами зверя и вновь взял в руки кольцо. Примерил его на свой средний палец — слишком туго. На указательный — слишком свободно... На безымянном оно сидело так по-саркастически идеально, что Барбоссе пришлось подавить стон боли где-то в глубине грудной клетки. Естественно, Джек это заметил. Он всегда замечал больше, чем говорил. —Вошло, как влитое. Будто с картинки...— негромкий шёпот, — Твой вечный обет, который ты никогда так и не удосужишься произнести вслух. —Не начинай. — Убрав руку, Гектор сунул её в карман своего плаща: куда он прятал все вещи, которые уже не были деньгами, но ещё не были оружием, — Надену это на публике - и Раджетти выставит на аукцион штуку ещё до того, как мы доберёмся в порт. —Тогда это будет нашей маленькой интимной легендой, — Джек откинулся назад, довольный, — Легендой, что не кровит... Ну, знаешь, прямо как я люблю. Барбосса упирается ладонями в край стола. Он вдруг осознал, что так, чёрт побери, устал, Господи; что ему хочется рассказать-спрятать-заклеймить каждую грань на камешке своим тайным знаком... И что, тем не менее, этот кровавый блеск зажёг в нём то, чему не было ни единого адекватного наименования. Не любовь, нет — он не оперировал с собой такими терминами — но нечто очень близкое к тому, чтобы называться "желанием обладать": просто перевернутое при этом настолько, что аж смешно. Странное и опасное желание быть вместилищем чего-то большего. —Это входило в план общего перераспределения? — он уточнил с хладнокровием не бойца, но ревизорного клирика, — Или ты сдёрнул мне это "по-тихому"? Джек покривил ртом. —Скажем так... Давай условимся думать, будто в банках ужаснейше маркированы секции для благотворительности. —Вон оно что. —А ещё, скажем... — тут спутник слегка наклонился над ним, с азартом, — Я усвоил, что когда твоя жадность сыта кверху брюхом, корабль плывёт ровнее. Это называется "наука хождения в море". —Это называется "амбиции", — Барбосса растянул губы в ухмылке, обнажив клыки, — Но ход мысли практичен. Не спорю. Впервые с тех самых пор, как сундуки погрузили к ним на борт, он не испытывал желания запустить пальцы в монеты. Камень в его кармане стоил куда больше жалкой горстки дублонов... И весил он совсем по-другому. Это раздражало и успокаивало его разум одновременно. В тот самый миг Джек уже развернулся к выходу - готовый идти и щеголять всем и ничем на всём белом свете одновременно: —Кстати! — он выпалил, одной ладонью на ручке, — Если та безделица - перебор, я могу притащить завтра другую. Была там одна, шикарное ожерелье из жемчугов. Оно... —Не смей, — его прервали всё с тем же подозрительным спокойствием в тоне, — Команда тогда начнёт звать меня "мэ'эм". А ты всё равно лишишься всех пальцев. Джек рассмеялся, светясь изнутри злобой и радостью: —Смекаешь?.. Цепи уже ржавеют. Предлагаю нам всем оставить их звенья в покое... Пока что. —Пока что, — автоматически повторил Гектор, чувствуя, как эхо отскакивает от поверхности борта. У самой двери Джек скривил спину в поклоне — пародия на дворецкого — а затем, прежде чем исчезнуть, бросил ему свой последний нежнейший памфлет: —Не стоит отказываться от идеи. Дверца захлопнулась. Капуцин в это время успел перебраться на спинку кресла и глядел теперь в хозяйские веки, ожидая приказа или ещё одного ореха. Гектор не обращает на это внимание — залезая заместо него в драгоценный карман, касаясь кончиком ногтя колечка. Кожу пронзил его край, теплота камня... Жёстко-прекрасная кайма. "Взятка для моей алчности, значит", — он хмыкнул, не думая обманываться, — "И ключ от сундука, который он даже не собирается открывать." Тут он позволил сделать себе — и только себе, никому больше — вывод, который не занесёт ни в одну бухгалтерскую отчётность: золото привело его в это место. Джек побуждал его в этом месте остаться. И между ними двумя этот чёртов кровавый камень — украденный, разумеется — заснёт ночью там, где нет и не будет никаких золотых монет. Завтра он их пересчитает. Но сегодняшней ночью ему достаточно знать, что он владеет чем-то, что не шумит при ходьбе; не шумит - но оседает приятным своим звоном где-то глубоко-глубоко в чёрном сердце. И если кто-то однажды вдруг посмеет прийти за его сокровищем... Что ж. В мире есть еще очень много пальцев. Подпрыгнув, обезьянка оглушительно запищала, словно требуя показать сокровище. Барбосса покачал головой. —Даже не думай, мелкий негодник, — звук был произнесён тише, чем он ожидал. — Это... Не для твоих глаз. Лампада слегка искрила. Снаружи умиротворённо поскрипывала "Жемчужина". А в капитанской каюте жадность Гектора — этот старый, надёжный компас — впервые взяла курс на нечто, что было кровавым камешком весом с обещание. Не обет. Обещание. Что не одно и то же — но, как и всё на свете, привносит в дело свои проценты.