где-то здесь

Ханахаки. Многие говорили, что это благословение, дар небес, что это воля бога и путь к любви. Нежный символ идеально подходящих друг другу душ, которые складываются вместе как паззлы, совершенно не задевая краями. Кэйа искренне считал, что все они – ебанулись окончательно, потому что это было не то что болезнью — это было страданием в самой чистой его форме. Он начал выплёвывать цветы из своих лёгких года четыре назад, когда был подростком в рассвете бурных чувств и эмоций. Тогда это и вправду казалось романтичным и волшебным — это не приносило дискомфорта, иногда, раз в пару месяцев, он начинал кашлять, и на раскрытой ладони перед ртом появлялись лепестки. Обычные, чистые, даже, каким-то магическим образом, сухие. Год всё шло нормально — только со временем это учащалось, но всё ещё было просто небольшим неудобством, тем не менее, даже приятным в какой-то степени — он же был наделён этим даром божьим. А потом всё пошло по пизде. Дилюк почти убил его, и цветы в грудной клетке решили закончить начатое. Первая любовь и, видимо, последняя — очень романтично, браво, бог. Сюжет получше придумать не удосужился? Драматичная комедия с трагичным концом — банально до ужаса и совсем уже неинтересно, почти нелепо. Так вот — Дилюк почти убил его. Он то ли разорвал их связь, а-ля красную нить судьбы, то ли ещё что-то сделал, но ликорисы в лёгких решили, что это было правильное решение, поэтому принялись за убийство Кэйи сами, разрастаясь с чудовищной силой и расплетаясь своими стеблями, корнями и дальше по списку просто везде. Иногда Кэйе казалось, что он не доживёт до завтра — тело ломило так, будто он умирал, горло было разодрано до состояния вечной боли, кашлял он исключительно с кровью — никаких тебе нежных лепесточков отныне, сплошной противный хардкор и месиво, — задыхался периодически, терял сознание и, в целом, чувствовал себя мягко говоря отвратительно. Иногда это казалось нечестным — почему он вынужден умирать за свою любовь? Ну не бред ли? Он что, виноват, что его дурацкий мозг — или сердце, смотря кого слушать, Альбедо с Розарией или Лизу с Джинн — выбрал себе в качестве объекта обожания человека, который его ненавидел всеми фибрами души какое-то время, пытался прикончить, а сейчас вообще игнорирует его существование? Почему никто вокруг него не страдает так же сильно? Редкая форма аномалии, один шанс на несколько сотен тысяч. Конечно же, он достался Кэйе. И вправду, как хорошо быть особенным и сдохнуть в двадцать от того, что тебя отшили. И как же ему повезло — на весь Мондштат такое благословение получили целых три человека — Лиза, целующаяся с Джинн в каждые свободные от работы пять минут, давно избавившаяся от сего недуга Фишль, пострадавшая три дня до того, как они с Моной начали встречаться и более не потревоженная цветами, и Кэйа, валяющийся на поле битвы с руками в собственной крови и разбросанными вокруг ликорисами, созерцающий небо и думающий о насущном. Вставать никуда не хотелось. Лёгкие остаточно болели так сильно, будто горели изнутри. Ага, только там растения. Сравнения не моё, — пролетает в голове страдальчески. Хочется то ли орать, пока не охрипнешь и бить всё что под руку попадётся, то ли наоборот не двигаться вечность, уснуть и стать частью пейзажа. — Надо оставить на попечение Венти написание песни о своей трагичной смерти. Архонты, как же он заебался. Всё тело ныло, кости ломило, и накатывала такая дикая слабость и усталость, что поднять своё бренное тело и волочиться куда-то казалось практически невозможным — лучше умереть прямо тут. У него будет семейная могила вместе с остальными хиличурлами, которые возможно являются его прапрапрапрапракем-то там. Миленько. — Ну и чего разлёгся? Понятно. Смерть откладывается. — Альбедо, друг мой ненаглядный, оставь меня, небеса почти сказали мне «да». — На что же, очень интересно? — этот прилипчивый алхимик — такое словосочетание покажется неверным всему Мондштату, но Кэйа, видимо, был исключением из его постоянного равнодушия (хотя лучше бы не был), — плюхается рядом на землю, подтягивая под себя ноги и, вопреки всем желаниям Кэйи, пялится прямо на него. — На то, чтобы скинуть на меня огромный булыжник, — ворчит Альберих, горестно вздыхая и обращая внимание наконец на собеседника. — Им не впервой, надеюсь вот, что на второй не поскупятся. — Когда они хоть кого-то слушали, — скучающе заявляет Альбедо, конечно же, никуда не уходя. — Пойдём уже, сегодня даже дождя не будет, что уж говорить о метеоритах. Кэйа вздыхает. — Ты не отстанешь, да? Альбедо отрицательно качает головой, пожимая плечами. И хоть бы каплю сожаления проявил, так нет — на лице, как всегда, тотальное спокойствие. Кэйа лежит ещё пару минут, собираясь с силами. Его романтичные телепатические разговоры с небом сбиваются зловещей аурой скептицизма, а желание обрести покой не осуществится — Альбедо, чёрт бы его побрал, ещё и медик, но это ещё не самое плохое — хуже то, что тому, почему-то, на Кэйю не плевать, а следовательно умирать тут его никто не бросит. Это было печально, но не оставалось ничего, кроме как кряхтеть, пытаясь принять вертикальное положение хотя бы наполовину, и хвататься за рёбра вследствие сопровождающей каждое движение боли. — Я тебя ненавижу, — стонет Кэйа, с чужой помощью вставая полноценно на ноги и делая неуверенные шаги в сторону убежища на Драконьем Хребте. Миссия, которую он выполнял, каким-то чудом была рядом. — Так и запишем, — тот кивает, совершенно не реагируя на это заявление и не кидая Кэйю с обрыва вопреки всем его надеждам. Когда они доходят до пункта назначения, Альбедо затаскивает Кэйю в свою лабораторию и закатывает глаза на его шутки о скорой смерти под скальпелем. Это было забавно ровно до тех пор, пока он не уговорил (читать: заставил) Кэйю глотать какие-то таблетки. Боль, конечно, уменьшилась, но Кэйа чувствовал себя настолько уязвимым, что уж лучше бы страдало тело. — И что ты собираешься с этим делать? — слышится флегматичный вопрос сбоку; тон голоса не раздражает, но зато раздражает суть вопроса. Кровь начинает оттираться ещё усерднее, и кожа снова приобретает красный оттенок. — Жить, — пожимает плечами Кэйа. — Ну, пока боги не решат, что мне пора превратиться в кустик, конечно. — Ты и так держишься дольше, чем выдержал бы любой другой человек в подобных обстоятельствах, — вслед за словами в лицо прилетает чистая рубашка. Спасибо Альбедо за чувство стиля и щедрость. — Вероятно, ты всё ещё не умер от болевого шока просто потому, что твой ненаглядный решил сбежать на три года на другой край света, благодаря чему ханахаки подуспокоилось. О, да. Счастливые три года, наполненные, может, не раздирающими грудь цветами, но бессоными ночами с привкусом паники и неумения дышать. Мерцающий глаз бога на тумбочке — кошмар пострашнее. — Может уедешь? — Я уезжал, — качает головой Кэйа. — Фонтейн не спас, Снежная тоже. Там всё стало гораздо хуже. Настолько, что они с Аяксом поругались. «Если выбирать, кто из вас умрёт, я выберу его» — так он сказал? — То есть если ты отдаляешься, ханахаки вынуждает тебя вернуться. — И без внимания с его стороны я начинаю умирать. Звучит слащаво, — морщится Кэйа, — но я имею ввиду буквально умирать. Поэтому спасибо Дилюку, что не игнорирует меня, я полагаю. — И, конечно же, просто сказать ему ты как вариант даже не рассматриваешь. — Это всё равно ничего не изменит. Искренность — не то, что им нужно. Не то, что нужно от Кэйи кому-либо. Правда — нагая и отвратительная — умрёт вместе с ним, превратившись в очередную паучью лилию. — Ты живёшь с этим четыре года, и мне хочется верить, что я не найду куст, разрастающийся из твоего трупа, в ближайший год, но на вере далеко не уедешь. Хотя бы попытайся, идиот. Вау. Столько эмоций от Альбедо. Кому расскажи — не поверят. — Кому стоит волноваться, так это Джинн, которой придётся искать нового капитана и разбираться с бумажками, поэтому пусть сама идёт и говорит с ним, — фыркает Кэйа. Альбедо раздражённо закатывает глаза и уходит в другую комнату, ворча что-то о безмозглых идиотах. Конечно, Кэйа осознавал, что умрёт. Он не был мечтателем, не надеялся и не ждал спасения, скорее наоборот — не мог дождаться, когда смерть всё же поймает его в свои цепкие лапы — игра затянулась, и он и вправду прожил гораздо дольше, чем должен был. Да, грустно будет умирать от ханахаки, от грёбанной любви к человеку, который его ненавидит, но, пожалуй, в этом был свой поэтизм. Он был не против умереть за Дилюка. Из-за Дилюка. Да воткни тот свой меч в его бренное тело — Кэйа бы был не против. Говорить не хочется совсем; хочется домой, под одеяло, и вздремнуть часов сорок минимум. Поэтому Кэйа собирает сброшенные на ходу вещи и не дожидается Альбедо, который вернулся бы с каким-нибудь новым обезбаливающим. Кэйа сбегает, сохраняя в памяти чужое волнение и запах лекарств. ; В следующий раз Альбедо находит его во время приступа и Кэйа не может себе представить ситуацию хуже. Очередная миссия, очередные просьбы небу о прекращении страданий. Очередной Альбедо, волшебным образом находящий его уже какой раз. Вина, стыд, злость и отчание клубком змей скручиваются в животе, поднимаясь к лёгким. Цветы сдавливают что-то внутри. Крайне нечестно — кто играл против него, судьба? Селестия решила помучать одного из последних каэнриаховцев? Кэйа задушено кашляет, давясь цветами и чувствуя как Альбедо рядом придерживает его за плечи. Нежеланное тепло на пропитавшейся потом, кровью и снегом рубашке — Кэйа не успевает рассмеяться над комичностью ситуации; к горлу подкатывает тошнота и он прижимает руку сильнее, жмурясь до выступающих слёз, будто это как-то поможет, а после опускается на колени, потому что сил стоять — никаких. Не хватает воздуха, на языке вкус и вязкость крови перемешивается с гладкой поверхностью цветов, а режущая боль никуда не уходит — наоборот, будто только усиливается. Он выплёвывает бутоны цветов, которые, падая, совершенно нелепо разлетаются на лепестки. Через пару минут становится легче, резкий приступ сходит на нет, и Кэйа хватает воздух как рыба, выброшенная на сушу, с таким же остервенением и жаждой. Параллельно он фокусирует зрение на какой-то стекляшке у Альбедо на поясе, чтобы отвлечься хоть на что-то и вернуться в реальность. Ему нужно пару секунд, чтобы понять, что его бьёт мелкая дрожь — руки трясёт и картинка слегка размазывается. Внутри ломается что-то помимо лёгких, раздираемое сердцем. Дышать тяжело. Больно. — Блять, — хриплым голосом выдавливает из себя Кэйа — просто чтобы сказать хоть что-то, развеять давящую тишину, — вытирая рот рукавом рубашки и морщась, потому что каждое слово разрывает глотку ещё сильнее. — Прости, — еле выговаривает, облизывая губы и ощущая резкий привкус железа, от которого сразу кружится голова. — Всё в порядке, — качает головой Альбедо, скрещивая руки на груди, — кроме тебя, конечно, — добавляет. — А когда было иначе? — хрипит Кэйа, улыбаясь и, наверное, выглядя просто ужасно. Они снова добираются до убежища Альбедо в полной тишине, сопровождаемой разве что скрипом снега. Кэйе хочется сбежать, но если он появится в таком виде в Мондштате — проблем не избежишь. И спорить сил нет, и чувствовать ещё больше — тоже. Альбедо смотрит на него, вздыхает и отворачивается. Через секунду в лицо прилетает тряпка, кинутая заботливым алхимиком. — Иди умойся. И только попробуй сбежать, я тебя свяжу, понятно? — О, наш господин Принц любит связывание? — хрипло смеётся Кэйа, получая в ответ скептично поднятую бровь. Альбедо уходит за своими лекарствами, поэтому можно заняться своим, судя по частоте исполнения, любимым делом — приводить себя в такой порядок, который не будет вызывать вопросов. Мокрое полотенце горячее, но на коже ощущается почти раскалённым; крио во время приступов выходит из-под контроля, расползаясь дорожками инея и ощущением непроходящего холода. Кэйа оттирает кровь даже тогда, когда на коже её нет — просто ощущение осталось, от которого избавиться не получается, но так хочется, что вдруг, вдруг сейчас вода поможет смыть с себя эти ощущения. Не помогла. И ни разу до этого не помогала. Кэйа чувствует себя грязным; он ощущает тёплую липкую кровь повсюду, видит её на своём подбордке, даже точно зная, что её там нету; засыхающие же алые пятна на рубашке неприятно трутся о кожу, что порождает отчаянное и ясное желание выскочить из собственной шкуры, бросить тело на растерзание уготованным мучениям, а самому — неоформленной душе, — обрести уже наконец покой. Его физическая оболочка трясётся, зудит изнутри и болит. Кэйа смертельно устал. Он послушно дожидается Альбедо, выпивает какие-то настойки, чувствуя, как мозг заслоняет дымка странного равнодушия, зато кости ломит немного меньше, принимает одежду Альбедо, меланхолично наблюдая, как его собственную кидают в костёр (спасать там правда было мало что), облачается в рубашку, которая ему немного коротка, что заметно особенно по рукавам, но не то, чтобы выбирать приходилось, рассовывает по карманам какие-то склянки с лекарствами, которые ему впихивает всё тот же Альбедо, кивает головой на инструкцию по применению и вообще не возникает, предпочитая щадить горло и быть болванчиком. Для него мир — проходящий мимо сон, который ты пытаешься вспомнить наутро, но, конечно же, не можешь. До Мондштата они доходят вместе. ; Так вот — Кэйа умирал. Да-да, трагедия и драма в самом её разгаре, только виновник торжества отыгрывал отвратительно. Честно говоря, Кэйа распивал вино и работал, и это был замкнутый цикл извращённого мазохизма, так что пусть цветы уже разрывают грудь. Кэйа всегда считал, что смерть милосерднее жизни. Ему осталась пара дней. Говорят, что люди знают, когда они умрут, — будто чувствуют смерть с её косой, ласково приближающуюся; слышат топот босых ног и тихую мелодию флейты. По крайней мере, так звучала его близящаяся персональная казнь — Барбатос, и так всё зная о своих детях (даже приёмных), молча наигрывал что-то тихое и спокойное. Без разговоров, вопросов и лишних эмоций. Кэйа был безмерно благодарен, если честно. Так вот — он скоро умрёт. И, конечно, каким образом, зная это, можно было упустить шанс в последний раз выпить полуденную смерть? Любовь любовью, а вот это явно будет лекарством получше (учитывая, что умирал он явно не от вина). Упустить шанс посмотреть в глаза своей личной катастрофе Кэйа тоже не мог, поэтому, растянувшись полулёжа на барной стойке, и, сложив руки перед собой, прятал в рукавах улыбку. Любовь — чувство неизлечимое, но самое отвратительное в ней то, что лечиться не хочется. Бесконечное страдание, бессильное перед одной улыбкой. Кэйа молчит, Кэйа впитывает каждый сантиметр тела напротив, прячет в памяти образ и тысячу раз проводит взглядом по алым волосам, вырисовывая кажду прядку на подкорке мозга. Потому что Дилюк — это искусство. Потому что сердце щемит. Потому что так больно и так смиренно. Потому что за него — умереть не жалко. — Ты веришь в параллельные вселенные? — тихо спрашивает Кэйа, не отрывая взгляд не на секунду, будто боясь потерять из виду. Боясь, что Дилюк исчезнет. Кэйа немного пьян и немного умирает. Дилюк выглядит удивлённым, а потом несильно хмурится, осматривая Кэйю таким проницательным взглядом, что хочется закрыться. Руки, протирающие бокал, останавливаются. — Паралелльные вселенные? — уточняет осторожно Дилюк и это — отличная возможность рассмеяться и свести разговор к нулю. Вместо этого Кэйа кивает. — Что где-то в другом мире… всё не так как тут. Что где-то там не было Каэнри и они встретились случайно, а Крепус не умирал на восемнадацатилетие сына. Что где-то там Кэйа никогда не был ни шпионом, ни предателем, Дилюк никогда не хотел его убить и никогда не уезжал на три долгих, мучительных года. Что где-то там они счастливы. Дилюк окидывает помещение взглядом, отставляет бокал и облакачивается на стойку, в задумчивости покусывая губу. — Звучит неплохо. — Хорошо, — шепчет Кэйа. Всё, что у него осталась — вера, что «где-то там» — всё лучше, чем здесь. Горло сводит от резкого желания рассказать всё, от начала до конца, не упуская ни одной детали; зарыдать и говорить, тянуться к самым родным и чужим рукам на свете одновременно. Вместо этого Кэйа хватает бокал и допивает вино, надеясь, что оно растворит все невысказанные слова. Это всё равно не имело бы ни значения, ни смысла; только лишь ворох проблем, которые совершенно не хотелось сваливать на Дилюка. — Спасибо вам за всё, мастер. Ваши коктейли незабываемы, — хрипит Кэйа, растягивая улыбку и вставая, игнорируя подгибающиеся ноги. — Ты уезжаешь? — хмурится Дилюк. — Бросаю пить, — Кэйа подмигивает, а затем позволяет себе вольность — берёт чужую ладонь, чувствуя тепло кожи, раскрывает и оставляет там цветок. Потому что болит и разрывается нежностью. Потому что Кэйа немного пьян и немного умирает. Последняя воля перед смертью. Конечно, он потратит её на Дилюка. Кэйа улыбается, чувствуя, как в его лёгких распускаются цветы и воздуха становится всё меньше, а металлический привкус заполняет рот. Кэйа улыбается и знает, что умрёт. Кэйа улыбается, и чувствует нежность в каждой клеточке своего тела. Кэйа безумно, безумно любит. — Прощай, Люк, — улыбается он, пока его разрывает на части. Не дожидаясь ответа, почти что выбегает. Дышать тяжело, кости ломит, мышцы ноют, в голове набатом бьют по черепу, разнося противный звон. Он кашляет, и чувствует на руке тёплое. Прислоняясь к случайной стене и пытаясь протолкнуть воздух в заросшие лёгкие, он уверен только в одном. Ему нужно уйти. Уйти из Мондштата, потому что осквернять нельзя. Потому что никто не должен найти. Кэйа — это скверна, пригретая на груди змея, незаживающий шрам; Кэйа умрёт из-за своей любви к человеку, который проклял его. Может, это было справедливо. Кэйе больно так сильно, что, кажется, ещё секунда, и он просто взорвётся, рассыпаясь звёздами. Дикое и обжигающее желание, чтобы его обняли и утешающе, как в детстве, гладили по голове, мешает дышать на одном уровне с лилиями. Когда они становятся немного спокойнее, Кэйа сбегает, ощущая тоску, разъедающую сердце. Тем временем в «Доле ангелов» Дилюк ошеломлённо смотрит на захлопнутую дверь. В его руке — немного помятый, но прекрасный до безобразия цветок. Его любимый. Ликорис, — отстранённо думает Дилюк, растерянно вглядываясь в красные лепестки. ; Кэйа не совсем понимает, куда конкретно он бежит; вокруг снег, так что наверняка это Драконий Хребет. Почему его всё время несёт туда — хороший вопрос, но возможно холод вокруг и внутри был слишком родным и знакомым, чтобы отказываться от него. Его накрывает где-то по пути, в месте, в котором раньше он не был, хотя, казалось, изучил снежные горы вдоль и поперёк. В какой-то момент силы просто оставляют его, и он падает на колени, кашляя кровью и цветами. На его теле раны от пробившихся ликорисов, и когда они задевают землю, пронзительная боль заполняет мысли. Кэйа шипит сквозь зубы, на несколько секунд теряя зрение и способность мыслить. Внутри всё режется и жжётся; кожу хочется расцарапать и вытащить противные бутоны, потому что это — бесконечное страдание, крайне малоприятное. Когда боль разжимает стальные тиски, Кэйа помутневшим взглядом находит ближайшее дерево, встаёт на ноги и последним усилием воли и идёт к нему. Надо на что-то облокотиться, чтобы не было так больно от цветов, задевающих всё на свете. Разумеется, ноги подводят его, и он снова падает, находя в себе силы перевернуться и прильнуть к дереву лишь через какое-то время. Его крио бушует, пуская лёд во все стороны, замораживая и ликорисы, и самого Кэйю. Это облегчает боль, но заставляет ужасно мёрзнуть, а если честно — холод он не любил. В детстве Дилюк часто его согревал; у Кэйи были вечно холодные конечности, а от стресса бросало в озноб. Тогда его заключали в объятия, качали на руках как маленького ребёнка и поили тёплым чаем. С получением пиро — согревали ещё и магией. Но потом Дилюк исчез, появился глаз бога, и Кэйа стал мёрзнуть постоянно, не будучи в силах согреться. В голове тоскливо пролетает мысль, что было бы проще, если бы никакого дара божьего — и нет, он не про ханахаки, это всё ещё чушь собачья, — он не получил. Тогда он бы умер от огненного феникса четыре года назад, избавив и себя от этого мира, и мир от себя. Тогда ему не пришлось бы умирать сейчас. Господи, как же это всё-таки больно. Он думает об Аяксе и его младших, о том, что они так и не сходили на рыбалку; думает об Альбедо, которого так и не поблагодарил, о Джинн, которой придётся искать нового капитана, о Лизе, которой придётся забирать взятые из библиотеки книги самостоятельно. Конечно, он думает о Дилюке. Об алых глазах и алых волосах; о волнистых кудрях, заплетённых в хвост, о морщинках на лбу, которые всегда хочется разгладить, о звуке его голоса и смехе. О том самом «где-то там», где у них всё получилось, где чудо существует и жизнь похожа на сказку. Кэйа отдал бы всё, чтобы хоть краем глаза заглянуть туда. Кэйе хочется верить, что лучший мир и вправду существует, и он не разбитая поломанная игрушка богов хоть в одном из них. В какой-то момент он даже почти засыпает, убаюканный холодом вокруг. Кэйа — сплошная кровоточащая рана, и он правда был бы не против смерти во сне — это легче. Но его планам никогда не суждено сбыться, и это правда похоже на мировой заговор — богов, судьбы, Селестии, или кого угодно ещё. — Ты идиот, — слышится голос сбоку, и хочется смеяться так сильно, что, кажется, улыбка разорвёт лицо. Кэйа смеётся. Хрипло, надрывно, с долей отчаяния — как же без него, — и не может остановиться. Он чувствует душащую боль в грудной клетке, бесконечный, пронизывающего насквозь холод и странное веселье. Конечно, он нашёл его. Конечно, Дилюк увидит его смерть. Лицезреет во всей красе умирающего от проклятой любви Кэйю Альбериха, с цветами смерти из груди. В конце концов — пусть косвенно — Кэйа погибнет именно от его рук. Всё так, как должно быть. — И тебе привет, — улыбается Кэйа и чувствует, как глаза щипет, а в горле вместе с цветами невысказанные слова рвутся наружу. Конечно, они останутся там. Искренность — горькая и изнывающая — умрёт вместе с ним. Так будет лучше. — Ты правда решил, что лучшим способом будет просто исчезнуть? Уйти не пойми куда и… и умереть? О. Так Дилюк злится. Кэйа смеётся вновь, закашливаясь, и чувствуя кровь во рту. Ещё немножко — и придёт новый приступ, сильнее любого из предыдущих. Дилюку нужно уйти. — Разговаривать ты со мной не собираешься? — слышится тяжёлый вздох, и Дилюк хмурит брови, а верхняя губа у него, боже, вы поглядите, подрагивает. — Прости, это немного сложно, — кашель раздирает лёгкие и на губах ощущается горячая — единственно-согревающее, — кровь. — Если ты не заметил, я тут немного умираю. Поэтому будь добр, уйди. Больше всего на свете Кэйа не хотел, чтобы Дилюк видел его таким. — Ты идиот. — Повторяешься, Люк. Дилюк даже не ворчит на краткую форму имени; он снимает перчатку и тянется вперёд, прикладывает руку к чужому лбу и хмурится. Кэйе хочется пальцами разгладить морщинки, но вместо этого он шепчет: — Уйди. Дилюк его откровенно игнорирует, осматривает кровавые пятна на рубашке, касается пальцами осторожно вырывающихся из плоти цветов в инее. И он так ужасно близко, и Кэйа задыхается, он тонет и не успевает найти спасительную точку опоры. Ему хочется рыдать навзрыд. Он ненавидит цветы, ненавидит себя и ненавидит Дилюка, который не уходит. Кэйа тянет руки, упирает в чужую грудь и пытается оттолкнуть, но сил в нём сейчас как у ребёнка, поэтому Дилюк с лёгкостью перехватывает запястья, мягко отводя их вниз. В Кэйе сил бороться не осталось. В нём кипит ненависть, отчаяние и желание исчезнуть. В нём цветы бунтуют, разрезая плоть и копошась в лёгких, принося боль такую невероятную, что появляются мечты о быстрой смерти. Кэйа почти плачет, когда умоляюще просит, и голос его срывается и дрожит. — Люк, пожалуйста. В глазах Дилюка плескается боль, его пальцы нежно гладят кожу на запястьях Кэйи, и энергия пиро распространяется по телу, не согревая, потому что огонь ничто против смерти. Но, боже, как он смотрит, будто на самое драгоценное и единственно важное; будто он так сожалеет обо всём, будто он не хочет, чтобы Кэйа умирал, будто Кэйа не заслужил всего этого. Кэйа знает, что его воспалённый мозг его обманывает, потому что это не может быть правдой. Кэйа предпринимает последнюю попытку, чувствуя, как цветы в горле поднимаются выше. Он хрипит только одно слово-мольбу, закрывая глаза и вкладывая в него всё, потому что большего цветы ему не позволят. — Пожалуйста. Уйди. Не смотри, как я умираю. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Я тебя люблю. Прости, что испортил твои любимые цветы. Где-то там мы счастливы. Алые пряди щекочут лицо. Цветы и чувства разрывают его на части. Дилюк не уходит. Кэйе до безумия страшно. — Люк, — шепчет дрожащим голосом Кэйа, зная, что это будет его последним словом и не жалея об этом ни секунды. На щеке ощущается нежное прикосновение пальцев, к которому Кэйа тянется всем существом, сосредотачиваясь на мимолётном тепле. Умирать страшно и больно. И, если честно, Кэйа не хочет. Дилюк, словно отделяющий ложь Кэйи и видящий сквозь неё ту самую скрытую, обнажённую и мерзкую правду, не уходит, позволяя жаться к своей руке. Дилюк читает «уйди» как «останься». Он обхватывает Кэйа за подбородок, приподнимает голову, склоняясь ближе и мягко касаясь своими губами чужих. Кэйа понимает, что может дышать. Кэйа чувствует, как цветы в лёгких останавливаются, как воздух наполняет грудь, чувствует мягкое и аккуратное прикосновение губ и чувствует каждую трещинку на них. Собственная кровь возникает где-то между поцелуя, но Дилюка, кажется, вообще ничего не смущает; Дилюк целует, путаясь руками в синих волосах, мокрых и засыпанных снегом, большим пальцем водя по скуле. Голова перестаёт раскалываться на две части, туманное зрение обретает небольшую чёткость и собственное сердце бьётся сильнее, качая кровь и отражая новое осознание. Он не умрёт. Кэйа, если честно, не просто удивлён, он, мать вашу, в ужасе. А в животе бабочки и его любовь изнывает, требуя обхватить Дилюка руками, прижать к себе, никогда не отпуская; его сердце болит так сильно, как казалось, не болело никогда, даже когда цветы разрывали его изнутри насквозь; его сердце готово взорваться, жар расходится по грудной клетке и Кэйа чувствует, что горит, хотя иней, ползущий по коже и отзывающей колющей болью, явно бы с этим поспорил. Кэйа готов был отдать всё, что угодно, чтобы Дилюк продолжал целовать его и касаться так, будто это что-то значит. Будто это всё не нелепая галлюцинация. Но Дилюк отстраняется, и мир, сузившийся до одной точки, резко расширяется. Кэйа делает глубокий вдох, немного задыхаясь, и в голове от переизбытка кислорода появляется головокружение вместе со странным чувством опьянения. — Люк, — на пробу выталкивает слова из глотки Кэйа, сипя, и, кажется, даже не произнеся вслух и половины. — Извини, что без разрешения и что вот так, но ты всё ещё грёбаный идиот, и я бы, блять, не позволил сдохнуть тебе не пойми где, не пойми зачем. Ты вообще головой думал? Просто пиздец, Кэйа, у тебя ни мозгов, ни инстинкта самосохранения, ты вообще, блять, просто‐ Дилюк сжимает переносицу пальцами без перчатки и выдыхает воздух сквозь сжатые зубы, крепко жмурясь. — Ты злишься? — хрипит Кэйа, потому что мозг не успевает обрабатывать реальность, потому что что вообще, блять, происходит? — Конечно я злюсь! — Дилюк кричит, и непроизвольно тело, над которым уже нет контроля, дёргается. Нет, серьёзно, его предсмертные галлюцинации могли бы быть и помягче, он же всё-таки умирал, почему его мозг кричит на него? — Ты, блять, редкостный придурок! Ты вообще сам осознаёшь, что чуть не умер? А, может быть, это его инстинкт самосохранения проснулся. Вот и кричит. Да, звучит логично. — Я, вообще-то, на это и рассчитывал, — произносит Кэйа неуверенно, а потом глотку раздирает, и он кашляет, чувствуя, как кровь ползёт по подбородку и её тепло заменяет тепло чужих рук теперь. А у Дилюка злость в глазах мешается с беспокойством таким диким, что у Кэйи в груди щемит. — К чёрту, потом разберёмся с твоими суицидальными наклонностями. Его подхватывают под руки так аккуратно, будто Кэйа хрустальный, но сил сопротивляться и пытаться быть независимым нет. Он весь в крови и снегу, и, вроде как, минуту назад был ещё и в активной стадии умирания. Он хватается за чёрный плащ, сжимая его. Голову резко прошибает очень чёткая, ясная и совершенно абсурдная мысль: Дилюк, настоящий, из плоти и крови, только что его поцеловал. Господи. Что? — Скоро станет легче, хорошо? — шепчет Дилюк, перехватывая за талию и поднимая на ноги; Кэйа мычит от пронзающей боли и ломоты во всём теле, роняя голову на чужое плечо и наверняка пачкая ткань кровью. — Кэй, пойдём. Кэйа мычит в ответ отрицательно и чувствует, как в горле образуется комок, а глаза предательски щипет. Боже мой, он сейчас впадёт в истерику. Кэйа не понимает ничего, не успевает обрабатывать, и мозгом он всё ещё там, в снегу, готовящийся к тому, чтобы умереть, знающий, что умрёт. Не ожидающий, не надеющийся на спасение. Потому что чудес не бывает. Но Дилюк гладит его по голове одной рукой, другой обнимая за талию и удерживая на ногах. Он позволяет Кэйе утыкаться носом в свою шею и терпеливо ждёт. В этом хочется остаться навечно. Плевать на боль, плевать на кровь, на всё, но пусть Дилюк продолжает касаться его. Пожалуйста. Кэйа ужасно сильно трясёт, и сознание уплывает в неизведанные края, отказываясь участвовать в этом больше. — Тише, тише, — Дилюк сжимает его несильно, заземляя, и господи, да он умрёт скоро от этой нежности в голосе, — всё хорошо. Я тут, и я не уйду. Нам надо к Альбедо, чтобы тебе стало легче, ладно? — и на коже вновь тепло чужих рук, которые стирают следы крови и мягко поглаживают по щеке в успокаивающем жесте. Кэйа мотает головой. — Кэй, — мягко и тихо шепчет Дилюк, держа чужое лицо в ладонях и немного приподнимая его вверх. — Посмотри на меня, слышишь? — Я могу идти, — мямлит Кэйа, потому что Дилюк и так сделал уже слишком много. Господи, да он поцеловал его, чтобы спасти. Потому что в голове роется ворох мыслей, и так много вопросов и слов, которые он хотел бы сказать, но не может. Его мозг мечется туда-сюда, цепляясь и резко отпуская, по кругу, как загнанный дикий зверь, и Кэйа ничего не может с этим сделать. Он должен хотя бы быть в силах идти самому. Но ноги, подгибающиеся под скептичный взгляд Дилюка, считают, что они никому ничего не должны. — Я уже и забыл, какой капризный ты бываешь, — ворчит Дилюк, присаживаясь на корточки и поддерживая Кэйю за ноги, пока тот забирается (скорее, падает) ему на спину, шипя сквозь зубы и лбом впечатываясь в чужое плечо. — Ну извини, я думал, что немного умру здесь, — резкий вдох, — а потом появляешься ты, рыцарь без коня, и отменяешь все мои планы, которые я строил грёбаных несколько месяцев. — Прошу прощения, что нарушил ваши планы, капитан, — язвительно отвечает Дилюк, закатывая глаза. Ну, Кэйа этого не видит, но он просто знает. Они не обсуждают поцелуй; Кэйа честно бы углубился прямо сейчас во все тяжкие с сопутствующим экзистенциальным кризисом и очень чётким и ясным «какого хуя», но всё, что он сейчас мог, это активно пытаться не терять сознание и не засыпать, потому что иначе вина не просто будет его заполнять, она его переполнит и разорвёт. Но, разумеется, ни боги, ни его сознание не на его стороне, и звон в ушах становится нестерпимым, а темнота перед глазами остаётся, даже когда он пытается держать их открытыми. — Люк, — хрипит Кэйа, чувствуя страх, стыд, вину и прочие эмоции, которые он предпочёл бы не испытывать. — Я сейчас отключусь. — Всё в порядке, — слышится сквозь пелену спокойный голос Дилюка — и это единственное, что немного подавляет панику и балансирующую на грани психику, — всё будет хорошо. И на долю секунды, которую Кэйа ещё сопротивляется из последних сил, чтобы не уплыть в страну бесконечной тьмы, — он ему верит. Кэйе снится винокурня и цветы в той странной, совершенно неподходящей дому вазе. Это не ликорисы, нет, ни в коем случае, их нормально воспринимать, кажется, не получится уже никогда. Там белые лилии, которые Дилюк поправляет аккуратно, чтобы лучше стояли. Они, кажется, смеются и говорят о чём-то несущественном, вроде погоды на день; потом утопают в объятиях друг друга, продолжая улыбаться. Возможно, это та самая параллельная вселенная, то самое «где-то там», где они счастливы, но Кэйе очень хочется верить, что, возможно, и где-то здесь такое будет. Просыпается он нехотя, ощущая первым делом шум в ушах и полное отсутствие зрения; он чувствует себя пьяным, и когда после нескольких минут темнота рассеивается, мир крутится и вертится, сознание представляет из себя полную пустоту и тело — сплошная вата, но Кэйа может дышать. Спокойно, полной грудью, просто дышать, и это кажется благословением. Мутное зрение не успевает обрести чёткость до конца, как снова застилается пеленой. Глаза щипет, и Кэйа непроизвольно всхлипывает. Он не умрёт. Из соседней комнаты доносятся уставшие голоса; воспоминания потихоньку собираются как пазл, и Кэйю снова затапливают чувства, поэтому он лежит, пытаясь собраться с силами, которых и в помине нет. Господи. Он не успевает понять, что произошло и происходит. Он не умер, он не чувствует цветы, Дилюк его поцеловал, ему не больно. Боже. Что? Кэйе кажется это всё таким фальшивым и ненастоящим, сном после смерти, тем самым счастливым концом, который возможен только в форме фантазии. Кэйа не верит в чудеса, а то, что произошло, не иначе как чудо, поэтому этого произойти не могло. Правда ведь? Дыхание снова сбивается, и Кэйа резко садится на кровати, по пути задевая рукой какие-то склянки и роняя их на пол. Сердце бьётся как бешенное, и всё вокруг такое невозможное, что отдаляется всё дальше, и Кэйа почти уверен, что это — его последние восемь минут, в которые мозг решил показать ему что-то хорошее. — Кэйа? — слышится сбоку тревожное, и шарящий взгляд находит взволнованные лица Дилюка и Альбедо, склонившихся с разных сторон. — Ты в порядке? Ответить не получается; он дышит так часто, что лёгкие горят, и голова кружится ещё сильнее, но воздух не поступает совсем. Всё вокруг такое… Невозможное. — Кэй, смотри на меня, слышишь? — Дилюк садится на кровать и обхватывает чужое лицо руками. — Всё в порядке. Ты в порядке. Мы в порядке. Хорошо? Мягкие поглаживания возвращают в реальность; Кэйа жмётся к рукам и закрывает глаза. — Дыши, ладно? По квадрату, помнишь, как в детстве? — ласково просит Дилюк и поддаётся ближе, соприкасая их лбы, начиная считать. Его терпение поражает, и Кэйа бы умер от чувства вины, если бы мог. Заскоки собственной психики раздражают до жути, но сил на что-то кроме пытаться дышать не хватает. После нескольких минут, которые длятся для Кэйи словно вечность, дыхание выравнивается, но Дилюк никуда не девается, лишь замолкает. — Я… — сипит Кэйа, не зная, что конкретно он хочет сказать. Спасибо? Что происходит? Ты настоящий? Горло саднит всё ещё, неприятно режется изнутри, но сейчас это такая мелочь, потому что жить с болью он привык. — Мне… мне жаль, — шепчет по итогу, не в силах выразить что-то большее. — Господи, Кэйа, — и его обхватывают, прижимают к груди и целуют в макушку, покачивая, как ребёнка. — Всё в порядке. Ты ни в чём не виноват. Всё хорошо. Нам, конечно, ещё предстоит обсудить твоё плохое поведение, — наигранно строго, с улыбкой, — но это потом. В любом случае, всё хорошо и будет хорошо. Веришь мне? И Кэйа качает головой утвердительно так сильно, что Дилюк смеётся, поглаживая по голове. Звук его голоса и смеха, тепло тела и рук, запах кожи и даже ощущение ткани под щекой — всё это делает Кэйю таким счастливым, что хочется рыдать навзрыд. Они сидят так несколько минут, Кэйа успокаивается, насколько может, и заставляет себя отлипнуть от Дилюка, который зовёт Альбедо. Алхимик входит в комнату с облегчением на лице и осуждением в глазах, и Кэйа съёживается. Господи, как же ему влетит ото всех. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Альбедо, подходя ближе и присаживаясь рядом. Кэйа подтягивает ноги к себе, обхватывая коленки. — В порядке, — и это звучит даже адекватно. Голос, правда, сорвался ужасно и низко хрипит на каждом звуке, от чего Кэйа морщится. — На удивление. Но мне даже… почти не больно. — Мы вкололи тебе лошадиную дозу обезбола, поэтому не расслабляйся, скоро снова будет пиздец. — Спасибо, друг, — стонет Кэйа, проводя рукой по лицу, — утешил. Дилюк держит его руки, используя пиро и согревая, прогоняя застрявший под кожей холод. Кэйа замурчал бы, если бы умел. Мерцающий глаз бога, лежащий на тумбочке, покрыт коркой льда и в разные стороны по деревянной поверхности пускает дорожки инея, но светится спокойно и ровно; ярко. Иногда Кэйе казалось, что его крио хотело жить больше него самого, даруя владельцу какой-то невероятный уровень выживаемости. Если считать все разы, когда магия независимо от его воли вмешивалась, будто обретая собственное сознание, не хватит пальцев на руках. Но если оно и вправду было существом живым, то Кэйа уверен, что вредности у него хватает — иней с его кожи так и не сошёл, исчезающий только сейчас от тёплой энергии Дилюка. — Они… исчезли? — неуверенно спрашивает Кэйа, переводя взгляд с Альбедо на Дилюка и обратно. — Не совсем, — уклончиво отвечает ему Альбедо. — То есть да, сейчас их там нет, но они могут вернуться, если ты… Он кашляет и выразительно кивает головой в сторону Дилюка, у которого в глазах сразу же огонь решимости загорается. — Если я… что? — прищуривает глаз Кэйа. Он, если честно, нихера не понимает, но, кажется, понимания хватает у двух его собеседников, которые будто сговорились, пока он спал. Альбедо закатывает глаза, и ясное раздражение указывает на то, что об ответе Кэйа пожалеет. — Если не будешь чувствовать себя любимым, — кривится тот. И, господи, уровень неловкости сейчас просто зашкаливает. Кэйа растерянно переводит взгляд на Дилюка, натыкаясь на полное спокойствие, моргает пару раз и, не выдерживая давящей тишины (и стыда, который, кажется, сейчас взорвёт его изнутри), высвобождает руки из чужих и прячет в них лицо. Господи, какой кошмар. Он хочет провалиться под землю. Тут снаружи слышатся скрип снега, будто от шагов, и Кэйа с Дилюком одновременно вскидывают головы, вопросительно смотря на Альбедо, у которого на лице появляется такая кислая мина, будто он не просто лимон съел, а килограммов так пять. — А, да, забыл сказать… Что он там забыл, сказано так и не было, потому что дверь распахивается, ударяясь о стену с такой силой, что, кажется, вполне может вызвать лавину; в Кэйю врезаются, роняя его на кровать и сжимая в объятиях, потом резко хватая за плечи и тряся за них. — Кэйа-а-а, ты сволочь! — произносит рыжий ворох, движущийся с такой скоростью, что размывается перед глазами. С каждым слогом голова качается вперёд-назад, и мир, не до конца переставший крутиться, запускается ещё сильнее, будто на карусели. — Господи, Альбедо сказал, что ты умираешь, я сразу же сюда, а Альбедо сказал, что по итогу всё нормально, но я всё равно уже приехал, поэтому привет! — радостно заканчивает Тарталья, останавливаясь наконец-то. Альбедо сжимает пальцами переносицу, Дилюк, нагло отпихнутый, выглядел как недовольный кот. Но в данную секунду все негативные эмоции испарились, потому что: — Аякс! — восклицает Кэйа. — Угадал, — подмигивает этот рыжий лис, и, боже мой, Кэйа ощущает себя ребёнком на празднике, куда приехало кучу родственников и все непременно хотят узнать, как у него дела. Но сейчас Кэйа счастлив, видя, как Тарталья тормошит наигранно недовольного Альбедо и вызывает Дилюка на спарринг. Кэйа смеётся, и в этот раз искренность не кажется такой уж ядовитой. — Ты как? — тихонько спрашивает у него Дилюк, отпихивая Тарталью куда-то к Альбедо и подползая ближе, снова беря за руки. — Я должен Альбедо миллион рубашек и теперь разорюсь, — с ужасом шепчет Кэйа, как какой-то секрет, — а так — замечательно. Дилюк хихикает и целует его в лоб. — Купим. Они обязательно обсудят произошедшее; обсудят поцелуй, собственные чувства и дурацкое ханахаки. Кэйе обязательно влетит ото всех, от кого только можно, но он готов к этому. Они обязательно разберутся со всем, и, возможно, то самое далёкое «где-то там» станет «где-то здесь». Возможно, они способны быть счастливы и в их собственной вселенной. По крайней мере, Кэйа в это верит, закрывая глаза и подставляясь под касания.