Центр мироздания

      Неестественный желтый свет стекал с потолка, не радуя душу, делая тени в комнате лишь гуще. Полночь наступила две минуты назад. Женщина, которая сидела за столом и мрачно глядела перед собой, без сил, без хребта, стержнем державшим спину ровной, а плечи расправленными. Теперь она сгорбилась, закинула ногу на ногу. В пустых глазах отражались блики, между зубами лежал погрызенный карандаш. Женщине было на вид сорок лет, хотя седые пряди в темным с серым оттенком волосах словно намекали на ещё больший возраст. Оба варианта были бы не верными. Женщина и сама забыла, сколько ей лет. И сидела она в своем маленьком кабинете с прогнившими стенами, в городе, объятом войной, вовсе не по своей воле, а потому что иначе поступить не могла — нажитый опыт требовал взять ситуацию в свои руки. Цунами с самого вечера, который был похож на ночь, как две капли воды, ждала донесений, списков, отчетов, но никто так и не пришел, поэтому она сидела без дела, пустая — опорожненный сосуд, — и глядела перед собой. В гнилую стену с покосившейся дверью, блеклый свет цвета шафрана, на жука, ползающего по тумбочке у входа. Там она видела себя прошлую, молодую, энергичную, исполненную надежд и мечтаний. Там были друзья, академия Яшмовой горы, фантазии о подвигах и великих делах, долгое путешествие, прошедшее бок о бок с любимыми людьми. Там была Ореола. Только в картинах ушедшего и нигде больше.       Она перегрызла карандаш, он хрустнул, и она быстро убрала его изо рта. Заноза в языке — звучит неприятно и кроваво, думала Цунами. Как её работа, напоминания о которой лежали рядом: два кинжала и ножны с вложенным мечом. Пузырьки с ядом и горшочек с гремучей смесью, изготовленной то ли от скуки, то ли от страха потерять навык. Где-то еще завалялся метательный диск, подарок Потрошителя, как сестре по ремеслу. Заноза. Её работа — сплошная боль. А последние события сделали работу и вовсе невыносимой, хаотичной, как меняющая течения бурная река. Цунами хотела бы оказаться где угодно, но не здесь, и помнить Ореолу, настоящую, близкую, любящую, вместо того чтобы продолжать убеждать себя в наивности и глупости мечтаний. Ореола не вернется. Их команда, пятеро драконят судьбы, все это далеко в прошлом, куда путь закрыт, и теперь она человек, они все люди… а Ореола, ко всему прочему, навсегда и бесповоротно мертва. Цунами бы самое время рыдать, биться в истерике, переворачивать стол и стулья, громить помещение, но вот, прошло много ночей с жемчужными звездами и чернильными небесами, а она плакала лишь единожды, когда только осваивалась. Она плакала долго, мучительно выдавливая слезы и захлебываясь в хрипах.       Цунами тогда лежала на полу своего шатра, с бутылкой спиртного, которую добила до половины, и, свернувшись в позу эмбриона, тряслась, дергалась, мокро шмыгая заложенным носом… следы лились из неё то водопадами, то тонкими струйками, то рвались, то неприятно давили на веки, не вытекая. Она чувствовала себя жалкой и тупой, старой и бесполезной, пока снова и снова прокручивала этот момент, слова, чей смысл не доходил, и топ, тупее пробки, сверлила взглядом рассказывавшей. У той были рыжие волосы, желтые глаза без зрачков, в которых полыхали тоска и боль, и она выкрикивала: «Ореола мертва! Она мертва, мертва, и здесь больше ничего не поделаешь! Ты слышишь, Цунами? Слышишь, а?». Цунами слышала, но не понимала, медленно разрушаясь от каждого слова. Так песочный замок, невозмутимый и с виду крепкий, рассыпается от волн, и до последнего сохраняет достоинство. Молча, сухо рыдая, погружаясь все глубже в пучины безумия, Цунами поглощала каждое слово и думала тем самым разлагающимся сознанием, горящим и пульсирующим от боли, что больше она никогда не увидит Ореолу. Сколько лет искала её, стремилась найти и потеряла, когда, казалось, наконец нашла.       Девять лет назад надежды и любовь Цунами были втоптаны в грязь, все самое дорогое сердцу — выкинуто в огонь войны. Возможно, всему виной стала сама Цунами? Возможно, стоило тогда остановиться. Не делать непоправимого. Но было поздно. Поздно, как бывает поздно, когда стрела уже выпущена из тетивы и увязла в груди. Они столько раз друг друга теряли и находили, чтобы вновь потерять… на сей раз навсегда. Каково это, искать, дабы обнаружить свою любовь мертвой? Цунами откинула карандаш. Сжала руки в кулаки, склонилась, скукожилась. Она больше не смотрела перед собой. Только вниз, на грязную обувь, на порванные штаны, с тугим бинтом на колене. Она ведь думала об этом. Знала ещё тогда, у их любимого тиса…       — Мне помогает справиться со стрессом с кем-нибудь поругаться, — говаривала Ореола. — Насколько я помню, тебе это тоже поднимает настроение.       — Только если подраться. Да и то с возрастом стало лень, — усмехалась Цунами, и поясница отзывалась новой болью. Их сотый разговор об этом случился в их старой квартире, незадолго до рождения их третьего — мертвого в утробе, — ребёнка. Девяносто девятый случился сразу после того, как Ореола объявила друзьям о беременности, и они, как и раньше, отметили событие. Ореола волновалась, что и в этот раз все пойдёт не так, и они с Цунами не сумеют защитить свое дитя, и Цунами, прекрасно зная ответ, спрашивала, что спасет жену от стресса.       Она была права. Цунами тоже помогало надрать кому-нибудь задницу, только сейчас было некому. Можно напиться, устроить пьяный дебош, пуще прежнего потоптавшись на надеждах воинов, которые присягнули ей. Можно избить одного из них на глазах у остальных, на глазах Глина и Солнышко, отправившихся за Цунами, потому что отправились бы и на край света. Она этого не сделает. И оставалось коротать время за блужданием по потемках разума, куда она свалила все лучшие и худшие воспоминания, как коробки с хламом. Потемки липкие и зыбучие. По ним ходить что по песку с перекатывающимся под ним гигантским драконьим телом, а после, когда падаешь, погружаться в холодную и липкую субстанцию, напоминающую сок какого-то экзотического фрукта. Или чернила. Километры чернил. Зато внутри она, её Ореола, и их радужно-морская песня, их семья, безвозвратно исчезнувшее прошлое. Она ещё помнила запах её волос и звучание смеха. Ореола отпечаталась в памяти и как королева радужных драконов, чьи крылья вырезали в воздухе поразительные узоры, и как человеческая женщина в черной шубе и со стальным мечом. Возлюбленная, невеста, напарница в бою, жена, враг и подруга.       Несправедливо. Неправильно. Жестоко.       — Ори, — порой повторяла Цунами. — А ты никогда не хотела убежать?       — От чего? От Пиррии? От рыцарства? — спрашивала Ореола. — Мы и так вечно в бегах. С самого детства. Тебе самой-то, убийца, не надоело бегать?       — Надоело, — она отвернулась, сложила руки на груди, задумавшись. — Но если придется, опять побегу, и прихвачу тебя с собой. Мне надоело тебя терять. Почему мы не можем жить спокойно? Просто исчезнуть…       Ореола со смесью понимания, печали и разочарования посмотрела на супругу. Встала с кресла, подошла к ней и, погладив по плечам, привстала, дабы коснуться лицом её затылка.       — Потому что иначе мы перестанем быть собой. Ты же знаешь, ни мы, ни наши друзья и семья, никогда не бежали от боя.       Поэтому Цунами не перестала сражаться, и отныне находилась здесь, на войне, которую тщетно пыталась выиграть и выжить в ней, лишь бы помнить Ореолу. И может быть, стоило давно прекратить сопротивление? Но любовь, разве не она стала причиной? Яростная, воинственная любовь Цунами, требующая защищать до последнего? Особенно, когда от центра твоего мира остался один ядовитый пепел. Однако… убежать она хотела, и с каждым прожитым днем желание становилось невыносимым. Она отдала свое сердце женщине, которая бежала от неё даже в царство смерти, а ей вручили тысячи острых клинков для войны. Она боялась. До дрожи.       — Отдохни, — говорила Ореола в такие моменты, когда Цунами без сил садилась перед ней. Цунами тогда не видела ничего, кроме потрясающей красоты зеленых глаз, её острого лица с тонкими губами и забавного маленького носа. Одно наслаждение смотреть на шрам на щеке и заправленные за уши пряди, разом видя красивую женщину и её тень — дракониху с расправленными крыльями и маленькими, загнутыми вперед рогами. И дракон, и человек тогда таяли от любви. — Ты постоянно доводишь себя до ручки. И ради чего?       Цунами никогда не отвечала на этот вопрос. Ответ мог быть любой, и каждый правильный. Вместо разговоров Цунами выбирала обнять её, прильнув головой к животу, и вдыхать аромат её тела, пока Ореола терпеливо будет гладить по растрепанным волосам.       Обе были обнаженные. И обе радовались, что прогнали Солнышко и Глина. Каким крохам они радовались в последний год! Капельке уединения и наслаждению, которое изредка то уединение сопровождало. Цунами вдохнула запах чужой кожи и плотнее прижала к себе Ореолу, чтобы чувствовать, чувствовать её каждой клеточкой. Рыдание рвалось в лёгких. Нет, не сейчас… Уткнулась лицом в плечо. Вздрогнула.       Хорошее воспоминание, припомнила Цунами и уронила тяжелую голову на стол. В нём можно раствориться, как когда они занимались любовью, что тогда, что в первый раз, случившийся внезапно и по пьяни. Цунами с Ореолой было хорошо. Приятно… безопасно и комфортно. Цунами любила Ореолу, и потому за все эти годы других у неё не было, ни женщин, которые могли бы исполнить желание Цунами приносить ласку и защищать, ни мужчин, которые могли бы стать для неё щитом. Конечно, Шквал был здесь, он пошёл с ней туда же, на край света, дабы помочь, но он только друг — друг, который понимал все слишком хорошо и будь Цунами трижды пьяна и вооружена до зубов, рассмеялся бы и сказал, что пора прекращать с алкоголизмом. Были и женщины, так много сильных, храбрых женщин, и может, многие дышат к ней неровно. В конце концов, Цунами привлекательная, как бы в молодости она ни считала иначе: сильная, крепкая, не лишенная того изящества, необходимого душегубу. С ними тоже можно. Все эти годы — можно. Но Цунами отказала себе в утешении. Зачем, если ты потом будешь жалеть, так как сердце никогда не отпустит ту, кого ты искренне любишь?       — Только с тобой, — отвечала Цунами на её просьбы.       Через время пришел Глин. Скрипнула дверь, он появился в проеме с подносом еды и, не поздоровавшись, вошел и водрузил съестное на стол. Цунами к тому времени едва не спала.       — Слышал, — заговорил он. — Из-за недавней атаки мертвецов пострадали почти все казармы. Среди раненых есть и Джамбу, — Глин поднял взгляд на Цунами. — Он просил передать, что, несмотря на милый характер, будет сражаться дальше, хоть ты его и отговаривала.       Джамбу, брат жены. А ещё Шквал, Потрошитель, Кинкажу, Вихрь, Холод, Беда, Охр, Ласт, Солнышко, Глин и очень многие другие пиррийцы согласились уйти с ней. Они были рядом, когда Цунами отбирала власть у приемного отца, человека, заменившего однажды убитого Жабра, и мстила за разрушенные надежды, за жестокие бессмысленные казни и сражения, приведшие исключительно к смертям. Восстание дочери против отца, ученицы против наставника — как долго длилась их борьба? А как давно знала Цунами драконов, принявших человеческий облик, дабы сражаться на её стороне? Страшно считать. Прошло слишком много лет, и она сбилась со счета. Тем не менее, она не забыла, никогда не забудет ни одного имени. Мысли вскипятили кровь в жилах. Морщась от воспоминаний, Цунами стоило немалых усилий не схватиться за меч.       — Я постараюсь его найти, — сказала она и подвинула поднос с пресной кашей поближе. — Ты сам как?       — Да обычно, — ухмыльнулся Глин и попрыгал на своем стальном протезе. — Вожусь на кухне, обслуживаю голодных и полоумных от войны солдат. Когда случилось нападение, ринулся прямо в пламя, спасая наших, а вышел уже с голым задом, потому что огнеупорная одежда нашлась только на Беду.       — А я в этот момент размахивала мечом, зажатая в угол, и считала, сегодня точно помру.       Глин криво улыбнулся.       — Да, пожалуй, все же лучше остаться без штанов, — заметил он. За это Цунами выстрелила в него кашей, но он запросто увернулся. Оба хрипло, без капли веселья, рассмеялись.

***

      Было темно и страшно.       Очень страшно. И хорошо.       Цунами… Цунами…       Она словно погружалась на знакомое океанское дно и зарывалась в гнездо ила и водорослей, спрятавшись от любопытных глаз. Она погружалась в сон, тягучий и сладкий, как чай с медом, и Цунами чуть не плакала от ностальгии и наслаждения. Ореола была там такой, как в день их разлуки, храброй сердцем и сильной духом, заряженной для боя, сосредоточенной — вместе они шли вперёд, и их закаленные клинки переливались солнечным светом. А потом они — и две жены, и их друзья детства, — сидели на земле, обливаясь слезами, не веря, что снова встретились. А потом они остались вдвоем, было это в канун Рождества, и Цунами подарила Ореоле обсидиановый меч. Война и любовь, две стороны их существования, подумала Цунами. Мы полюбили друг друга в сражении и отныне вынуждены бесконечно драться ради минут общего счастья. Она бы с радостью отдала за Ореолу жизнь или вручила ей свой меч, или насадила на пики головы всех её обидчиков. Она бы нашла высшее существо, распорядившееся чтобы они страдали, и убила его.       Сон сменился, и теперь Цунами находилась в знакомом, как яйцо, из которого она вылупилась глупым дракончиком, месте. Это были пещеры под Облачными горами, только Цунами и Ореола опять были людьми, словно сама человеческая сущность постепенно вытесняла драконью даже из подсознательных грез. Вот знакомый коридор, освещенный оранжевыми факелами, вот борозды от когтей на стенах… если пройти дальше, можно найти их комнату с давно сгнившим гнездышком из мха и листьев. Женщина облизнула высохшие губы, огляделась в поисках чего-нибудь ещё. Совсем не сразу она увидела Ореолу. В белом подвенечном платье, с ожерельем из лилий на груди. Сердце, драконье-человеческое, морское и рыцарское, повидавшее слишком многое, защемило, и Цунами почувствовала будто находится посреди огня и скоро обратится в прах, так прекрасна была радужная королева… и так до боли нужна. Она сделала шаг навстречу, другой и третий, остановилась, переводя дыхание. Она знала, это всего лишь сон, и также знала, что обязана сказать нечто важное вне зависимости от того, насколько Ореола перед ней нереальна. Уже открыла рот, дабы заговорить, да не успела.       Поднялся ветер, унесший и пещеру, и Цунами, и вмиг она очутилась у себя в кабинете в богом забытом мире, на войне, только лежала она на полу, а Ореола восседала над ней. Серые волосы закрывали их обеих, так близка Ореола была к её лицу. Цунами прерывисто дышала, желая остаться, вечность спать и видеть этот сон.       — Дай только повод, — много лет назад, когда они были ещё подростками, во время тренировки Ореола точно также нависала над поверженной Цунами и прижимала нож к её горлу. Взбешенная отвратительным началом дня, дождем, лившим с самого утра, сломанной подковой у лошади, Ореола вымещала ярость на ни в чем не виноватой Цунами, а та подначивала её, с легкостью уходя из-под резких колющих и секущих выпадов. Но Ореола одержала верх. — И я перережу тебе глотку.       Цунами ухмыльнулась. Они еще не знали, куда зайдут их запутанные отношения, что в Рождество, которое надвигалось на мир вместе с зимой, они решат этот вопрос.       — Режь, — с усмешкой ответила она. — Только могу я попросить перед смертью поцеловать тебя? Всегда мечтала это сделать.       Ореола покрепче перехватила рукоять, сжала зубы, а потом рывком встала. И, не говоря ни слова, ушла. Теперь она держала Цунами на полу точно также, лишь ножа не было, и они обе давно не подростки.       — Все не забудешь? — с насмешкой глядя на Цунами, спросила она. — А пора бы… столько лет прошло, а ты будто отказываешься это замечать.       Цунами отвернулась. Она была счастлива снова увидеть её и желала смотреть на любимую вечность, однако не могла вынести взгляда, исполненного негодования, мрачного веселья и жалости. Ореола наклонила голову к плечу. Сказала:       — Все проблемы нынешнего времени в том, что никто не может отпустить прошлое. Ни любовь, ни боль.       — От некоторых частей прошлого невозможно отказаться, — ответила Цунами. — Они часть тебя, как крылья для дракона. Или, может, твой яд.       Ореола убрала руку с её горла, коснулась пальцами щеки. Взгляд женщины смягчился, точно она сама, когда Цунами массажировала ей плечи после тяжелого дня. Стало тихо. Тишины, подумалось бывшей принцессе Морского королевства, в гробу и того меньше, чем сейчас, между ними.       — Красиво сказано, зараза.       Цунами улыбнулась. Приподнялась, вытянув руки, чуть не столкнулась с ней лбами, лишь кончиком носа случайно задела её нос. Разом ушли и удивление, и страх, и горе, ведь это была она, её драгоценная Ореола, которую она любила и никогда не смогла бы забыть. С ней можно не бояться, не сдерживать чувства, бушующие в груди, когда она сражается и видит погибших друзей, когда вспоминает прошлое и заново влюбляется, когда хочет плакать и смеяться. Глубоко внутри она помнила о том что спит, знала, все происходящее не более чем фантазия сна, наваждение, созданное с целью облегчить непроходящую боль. Но сейчас она не могла не любить. Цунами приблизилась ещё немного, затем их губы сошлись в поцелуе, долгом, мучительно-сладком, как она мечтала все прожитые в скорби годы. Ореола не отпрянула. Не попыталась ударить, удрать, просто сидела, зажмурившись.       — Я знаю, — отпрянув, ответила Цунами.       Они с ней вечно ссорились, не уживались, как делали персонажи любовных романов, где каждого ждал счастливый конец. Цунами порой поражалась, почему они ещё вместе, если говорили друг другу столько ужасных, приносящих страдание вещей, когда пренебрегали друг другом, ожесточались, ведь такова была их природа — сражаться, испытывать злость и эту злость перенаправлять в бой, поддерживать ярость и пламя внутри. Только так Ореола и Цунами могли выжить под крылом своих жестоких воспитателей и в Пиррии, когда выбрались, только так могли защитить Солнышко, Глина и Звездокрыла. Возможно, они и сошлись на безудержной ярости, раздражительности и обидах, а может, дело было в том, что они злились друг на друга из-за нравящихся им непреодолимых сильных различий. Как ни крути, Ореола стала центром мироздания для Цунами. И Цунами надеялась, до последнего вздоха Ореола также считала и про неё.       — И все же, — протянуло видение. — Почему? Даже сейчас. Ты ведь понимаешь, все это ненастоящее. Ты спишь. Но не просыпаешься.       Кому-то проще избегать прошлых связей, вырывать их из груди, как сорняки. Скорбь разрушительна, и чтобы спрятаться от неё, многие прячутся за масками и убивают любые чувства. Они бегут от шанса стать счастливым и поверить в будущее. Уверовать — все еще изменится, и в лучшую сторону. Цунами однажды попыталась. Она стала осколком льда, холодным, прозрачным, но это решение не принесло успокоения. Больше совершать такие ошибки она не собиралась. Она будет помнить, пока жива. Пусть это сон, иллюзия, пусть Ореолы больше нет, она продолжит любить и помнить.       Поэтому в следующее мгновение она набросилась на неё, перевернувшись вместе с ней в цепких объятиях, прижав её всем телом к столу и целуя, целуя, не думая ни о чем больше. Даже когда с уст любимой женщины сорвался тихий стон, когда Цунами вжалась губами в её грудь, вслепую снимая с неё низ, она не думала: просто любила и делала.       «Я ведь люблю её больше жизни, — думала Цунами, целуя, сгорая в огне страсти. Она уже сняла с неё нижнее белье и нависала сверху, касаясь губами уха и трясясь от звуков — песни любви, доносившейся из воспоминаний многолетней давности. — Будь у нас ещё капелька времени… будь я не такой тварью, какой была тогда, если бы ценила, берегла, всегда была за неё… она бы не ушла, не исчезла… — ладонью скользнула под одежду, коснулась её обжигающей крепкой спины, зашипела, когда Ореола от страсти укусила за плечо. Стала тянуть вверх её чертово платье, обнажая знакомое любимое тело. — Ори, ты бы знала как…».       Она проснулась окоченевшей от холода, с больной спиной, и с узлом в животе, от которого волнами расходились нежность и острое желание. Она разогнулась, приоткрыла глаза, огляделась. И поняла — она снова здесь, в мире тьмы и смерти, на войне, и любовь всей её жизни ушла на другую сторону, сторону, которая здесь называлась Местом Мертвых Огней. Цунами вспомнила об этом, и на долгую секунду ей захотелось умереть. А потом она выдохнула и свое горе, и свою жалость к себе, и продолжила жить дальше.