Идти по зову

Тебе, который лежал на солнцепеке, прижав щеку к соленой глинистой почве, и слушал мой стук, неслышимый и тяжелый, живя в небессмертном теле, а после шел исполнять расслышанное, я дам знак: цветы – они прорастут сквозь белый песок на том берегу несоленного моря, где будет пахнуть костром и твоими снами так далеко и так долго от заклинаний и Орденов. В следующий раз ты не услышишь стук – все-таки ты ушел оттуда, где бьется мое сердце, – но увидишь бесцветную кровь в жилах цветов, что невидимой вязью сплетутся в Нумбану. На следующий день и многие дни после – может, действительно несколько дюжин лет, как думаешь ты, – прочтешь на изнанке людей ту правду, что прошепчу изменением в направлении ветра, бьющего в полотно, и нарисую узором песчинок, занесённых сапогами, босыми ногами, полами одежд и временами, – ту правду, что угадаешь сам в глубине человеческих глаз. А потом я скажу – через день или дюжину лет, в дне, когда всё уже получилось: смотри, как наконец всё сплелось из твоих зеленых волос и моих завязанных в узел дорог в полосатом узком шатре, нашем доме без дверей, куда сейчас зайдет – кто? Сначала будет пять дюжин, а после – дюжины тысяч шагов тех, кто придет, чтобы услышать о себе самую главную правду, как слушал ты в середине Смутных Времен у влажной то ли от крови, то ли от Джубатыкской пьяни земли своим бессмертным сознанием, вечной Тенью в смертном теле. Шагов тех, кто придет вспомнить о своем бессмертии. Женщине в одеждах из стран, чьи отражения тают и вновь появляются в дождях, с острыми взмахами краски в уголках нестареющих глаз, на дне которых – пойманный зрачком, как сачком, полуденный день в лесу: трепетание солнечных пятен в трепетании тройчатых листьев – ты скажешь: возвращайся домой. Торговцу, в утренней малолюдной заре ускользнувшему из-за прилавка с пирогом тебе в дар, ты скажешь: соглашайся. Чьему-то мужу, что войдёт из-за упавшего за торговцем и тут же вновь взметнувшегося полога, скажешь: тебя уже заждались. И будут другие, скучные поначалу, в которых увидишь загадку, в которых на тысячу – тысяча незнакомых тебе магических традиций. Ты увидишь, как по-разному ведёт себя правда, как по-разному прячет себя в человеке тайное знание о нем самом. Маленькой девочке озвучишь то, о чем юное сердце стучит: ты правда красива. И я рассмеюсь, дробясь в солнечном спектре и плеская безудержно силу на всякого встречного – без меры, просто от избытка. Ты засмеешься тоже – как смеется на вечерних лугах трава. Песок переплавится в стекло, остынет в прозрачных волнах, над которым от смерти бежал твой враг с жестоким расчетливым умом. Так врисуй на стекле не его, а тех, кто не постарел: твоих безмятежных мальчишек, и отпусти: стеклянный корабль найдет их сам и, быть может, придет обратно мириадами кораблей. Ткань дрожит на ветру – слышишь, что пою? Колыбельную для тех, кто слепо брел по мостам, улицам, поменяным местами, кто сходил с ума в собственных снах и развалинах домов и городов, кто ждал, и сбежал, и стал силой, что хохочет между мирами, кто не дожил и кто пережил. Для тех, кто гуляет мимо домов, час назад рожденных, и потолкам, изрисованным дешевой мурийской краской, кто поднимает из-за горизонта три дюжины солнц, кто своей музыкой выманивает смерть из чужих грудей, кто спит не здесь и читает стихи на небесах о драконах и колдунах. А тем, кто делился своим сердцем, кто превратил в наваждение, кто заставил верить всех остальных, кто вывернул наизнанку, кто дал шанс, скажи от меня – А пока из твоих протянутых рук и моих непорванных струн рождается всё: и те, кто придет за тобой, и те, кто войдет в наш дом тогда, когда не будет слышно эха Смутных Времен, и даже я – легкий веселый, снова рожденный.