Черные черви.

Безнадёжно. Темно. Из крана медленно капает ржавого цвета вода. Горячую воду отключили, поэтому лежит в холодной. Юное тело обезображено картиной безумного художника. Жаль, что этот творец–он сам. Тонкие переливы синяков перетекали в царапины и шрамы. Какие-то ныли и болели, едва успев зажить, а какие-то уже давно заставили забыть о боли, которую в себе несли. Последние болели сильнее всего. Это знак? Это судьба? Возможно. Последнее лезвие было поломанным и в глубине души Рома надеялся: оно побывало в самом грязном месте мира и несло в себе эту грязь, перенеся ее в кровь. Грязь. Грязь. Грязь. Он сам–самое грязное в мире место, что только можно представить и найти. Его губы были неровно искусаны, имели кровоподтёки, содранную белую кожицу. Она едва отсеклась от основной и корочками отваливалась, стоило задеть ее зубами. И Рома тоже каждый раз отваливался по кусочкам. Он никогда не был целым. С каждым разом от него что-то забирали и что-то оставляли себе, а он не просил в ответ, он отдавал даже больше. Его пожирали на разные кусочки. Он прекрасно помнил тот день. Его друзья были не корнями, которые хотели вырастить из него прекрасное дерево. Они были первыми, кто заполз в его душу насильно. Он кричал, истошно вопил, умолял и упрашивал. Ему затыкали рот. Его насквозь пронизывали обзывательства, побои, угрозы и постоянно двигающиеся в нем члены, один за другим, смешки над ухом, вжимание за шею и удушье. Его колени стерлись до крови, синяки налились неприятным цветом, запястья стерлись от веревки. Он был беспомощен. И тогда все остальные и открыли в нем доступность. Что в нем можно рыться и копаться. Кто-то относился с отвращением к тому, что в нем уже были черви не их семейства, а кто-то был счастлив наконец-то докопаться до чужого сердца. Кто-то думал, что тот пустой. Так и было. Из него вытрахали все живое, что осталось. Забрали всю искру. В нем больше не было того, что есть в людях. Желания жить. Ленивый взгляд уже давно не сверкающих глаз падает на шрам под немного выступающими ребрами. Мало того, что морил себя насильно голодом, еще и не заметил, как на улице попробовали зарезать. Не получилось. Жаль. С громких плюхом выливающейся воды на пол, Рома поднимется сидеть. Поджимает трясущиеся колени к себе и судорожно всхлипывает. Он не плачет, давно не плачет. Он не плачет по тем, кто ушел, не плачет по тем, кто остался. Он не плачет от радости, горя. Он всегда был примером. И хотел, чтобы его сочли как пример того, что над такими гнилыми людьми как он не надо плакать, когда уйдут. Это ведь они все пытались ему доказать? Что каждая часть его души была сгнившей, насквозь проедена отвратительнейшим предательством, лживостью, лицемерием, горделивостью. Что Рома соткан нитями, которые стали чёрными не потому, что их покрасили, а потому что они горели в адском пламени и не смогли сгореть до конца. И потухли. Даже чтобы догореть он не годился. Синяки на изгибах рук говорили об этом же. Недавняя практика. Он не желал принимать наркотики, он желал найти яд, который будет легче всего достать тому, кто будет жить еще долго. Рома чувствовал, что внутри него постоянно что-то ноет. А там есть, чему ныть? Разве есть у него душа? Разве есть сердце? Он это самое противное коричневое яблоко в саду, из которого вылезают черви. Толпами. Целым роем. Они лезут из ушей, глаз, рта и носа. Они длинные, черные и передвигаются со склизкими звуками. Дрожащие ноги не держат. Рома надеется, что упадет и потеряет равновесие, что ноги откажут от боли именно тогда, когда удар придется по лбу об тяжёлый и скользкий чугун. Но даже некрасиво, раскромсав себе голову в щепки, Рома умереть не может. Его толкали в спину с лестницы и даже тогда голова гудела и верещала, что он жив. Ему было больно и обидно. Не от того, что его толкнули со спины, он привык к этому. От того, что горячая кровь залила глаз, затекла в рот и он ее чувствовал. А значит жил, дышал и был еще в этом мире. Где у него не осталось никого, кроме собственных мерзких скользких червей. Боль сжирала его изнутри каждый день. Она заставляла переставать дышать и делало дыхание спертым. Пальцы до боли сжимались на плечах или за углы стула, слезы невольно обжигали глаза затекали неприятно в их уголки, так же неприятно вытекая и сползая по щекам. Губы дрожали, и плечи тоже. Но тогда в Роме еще было что именно есть. В Роме было то самое яблоко, которое едва начало желтеть, лежа на земле. В Роме было, что грызть и где рыть туннели. А потом остались только несъедобные части. Чёрствые. Видно так посчитали все, кто ненавидел его. И за дело. За дело ему смеялись в след, выворачивали руки в шутку, забирали вещи, ставили подножки. За дело в лицо его называли худшим работником месяца. Худшим политиком. Худшим художником. Худшим парнем. Худшим человеком. Худшим братом, сыном, созданием и тварью. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ненависть. Ее заглушит только асфиксия. Бечёвка была с выбивающимися неприятно кусочками волокон. Они резали так, будто это была натянутая леска. Но в этом и была какая-то прелесть. Рома мог ощущать, как на коже появляются новые царапины лишь от резких дерганьей головой в немой истерике. Внутри все дергалось от нее, внешне Рома уже был наполовину там. Его дергало, выворачивало несколько раз и горло уже жгло от отвращения и рефлексов, но к сожалению в глазах не прибавилось эмоций. Там все так же пусто. Под ногами нет больше ничего. Асфиксия. Нехватка воздуха. Жуткая и резкая боль от перелома. К сожалению, не сразу перекрытие доступа кислорода. Ноги еще дергаются и бьются неосознанно от владельца по всему, что есть вокруг. Руки режут сами себя об веревку, рефлекторно хватаясь за ее края и пытаясь оттянуть, но их владелец на самом деле хотел бы, чтобы они смиренно болтались внизу с самого начала. К сожалению, это не красивая картинка. Кровь впитывалась в веревку все больше и делала ее жестче, от чего казалось, что вскроет она горло Роме быстрее, чем кислорода не останется вообще. В горле неприятно булькнуло, вместо жалких попыток организма дышать выдавая лишь кровавую пену, что дошла так высоко, что потекла по уголкам губ и вниз, лопаясь наполовину и оставляя только капли крови. Наконец-то давление не выдерживает. Рома был бы искренне счастлив, если бы мог выражать хоть что-то, когда наконец лопнули артерии и тело резко обмякло. Наконец-то желаемая картина. Он больше не чувствует ненависти. Он больше не чувствует. Он больше не почувствует. Он отомстил им всем: им больше некого ненавидеть и некого будет пожирать изнутри, наслаждаясь беспомощностью и сладким вкусом, снаружи говоря лишь о том, какой он отвратительный. Они не люди. Они паразиты. Они и есть черви.