Услышь мой голос

      Вне всяких сомнений, Эмма умирала.       Ничего другого от своей жизни она не могла ожидать: почти тридцатилетняя женщина, которой настало время оставить прошлое в прошлом и жить настоящим, без инфантильности всматриваясь в далекие ждущие её горизонты, как всматривались хоббиты, ища пики Роковой горы, Эмма просто не могла добиться желаемого. И теперь она здесь, в холодной белой пещере, в бесприютной голубой темноте, точно в очень холодном гробу. Без надежды на спасение. Её пальцы окаменели, превратившись в неподвижные хрупкие льдинки, синева смешалась с красным, и вены стали отчетливо видны на небесной с болезненно серым отливом коже. Холод просачивался в неё, проникал все глубже, и чем дальше он забирался, тем тяжелее становилось держать глаза открытыми. От холода было больно. От холода хотелось спать. Он уже покрыл льдом лёгкие, сотнями игл вонзился в кости, превратил ресницы в белые, паутиной инея украсил бескровные щеки. И теперь оставалось ждать.       Эмма и раньше находилась в сложных ситуациях. Смешно предположить, будто это могло быть не так — несовершеннолетней сироткой она сбегала из приюта, ища пристанище на городских улицах, среди бездомных, среди трудных подростков, среди всех тех, кого общество выдавливало из себя, и, само собой, ничем хорошим приключения не кончались. Когда она повзрослела, то встретила мужчину, который знал о сухариках все и даже больше, и Эмма теперь проклинала мир за ту встречу. Она всю жизнь оказывалась не там, где должна, и ходила по лезвию. Вот конец ножа, его острие — она балансировала на его скользкой поверхности, надеясь не рухнуть в пустоту, и все думала о тех людях по ту сторону льда, о рации… Порой перед ней мелькало чье-то бледное лицо. То ли новой знакомой, то ли Смерти, Эмма не могла определить. А она думала о живых.       «У меня же есть сын, — подумала она. — И дело… одно незавершённое дело… одна совершенная ошибка…».       Мысли путались, леденели, наливались свинцовой тяжестью. Она тонула в них, растворялась, и летя все дальше в глубины, Эмма видела отца и мать, Генри, друзей… и женщину, о которой задумалась слишком поздно, нашла в ней то, что никогда не могла найти в себе. Реджина теплым воздушным шаром поселилась в груди и согревала все эти холодные предзимние дни, и даже сейчас, на острие ножа, она чувствовала её незримое присутствие. Случилось это до прыжка в прошлое или после? И почему одного взгляда на Реджину, сломленную, напуганную, озлобленную, хватило, чтобы недавние чувства к Крюку смело волной и вместо них появилось нечто иное? Эмма не знала. Она искала ответ, а он уползал клочьями тумана. Замерзая, мозг не в силах нормально работать, поэтому Эмма вязла в мыслях, точно в трясине. Только лишь повторяла имена, находила символы, остатками тепла хваталась за образы. За Генри, своего мальчика, своего милого малыша, который так вырос. Кажется, за время нахождения в Нетландии он вытянулся, а теперь, за целый год, вытянулся еще больше и лицо его потеряло детскую округлость. За Реджину.       Подслеповатыми от мороза глазами Эмма глядела на голубое платье, бледную кожу, светлые собранные в косу волосы. От каждого движения женщины раздавался ледяной звон. В этом звоне слышался хруст. А в хрусте Эмма слышала смех Реджины, тот редкий смех, который удалось поймать один или два раза. Она видела себя и её. Обе в лесу, посреди осени, в золоте и коричневом гниении, когда листья умирают и опадают. Они сидели на скамейке. На горизонте темнела гроза — её тучи могучими горами поднимались к белому небу, в их сердцевине зарождались всполохи молний. Вроде этого не было. Были перепалки в Нетландии, ссора перед кафе, но не совместная прогулка. Которую Эмма, без сомнений, всегда хотела.       «Я умираю, — напомнила она себе. — Не уверена, что это лучшая фантазия, которую можно представить перед смертью. Подумай хорошенько. Может, ты вспомнишь день, когда к тебе вернулся сын? Или когда ты разрушила заклятие, и к тебе вернулась твоя горе-семья… — но если и были воспоминания, то о Злой Королеве. В частности, о том моменте, когда они стояли к друг другу близко-близко, и сила их общей магии пошатнула естественный порядок вещей. Когда само солнце закрыло луну. Эмма отстранялась, бежать было тщетно. Она видела Реджину, бегущую от Робина Гуда, и себя, бегущую и от него, и от Крюка, в погоне за Реджиной, и хотелось завыть. — Я все испортила, я все испортила, я все испортила. Да, Эмма, мы с тобой хороши. И теперь я умру, ничего не исправив, все поломав».       Как больно. Как смешно.       Она постаралась найти в себе немного магии и направить в ладони, как обычно получалось, пусть и по наитию, но вместо этого магия осталась внутри. Может быть, тоже замерзала. И они вместе умрут, Эмма и её бесполезная магия, не взяв на руки недавно родившегося братишку, не обняв сына. Не сказав Реджине, что полюбила её совсем недавно, но всегда верила в неё и хотела бы помочь. Как ей жаль, что она забрала счастье Реджины. Как жаль! Ведь будь судьба добрее, а может, не будь судьбы вовсе, Эмма давно поняла свои чувства. Они бы не ссорились из-за их общего ребёнка, не доказывали что каждая из них по одиночке лучше, когда на самом деле лучше они становились лишь вместе. Случись все так, Эмма не боялась так, как сейчас. И, возможно, не отправилась сюда? Подумала, сообразила, и Реджина была бы рядом.       Они могли вместе вернуться к Генри. Эмма бы вернулась к семье. Хороший конец. Как она мечтала о хорошем финале, где все обиды забыты и закончены ссоры и можно спать без страха не проснуться.       Словно услышав её мысли, женщина наконец обернулась, и холодный, искристый как лёд взгляд застыл на ней. Паника, ужас, темная решимость — он напоминал Эмме собственный взгляд, взгляд человека, который никогда не находил места среди себе подобных. Женщина, Эльза, тяжело вздохнула, прикрыла глаза, задрала голову, будто из её горла что-то рвалось, а когда она уныла дрожь, то подошла к Эмме, склонилась над ней, и в следующую минуту Эмма почувствовала как её голову кладут на колени, холодные, не как у человека, и такие же ужасающе холодные руки ложатся на висок. Она задрожала сильнее, съежилась: захотелось спрятать руки под кожу, ноги себе отрубить, лишь бы не чувствовать их болезненного онемения, превратиться в комок из напряженных разогретых нервов, и наконец выпустить магию. Но она лежала здесь, на коленях самого холодного человека на свете, будто в Эльзе не было ни грамма обычного живого тепла, и капля за каплей утекала в темноту.       — Реджина… — прошептала она, не соображая. Язык не слушался. Мозг не слушался. Сердце не слушалось. — Реджина…       — Это твоя подруга?       Эмма кивнула. Она бы заплакала, да слезы замерзли.       — Больше, — лишь ответила та. — А она и не знает. Ни как мне жаль, ни как я хочу быть с ней.       Плечи Эльзы поникли. Её тюремщица, похитительница, сейчас напоминала скелет, обтянутый грязно-снежной кожей, и она сожалела так искренне, что Эмме стало невыносимо смотреть.       — Мне жаль, — произнесла Эльза. — Кажется, к чему бы я ни прикасалась, все ломается. Вещи, люди, королевства. Я только хотела найти сестру, а вместо этого, кажется, убью тебя и разлучу с родными.       Искать пропавших моя работа, подумала Эмма и разозлилась на себя за жалость. К тому же, когда ты кого-то ищешь, об этом можно спросить, не угрожая всему городу холодной темной смертью в изоляции, чертова поехавшая. Я умру, не успев сделать всего, что хотела, и это твоя вина. А вместо этого сказала единственное, что помнила и знала — возможно, замороженная голова вмещала только одну мысль. Да и до той вот-вот доберется лёд.       — Реджина…       «Услышь мой голос. Пожалуйста».       Какая глупая смерть. Почти что умереть от упавшего на голову кирпича после целой войны — только Эмма прошла магическую войну, против заклятий, ведьм, колдуний, чудовищ и мальчишек, которые были не против переубивать всех взрослых. А кирпичом стал громадный морозильник, холодный, точно морг. Просто засыпаешь и не просыпаешься, сохранившись, подобно цветам под снегом. И когда до Эммы наконец доберутся, она будет выглядеть как и всегда, лишь синяя и посыпанная инеем, и никто не узнает, что она любила одну женщину. Всем знакомую и всеми отвергнутую, как Эмма когда-то, во времена сиротства.       — Эй! — голос Эльзы приобрел истерические нотки и напоминал гитарные струны, по которым в исступлении бьют молотком. — Не отключайся! Держи глаза открытыми, ты слышишь?! — она склонилась низко, схватила за щёки, принялась трясти. Эмма не увидела её лица. Вместо него был провал в черноту. Она повторила слово, имя, но оно не сорвалось с губ, пришитое к ним металлическими нитками.       «Реджи…».

***

      Эмма считала себя мертвой все время, проведённое в невесомости. Там не было ужаса и неуверенности, лишь покой, какого она никогда не знала. Серебряный кокон, в который смерть её завернула, напоминали одеяльце, что она продолжала хранить, белое, с вышитым мамой именем. Он пах духами Реджины и чуточку бургерами из полюбившегося сторибрукского кафе. Знакомо, обволакивающе хорошо. В нем, ощущениях и запахах, она нашла вечный покой, и давала смерти затаскивать себя дальше и дальше, навстречу звездам, и они звали её, обещая безмятежное забытие. А потом послышался грохот, и Эмма, не открывая глаз, увидела свет луны, бьющий из отверстия на поверхности океана, куда затягивал холод. Она услышала настоящие голоса, живые, знакомые, как собственное отражение — и папа, и Крюк, и кто-то ещё по рации, и новая знакомая, — и перестала падать.       В следующую секунду она оттолкнулась ногами от скользкого ледяного дна и поплыла наверх. К ним. К надежде.       Она проснулась уже в тепле, под толстым пледом, с обогревателем у ног, и тотально слабая — окажись против неё даже простой человек, без оружия, без магии, он бы мог без проблем свернуть Эмме шею. В тот момент она чувствовала себя слишком беспомощной. Непозволительно беспомощной и жалкой, что придавленная ножом муха. Она сидела на стуле, то и дело качаясь, словно желая упасть, и каждый раз, проваливаясь в полумрак, её подхватывали чьи-то руки и возвращали на место. Сильные руки, крупные, даже сквозь плед чувствовалось, что эти ладони умели держать меч и утешительно гладить по голове. Эмма всхлипнула, попробовала приоткрыть глаза, но свет оказался слишком ярким, и она со стоном зажмурилась. Ответом стало то самое утешительное поглаживание по волосам, затем — поцелуй. Какой-то частью себя, возможно, присущей всем людям, сохранившим и восстановившим узы со своей семьей, она поняла: это Дэвид. Папа. Он произнёс некое слово, Эмма не поняла: наверное, мозг отморозила. Она ничего не ответила. Тогда он прикрикнул, и Эмма поняла, он обращается к Киллиану, Крюку.       Вместе они дотащили её до кровати, на которой мама обычно нянчилась со своим новым (и может, более любимым) ребенком. Там она провалилась в сон — виском к подушке, от которой пахло мамиными волосами, телом к мягкому пледу. В сновидения о женщине, чье имя повторяла в беспамятстве. Она надеялась, это будут сны о Реджине, но Эмма снова очутилась в холоде, замороженная.       — Уже проснулась? — голос Эльзы, прорвавшийся через тяжелый, как морская толща, мрак.       — Тссс, — знакомый голос. Голос, от которого сердце рвалось наружу. — Ты и так наворотила достаточно, так что не мешай ей отдыхать.       — Между прочим, она спасла Эмму, — как-то не уверенно произнес Дэвид.       — После того, как чуть не убила, — с сарказмом добавила Реджина. — Ну хоть в чем-то мы с твоей женой согласны.       — И все же я не согласна повесить её на главной площади, — заметила Белоснежка, и в словах матери также прозвучал сарказм. — Но я за то, чтобы она вышла за дверь.       — Дай я хоть ей одежду найду. Если она продолжит щеголять в этих лохмотьях со стразами, сторибруксы, вероятно, набросятся на неё с вилами. Или Красная Шапочка загрызет, тут полнолуние как раз намечается, — теперь говорил Крюк.       — Делайте что хотите, — произнесла Реджина. — Только, бога ради, не мешайте.       Её ладони порхали над Эммой, подобно птицам, магия, клубящаяся дымом с этих рук, пахла ночной росой, густой чернильной темнотой, вечерней свежестью. Порой, когда Эмма, сбегая из-под надзора взрослых, взбиралась на крышу приюта и любовалась ночью, она представляла как могла бы пахнуть луна, и этот запах тоже был в череде запахов… сладкий, но не приторный, морозный, как летняя ночь, не зимняя… Эмма могла бы купаться в магии Реджины. С ней было спокойно. С ней внутренний свет, который порой прорывался наружу, тянулся вверх, к темноте, которая исходила от колдуньи. Может, это естественно? Как холод, забирающий тепло, так мрак жаждет поглотить свет? Или наоборот, они не могут друг без друга. Эмма через усилие приоткрыла глаза. Лицо Реджины было совсем рядом, протяни руку и коснешься пальцами щеки. Вокруг неё — фиолетовый туман, по бокам — лица родителей, и из-за головы мамы ещё выглядывает до бесконечности любимое лицо с этим всегда серьезным и пока ещё детским взглядом.       Эмма потянулась к ним, к своему сыну, но Реджина перехватила её и мягко сжала запястье. Произнесла:       — Не двигайся. У тебя почки почти отказали и сердце бьется неровно. Мне нужно восстановить естественный порядок вещей в твоем организме. Это требует сосредоточенности как от колдующего, так от пациенты. Ты поняла?       Эмма видела глаза женщины, в которую успела недавно влюбиться, и казалось, сможет обойтись без магии, так хорошо и тепло стало. Она хотела бы прямо сейчас потянуться к ней, обхватить всеми конечностями, снова извиниться и поклясться, поклясться всеми огнями мира, всеми теплокровными существами, каждой чашкой чая и каждой до последней разогретой на солнце песчинкой — ей жаль, она не хотела, она не желает ни враждовать, ни ненавидеть. Она любила Реджину и хотела ей только счастья. А ещё ей чудовищно, прямо до слез, надеялась услышать её коронное «мисс Свонн». Вместо этого она кивнула, и Реджина продолжила ворожбу.       — Значит, ты Реджина? — снова Эльза.       — Звучит так, будто вы нарочно меня искали, — процедила Реджина сквозь зубы.       В этот раз сердце Эммы сделало кульбит, и никакая аритмия была ни причем. Она умоляюще посмотрела на Эльзу, но та не видела взгляда — она в упор смотрела на колдунью, на то как магия струится вокруг неё и, подчиняясь, окутывает пациентку. Если бы она рассказала о том как Эмма повторяла имя Реджины, сама Эмма не смогла бы её остановить. Но та заговорила не об этом. Может, мысли её были и слабости Эммы, и о заевшем, как сломанная пластинка, имени, однако Эльза восхищенно прошептала:       — Никогда не видела такой магии. И ты ею управляешь?       — Можете проверить, — нетерпение читалось в тоне Реджины. Его услышали все, кроме гостьи, поэтому Крюк в последний момент просочился между ними, взял Эльзу за локоть и оттащил. Только в этот момент они, Реджина и Эмма, остались одни, и шерифу удалось расслабиться.       Пустая тишина, иначе не радовало повисшее между ними молчание. Светлые волосы рассыпались по подушке, ноги потеряли чувствительность, отекли. Куртка все ещё была на ней, как и брюки, которые, кажется, навсегда приобретут одну форму. Холод отступал, однако не равномерно, и то в легком, то в спине чувствовалось его болезненное покалывание. Эмма чувствовала себя брошенным на огонь куском мяса, от которого теперь исходит отвратительный запах тухлятины. Однако близость Реджины успокаивала. Она стояла над ней, её руки, иногда касаясь кожи, ощупывали пульс, массировали грудную клетку, осматривали, будто на ладонях имелись глядящие сквозь кости глаза, как в том пугающем фильме Гильермо дель Торо. Ничего не говоря друг другу, каждая выполняла свою роль. Эмма наслаждалась теплом, Реджина чинила сломанное.       Стыд обжег щеки, когда воспоминания о той неприятной сцене в кафе ворвались в поток мыслей. Эмма оказалась на том же месте, когда Реджина с ужасом наблюдала как рушится её только наладившаяся, вставшая ровно жизнь: жизнь без цикла мести, черной магии, ненависти, зато рядом с человеком, которого она полюбила. Конечно, это не была Эмма. То был крупный мужчина со взглядом, в котором будто читалась жалость ко всему миру, но Эмма не злилась и почти не ревновала — она только успела влюбиться, влюбиться в тот момент, когда Реджина вылетела на улицу — с ужасом в центре сузившихся зрачков, с пухом черных растрепавшихся волос. Эмма в одночасье подумала, что хочет убить Робина Гуда, потом прокляла себя, и затем захотела обнять Реджину, закрыть от этого кошмара… забрать её воспоминания или вернуться назад во времени, дабы никогда не случалось все уничтожившего вечера. И вот Реджина нависает над ней. На её лице — каменная маска. Вокруг них пустая, жаждущая заполниться тишина.       Она может поблагодарить её и все. А может на следующий день пригласить выпить. Или навязаться на новый урок магии. Если Эмма выживет, а доверенная заботам Реджины, она выживет, то может рассказать о своих чувствах. Да хотя бы поговорить о них с Генри, уж он-то поймёт и подскажет что делать, даже придумает план и бессмысленное, но звучное название, вроде операция «Бонобо» или «Лабрис». Эмма умирала с мыслью о ней и не случившемся признании, так почему должна продолжать жить также? Да, впереди будет столько препятствий… Тем более, Реджина может окончательно отвернуться от Эммы, и тогда, только влюбившись, она разобьет себе сердце. Ведь ясно, ничего не будет, несмотря на отношение Реджины к таким вещам. Да и Эмме предстоит решить столько вопросов…       «И так нельзя. А как тогда?».       — Реджина, — позвала она.       Тёмные, с агатовыми зрачками, глаза блеснули и уставились на неё. Эмма нашла в себе последние силы, запас, о котором не подозревала, и произнесла:       — Спасибо, что ты рядом. Что помогаешь. Что… ты вообще есть.       — Ты ударилась головой? — вопрос звучал не резко, а любопытно. То ли Реджина правда беспокоилась, то ли знала, как звучат слова Эммы и что самой Эмме от них неловко.       — Немного, — призналась Эмма, не удержавшись от улыбки. — Но я говорю это от чистого сердца. Я рада, что мы знакомы и… словом, когда я чуть не откинулась, я страшно жалела, что не успела заслужить твое прощение.       Сияние во взгляде потухло.       — Послушай, — отчеканила Реджина, верно, потому что и ей стало неловко. — У тебя все ещё отказывает одна почка, в крови, вероятно, остались кристаллики льда, и я считаю, что хотя бы поэтому ты не должна беспокоить о таком пустяке. Хорошо, Свонн? Это пустяк и не более. А если ты продолжишь волноваться, и из-за этого тебе станет хуже, пустяка не будет. Вероятнее всего, вместо того чтобы вешать Эльзу за порчу городского имущества повесят меня за халатность.       — Люблю твои шутки, — призналась Эмма и, прикрыв глаза, снова улыбнулась — теперь во все зубы. Услышала веселое фырканье. Растаяла от тепла, когда Реджина взяла её за руку. — Но я правда хочу извиниться. Я не хотела ничего из случившегося. Не хотела портить тебе жизнь. В конце концов, ты верно подметила, я и так её порчу каждый чертов день. Та яблоня чего стоила, помнишь?       Реджина терпеливо вздохнула, припоминая. Покачала головой и с усмешкой сказала:       — Я все еще жду от тебя компенсации.       Эмма прижала её руку к своей щеке, перевернулась на бок, задрожала от любви и ласки. Реджина не отшатнулась, не возмутилась.       — Значит, ты прощаешь меня?       Вместо ответа бывшая госпожа мэр накрыла её вторым одеялом, после чего воздух вновь запах магией — вечером, ночью, закатом, луной, мглой, летним, не опасным холодком, и серебряными звездами.       — Услышь мой голос, — произнесла Реджина. — Сейчас я скажу слово, и ты уснешь крепким хорошим сном. И никакой лёд, никакая смерть до тебя не доберется, — она сказала его, сказала заклятие, и Эмма уснула с улыбкой на устах, зная, что её любимая не злится. Она не знала, что и когда её тащили в квартиру, и когда Реджина только пришла, и когда она вновь заснула, имя срывалось с её непослушного языка: «Реджина, Реджина, Реджина…». И колдунья слышала, внимала и гладила её по голове.