Моя снежинка

      За окном чернели небеса, окропляемые множеством звёзд. Едва нарушаемая тишина опустилась на Сечень и была сродни подарку, венцом удачи и надежды. Каждый, кто был здесь, в этом тереме, уповал лишь на последнюю.       Прошли столетия, тело словно хотело рассыпаться — таким бессильным и медленным оно стало, будто бы время остановилось, но милосердие было ему не присуще. Всё, что хоть как-то напоминало смертную оболочку имело конец.       Морана вздохнула, с тяжестью и только ей одной ясным бременем на душе. Она сидела у окна, обхватив плечи руками. Не выжидала, но ждала... Ждала, что эта история, которую они с Мокошью сотворяли тысячелетие наконец завершится. Терпение и у богов было не безгранично. Однако Морана понимала, что Видящий ещё не скоро явится в княжеский терем.       Так же, как и Витена не скоро проснётся.       Мокошь говорила и, пожалуй, до раздражающего часто, что богиня смерти размякла, уподобилась смертным, раз жалеет их невечные жизни и горькие судьбы. Морана могла отнекиваться, строгим взглядом окидывая богиню-пряху, но душой понимала: это была правда. И она била по ней глубоко. Быть может, будь у богини смерти сердце, то она больше бы не почувствовала в нем прежнего льда.       Холод, морозные прикосновения — раньше это олицетворяло её божественную сущность. И только один, такой глупый несносный мальчишка решил, что его это не пугает.       Словно в подтверждение мыслей, в комнату постучали. Морана не успела опомниться, как дверь уже распахнулась, являя ей самую нахальную, но такую милую ухмылку. Богине смерти было бы в пору иногда пугаться своих мыслей, однако рядом с ним она больше не могла. Разучилась.       К сожалению, смертное тело не желало встать с кресла, а потому оставалось только смотреть, как Алай медленно подходит к ней. Мальчишка единственный из их троицы, кто теперь расчищал град от нечисти. Хоть сколько-нибудь — а уже будущим судьбоносным гостям будет легче. Гордость за царевича росла с каждым его поступком. Казалось, ради общего спокойствия он даже пытался поладить с Мокошью.       — Ты вернулся. — Морана смогла выдавить слабую улыбку.       Тень стянул капюшон, который всегда тщательно натягивал под недовольные замечания Мораны, и тоже просиял. Его золотые глаза во тьме очаровывали, заставляли смотреть только на Алая.       — Я всегда возвращаюсь к тебе, — как будто напомнил он очевидную вещь.       Откровенность царевича иногда пугала, но совершенно не в дурном смысле. Скорее, сама богиня смерти чувствовала жар, приливающий к щекам, и внутренне противилась проявлению эмоций. За столько столетий всё ещё не могла привыкнуть, что именно с ним можно быть открытой. Любой.       Не дождавшись её ответа, Алай встал на колени перед креслом, взял её ладонь в свою и мягко дотронулся губами тыльной стороны. Затем внимательно оглядел Морану, словно выискивал новые проблемы, которые необходимо решить. Его забота трогала, и уголки женских губ всё-таки приподнялись, а Алай будто бы жадно ловил глазами каждый такой миг.       — Ты задержался. — Нахмурилась она.       — А ты волновалась?       Искренность. Это то, чего он желал каждый их момент наедине. Морана понимала. Вздох сорвался с губ, прежде чем богиня ответила:       — Волновалась. — Она прошлась взглядом по его лицу. — Страшно тебя одного отпускать. Нахватаешься ещё бед, несносный мальчишка.       Алай усмехнулся. Морана почти ощутила его безграничную радость её словам.       — Пока ты ждёшь меня, я всегда вернусь. — Тень сжал её руку. — А если перестанешь, то я снова растоплю твою холодную натуру.       Богиня приоткрыла губы, но ответ не шёл. Вместе него через пару секунд вырвался кашель. Истощенная оболочка снова дала о себе знать. Алай с тревогой нахмурился — так, словно каждое проявление усталости тела было для него впервые. Морана знала, что царевич неспроста не оставляет её надолго одну даже с богиней-пряхой. Волнуется.       — Я... в порядке, — утешительно выдавила она, делая жадный вдох.       Алай покачал головой, поднялся, а затем неожиданно приподнял богиню за талию, сел на её место и усадил Морану на своих коленях.       Тепло. От него веяло чем-то родным и уютным, что дарило покой и почти отнимало всю усталость. Морана и сама не часто осознавала, как сильно нуждается в нём. Голову покинули все тяжкие думы, а вместо них пришло безграничное спокойствие. Алай крепко прижал богиню к себе, зарывшись носом в её волосы. Так, как всегда любил. Медленные поглаживания по спине, его дыхание совсем близко — и как же тут можно не «размякнуть»?       Морана усмехнулась.       — Не говори, что собираешься смеяться. Я искренне не готов, ведь такое надо встречать целым праздником.       Богиня шутливо ткнула его в бок. Умел же он шутить, когда нужно.       — Тебе показалось, — намеренно безэмоциональным голосом сказала она. А затем через пару минут добавила, сама не зная, почему именно сегодняшний вечер вывел её на откровения: — Мокошь считает, что я уподобилась смертным. Слишком много чувствую.       Алай отстранился от ее волос, ладонью аккуратно приподняв лицо Мораны, чтобы та смотрела исключительно на него.       — А ты бы не хотела? Чувствовать?       Возможно, в другом месте и времени она бы задумалась, но сейчас ответ был слишком прозрачным, чтобы его не замечать. Однако скрылась под очередным фактом:       — Богиня смерти не должна...       — Разве ты не сама решаешь, какой тебе быть? — Он успокаивающе улыбнулся, поглаживая её щеку большим пальцем. — Морана, чувства не решают, какая ты богиня. Они лишь делают тебя настоящей.       Настоящей... Можно ли знать, какая она, Морана, настоящая? Холодная, никому недосягаемая богиня смерти или же справедливая к себе и всему миру божественная, но женщина, которая сейчас с замиранием дыхания слушает своего верного спутника, находясь в его тёплых объятиях.       — Думаешь, моя мягкость — не слабость?       Алай взял её лицо в свои ладони, наклонился чуть ближе, и ответил:       — Слабые те, кому чуждо милосердие. Ты же, наоборот, показала мне, что значит быть по-настоящему сильной. Я до безумия восхищаюсь тобой. — Он провел кончиком носа по её скуле, запечатлел почти невесомый поцелуй на краешке губ. — И до безумия люблю, моя снежинка.       Морана слегка вздрогнула, глаза её округлились. Она уже не раз слышала признание, однако каждое новое для нее было открытием, оголяло смущение. А это ласковое прозвище... Богиня выдохнула, но когда Алай снова оказался в дюйме от её губ, не сдержалась — прильнула первая. Его нежные поцелуи — её сладкий рай, а каждый вздох спутника заставлял не прерывать их общее умиротворение. Морана чувствовала, что готова отдать всё, чтобы этот момент повторялся вновь и вновь. А она сама таяла, как первый снег в тёплую погоду.       Царевич зарылся пальцами в её волосы, притянул к себе настолько, что богиня ощущала ускоренный темп некогда принадлежавшего ей сердца. Она же сама обхватила руками его шею, зная, что Алай никогда не отпрянет от её холодных ладоней.       Они отстранились для судорожного вдоха, когда Морана шёпотом сказала:       — Тогда я тоже тебя люблю. Но если ты посмеешь потерять свою жизнь, несносный мальчишка, то я больше никогда тебе этого не скажу.       Глаза Алая словно загорелись, а невинная мальчишеская улыбка появилась на лице. Поцелуй пришёлся в лоб, щеки, нос и снова вернулся к губам. Тень ясно хотел запечатать этот момент в их общей памяти. Момент, когда Морана сбросила оковы. Она доверилась ему полностью.       Когда царевич остановился, он весело подмигнул.       — Надеюсь, ты когда-нибудь повторишь это при Мокоши. Хочу посмотреть, как богини теряют сознание.       Морана всё-таки усмехнулась, подарив своему возлюбленному ещё одну улыбку.       — И не стыдно тебе?       — Я слишком обворожительный, а ещё ты меня любишь. Неужели есть что-то, чего я могу стыдиться?       Богиня закатила глаза, потрепав его темные волосы.       — Дурачок.       — А ты прекрасна, моя снежинка.       Наверное, у Мораны всё-таки было ещё одно сердце. Потому как она почувствовала, что сегодня вновь отдала его Алаю.