Невысказанное

Время на исходе. Уэнсдэй, с лицом, выражавшим чистейшее сосредоточение, рассматривала очередные коробки с вещами Мэрилин Торнхилл в гостиной Ротвуд-коттеджа. Пыль, которая лежала тонким слоем на вещах и витала в воздухе, напоминала о том, что произошло в ту самую ночь. В ночь предательства. — Я жизнь отдала за школу, — раздался вдруг едкий, ядовитый шепот, который слышала только Уэнсдэй. — А теперь все моё наследие обесценили из-за того, что наняла нормиса. Мэрилин Торнхилл… Ларисса Уимс ходила рядом, с брезгливой злостью переворачивая рамку с фотографией вышеупомянутой женщины лицом вниз. Некогда эта рыжая бестия была чуть ли не в любимчиках прежнего директора «Невермора», но именно из-за этой треклятой Торнхилл Ларисса и умерла. Она имела право её презирать. — Не люблю нытье, особенно от мертвых, — не отрываясь от бумаг, парировала Уэнсдэй, водя глазами по строчкам страницы, — И нанять ее было большой ошибкой. Она вас убила, помните? Ларисса обратила внимание на девушку. — Кстати о Торнхилл… что ты задумала? — настойчиво спросила Уимс, ее высокая фигура оставалась угрожающей даже через стол, который разделял их. — Не ваше дело, — отрезала Уэнсдэй и вернулась к чтению бумаг. Именно в этот момент гостиную грациозно преодолевала Мортиша, обходя мебель с легкостью пантеры. В руках она несла корзину, полную любимых алых роз. Ларисса замерла на месте, увидев Аддамс. Она впервые видела ее так близко с момента комы Уэнсдэй. До этого лишь наблюдала на расстоянии, не позволяя себе большего. А сейчас она не могла оторвать глаз от любимого силуэта, лица, рук, восхищаясь женщиной, которую влюбилась много лет назад — а ведь началось все с ненависти. — С кем ты разговариваешь? — бархатный голос Мортиши прозвучал мягко, но в нем читалась искренняя материнская забота и настороженность. Дочь не любила раскрывать карты, но Аддамс старшая не могла не проявлять свои чувства к ней, тем более после всего того, что случилось в последние два года. — Ни с кем, мама, — привычно непринуждённо ответила Уэнсдэй и кинула мимолетный взгляд на явно лишнего существа в комнате. Та лишь похлопала пушистыми ресницами и улыбнулась. Мортиша остановилась совсем рядом с не сдвинувшейся с места Лариссой, взгляд Аддамс упал на коробки, которые захватили почти всю поверхность стола. — Зачем ты принесла это из гаража? Я хотела поручить Ларчу избавиться от них. Уэнсдэй ответила в своем духе, вопросом и явным упреком: избавиться от возможных улик, которые могут ей помочь? Мортиша же глубокого вздохнула, и невидимая для нее Ларисса замерла, жадно впиваясь взглядом в каждую черту Мортиши. Ее взгляд скользнул по вздымающейся груди, с достаточно открытой зоной декольте, задержался на длинных, выразительных пальцах, обвивающих стебли роз, слегка касающихся алых лепестков… — Мы с тобой даже не поговорили, когда ты очнулась, — проговорила Мортиша, глядя на дочь, и в ее голосе прозвучала неподдельная печаль и обида. Конечно, она знала, какая Уэнсдэй отстраненная, самостоятельная, но сердце матери требует большего. Ларисса продолжала стоять на месте. Она не чувствовала себя лишней, но и нужной тоже. Ей просто, кажется, не было чем заняться. Хотя, она с удовольствием глядела то на ученицу, то на бывшую соседку по комнате. — Я предпочитаю неловкое молчание, — буркнула Уэнсдэй и краем глаза перевела взгляд на Уимс. — В день мертвых мы больше думаем о тех, кого здесь нет, — произнесла Мортиша, и стоявшая рядом с ней Ларисса закатила глаза. — Но я очень хочу показать, как для меня важны те, кто рядом. Воспользовавшись моментом, Ларисса не удержалась от колкости, обращенной к Уэнсдэй: — Твоя мама также сентиментальна, как и в шестнадцать лет, — подметила она, приторно улыбаясь не только губами, но и васильковыми глазами. Мортиша вдруг ахнула и подняла взгляд, словно уловив давно забытую частоту, и легкая усмешка тронула ее вишневые уста. — В чем дело? — непонимающе спросила Уэнсдэй, отвлекшись от бумаг. — Чувствую здесь чье-то присутствие, — задумчиво, но с некой мягкостью проговорила Мортиша, проводя рукой по теплому воздуху. — Ммм, так странно… Те же ощущения, как когда Ларисса Уимс входила в комнату. При упоминании своего имени женщина не смогла сдержать улыбку, полную горького восхищения. Ее взгляд говорил больше тысячи слов. Она восхищалась Мортишей еще больше. Не желая выносить внезапно — непонятно откуда — возникшую боль, Ларисса поспешила исправить положение — сделать то, почему задержалась в этом мире — помочь Уэнсдэй и поскорее покинуть Ротвуд-коттедж, чтобы не видеть недосягаемое. Вскоре Аддамсы устроили семейный ужин. Никто, кроме Лариссы не знал, что Уэнсдэй и Энид поменялись телами. Ларисса была зла на девчонку — предупреждала же ее, а та упрямо делала то, что считала нужным, но тут появилась мисс Синклер и усугубила и без того ужасную ситуацию. Меньше суток было на то, чтобы все исправить, и Ларисса не знала что делать. Она уже отчаялась и смирилась, что никто этим двоим не поможет, только они сами. Но Аддамсы созвали и дочь, чье тело заняла Энид, на этот просто ужасно-прекрасный ужин есть опоссума. Конечно, поведение «дочери» показалось Мортише необычным, она была сегодня максимально странной — не такой как прежде. Радостной, чрезвычайно часто улыбчивой, смущающейся, переживающей. Мортиша подумала, что Уэнсдэй решила поменяться, стать в коем-то веке ближе к семье, к ней, как матери. Но ужин расставил все на свои места. Когда Гомес и Пагсли покинули столовую, Мортиша не выдержала. Мало того, что «дочь» вела себя странно, так она и чувствовала еще кое-что или кое-кого… И сильнее, чем когда-либо. Это навязчивое, ледяное присутствие, которое теперь сводило ее с ума не первый день, как они переехали ближе к Невермору, в силу возникших обстоятельств. — Я чувствую твое присутствие! — вдруг воскликнула она, и ее голос прозвучал повелительно и нетерпеливо, Энид от неожиданности вздрогнула. — Покажись мне! Я требую! Тишину разрезал знакомый, полный сарказма голос: — Ты все также любишь командовать, как и в десятом классе, Мортиша. Ларисса материализовалась прямо напротив, по ту сторону стола, глядя на Мортишу с вызовом и нескрываемой насмешкой, но вместе с тем искренней улыбкой. — Ларисса?! — воскликнула Мортиша, от неожиданности чуть не выронив вилку. Энид недоумевала. Мама Уэнсдэй смотрела напротив себя в пустоту, так и назвала эту пустоту какой-то Лариссой. Девушка, распереживавшись, не выдержала, сорвалась, как будто выбежала их психбольницы. Ее заткнула Мортиша, приказав сесть обратно на место, с которого Энид раннее подскочила. Лицо Лариссы смягчилось, и на ее губах появилась самая нежная улыбка. — Мортиша, я так рада видеть тебя. Я новый проводник Уэнсдэй. И Ларисса поведала Мортише о приключениях ее дочери. Наконец-то она смогла ей рассказать — без стеснения, принуждения. Она видела как Мортиша сходит с ума от услышанной информации. Уимс было жаль и больно видеть Аддамс такой. Та драматично схватилась за сердце и молча пускала слезы. Энид убежала за Уэнсдэй, она же осталась с Лариссой. Она не могла прикоснуться к Мортише, обнять, успокоить. От этого было еще больнее… Она тихо позвала женщину, обращая той внимание на себя. — Тиша. И когда Мортиша подняла глаза на Уимс, ее сердце отчего-то замерло. Дыхание же умерилось. — Уэнсдэй справится — Ты знаешь. Твоя мелкая заноза из любой задницы выйдет. Голубые глаза прожигают в Мортише дыру — но полную поддержки. Аддамс благодарно улыбается и успокаивается, полностью доверившись дочери и словам Лариссы, которая не смотрела теперь на неё с ненавистью, завистью и другими подобными чувствами, которые испытывала к ней во время учёбы. За несколько дней до гала-вечера Мортиша стояла на балконе, наблюдая за подготовкой снизу. Глядя на внутренний двор, крыши, окна, она вспоминала свои годы, когда училась здесь. Какой успешной и популярной она была. Поистине счастливой. Несчастье следовало, наверное, с эксперимента придурочного Айзека Найта, вследствие чего Гомес утерял свои спобоности, потом влюбленности несчастного в нее Гарретта Гейтса, которого она убила, защищая Гомеса. Son cher взял вину на себя и отсидел в тюрьме, после долгожданно вернувшись и женившись на красавице Мортише Фрамп. Они завели семью: Уэндэй и Пагсли. Вечный помощник и дворецкий Ларч. Вещь, уже давно не как напоминание о прошлом, а часть их семьи. И мама', которая препятствовала их счастью с Гомесом. Из воспоминаний Мортишу вывело знакомое ощущение. Воздух звенел тишиной, но она знала — она находится здесь снова не одна. — Я знаю, ты здесь, Ларисса, — тихо произнесла она в пустоту, ее губы растянулись в мягкой улыбке. Энергетика Лариссы была тем, с чем Мортиша ее никогда не спутает. — Не сомневаюсь, это будет чудесный бал, — послышалось рядом, и Уимс возникла слева от Мортиши у перил. — Мортиша Аддамс спасет «Невермор». И эра Лариссы Уимс закончится раз и навсегда… — Я не ставила целью затмить твои достижения, — искренне произнесла Мортиша, повернувшись к Уимс, и полностью доказывал свои слова выражением лица и языком взгляда. — Однако так всегда происходит, — констатировала Ларисса с грустью, глядя прямо в глаза подруги юности. Мортиша не знает что сказать, что ответить, спросить. Она не знает как вести себя рядом с той, кого она похоронила в прошлом году. От смерти которой она несколько дней позволила себе пустить пару слез в знак уважения, в знак бывшей дружбы. Пусть ненавистной, наигранной. Мортиша также задумывалась, что было что-то еще, но подобные мысли пресекала — если это глубокие чувства — она предала бы Гомеса, с котором они много лет плечо к плечу, сердце к сердцу, душа в душу. Она считала, что они созданы друг для друга, раз столько пережили со времен своего обучение в «Неверморе»… Но находясь рядом с Лариссой сейчас, пусть фантомной, такой же ненастоящей, как и их дружба, она думала, пугающе для себя, уже иначе. Чтобы не погрязнуть в свои мысли, она поспешила сменить тему. Помня, что теперь вместо Гуди духовным проводником стала Ларисса, новость, что шокировала Аддамс, Мортиша спросила с легкой улыбкой. Ларисса не могла явиться сюда просто так — может, что-то случилось? — Что опять Уэнсдэй натворила? Но Мортиша и думать сейчас не хотела о том, что Уимс пришла сюда не из-за Уэнсдэй… — В этот раз ничего. Твоя мать использует ситуацию, чтобы переманить ее к себе. Я всегда завидовала тебе, Мортиша. Но не отношениям со старой крысой, — язвительно добавила она о Хестер Фрамп. Кажется, эту похоронную бизнесвумен любили единицы… — О, спасибо за это… — искренне произнесла Мортиша, соглашаюсь со словами Уимс. Мама' она тоже на дух не переносила, не говоря уже о ситуации с Офелией. — Не благодари. Ты ведь похожа на свою мать. И Мортиша ахнула, явно оскорбившись этим словам. — Ларисса! — Я о патологическом пристрастии к секретам, — уточнила Ларисса, и ее голос стал серьезным. — Теперь смерть грозит одному из вас… — она запнулась, будто знает, кто будет следующим, — Не допусти раскола семьи, которую ты всю жизнь защищаешь. Расскажи правду, пока не пришла беда. Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Мортиша смотрела на нее, и впервые за долгое время в ее глазах читался не просто испуг, а глубокая тревога. Ларисса всматривалась в бледное лицо в ответ. Она все еще не может ничего сказать ей…

***

Зал «Невермора» преобразился до неузнаваемости. Висящие с потолка огромные люстры отбрасывали причудливые тени, а оркестр выводил томные, мелодичные аккорды. Мортиша Аддамс, в ослепительном платье цвета ночи и диадемой из черных сверкающих на свету камней казалась королевой этого бала-маскарада. Рядом, не отпуская ее ни на шаг, шел Гомес, смотря на нее с обожанием, с которым не смогли бы соперничать все сокровища мира, по другую ее сторону был Пагсли в карнавальном костюме черно-белого арлекина. Но, когда она идет средь наряженной толпы, ловя восхищенные перешёптывания и взгляды мужа и всех присутствующих на себе, ее взгляд, гордый, темный и одновременно рассеянный, блуждал по залу, благодаря за похвалу. Она искала. Искала ту, чье присутствие ощущала кожей за километр, чей холодок щекотал затылок, едва слышный шепот будто доносился из-за каждой колонны. И она нашла ее, когда Уэнсдэй присоединилась к их семье и бросила резкий взгляд куда-то в сторону — Мортиша следом. В арочном проеме, в тени от штор, стояла она. Ларисса Уимс. Но не та, какой Мортиша знала ее при жизни — в строгом костюме и с туго уложенной прической. На ней было призрачно белое, мерцающее платье времен викторианства с панье, блестящее, большое, украшенное на груди атласным бантом. Ее такая же белая блестящая маска скрывала и одновременно открывала тоску в ее васильковых глазах. Она спускалась по лестнице, не смотрела на танцующих, не смотрела на Уэнсдэй. Ее взгляд был прикован к одной точке. К Мортише. «Она пришла», — пронеслось в голове Мортиши, и ее сердце совершило странный, неправильный толчок, заставив забыть о такте музыки, — «Она пришла посмотреть на меня». Она увидела, как взгляд Лариссы медленно скользнул по ее темному платью, по открытой зоне декольте, по изгибу шеи, и в нем не было ни зависти, ни ненависти. Только бесконечная, горькая нежность и такое сожаление, от которого у Мортиши перехватило дыхание. «Она всегда так на меня смотрела? — промелькнула шальная, пугающая мысль. — И я действительно была слишком слепа, чтобы не видеть?» Ларисса, поймав ее взгляд, не отвела глаз. Она позволила Мортише видеть. Видеть всю ту боль и обожание, которые копились годами. Легкая, почти незаметная улыбка тронула ее призрачные губы — печальная и признательная одновременно. Она подняла руку в изящном, почти танцевальном жесте, словно приглашая на танец через всю залу, через пропасть, разделявшую мир живых и мертвых — что было иронично, ведь гала-вечеринка была посвящена дню мертвых. Мортиша непроизвольно сделала шаг вперед, но рука Гомеса, крепко держащая ее за талию, мягко вернула ее в реальность. В ее реальность. Она опустила взгляд, чувствуя внезапный прилив стыда и смятения. Когда она снова подняла глаза на лестницу, там никого не было. Лишь легкая дымка медленно растворялась в воздухе, оставляя после себя ледяную пустоту и щемящее чувство потери, которое она не могла объяснить. Весь оставшийся вечер она чувствовала на себе этот взгляд. Холодный и полный огня одновременно. И взволнованный — после началась полная вакханалия с пропажей Пагсли и захоронением Уэнсдэй…

***

И теперь все было позади. Враги вновь повержены, новые тайны раскрыты. Почти. В опустевшем зале Мортиша протянула дочери старый дневник. Своей сестры. Она старается загладить свою вину, показать любовь и заботу и то, как она ошибалась. Уэнсдэй взяла его, ее пальцы с благоговением коснулись потрепанной обложки. — Спасибо, мама. Эти простые слова довели Мортишу до слез. Неужели пропасть между ними начала затягиваться? Неужели дочь видит ее усилия, ее боль и готова идти на контакт? Возникшую довольно-таки многословную тишину нарушил до боли знакомый голос той, кто была всегда рядом с обеими Аддамс: с одной с обязательством перед судьбою, с другой — по собственному желанию быть ближе, нужнее. — Как приятно видеть вас такими… Ларисса возникла в светлом проходе, приняв свою любимую стойку: руки сложены в замок перед ней, ее поза уверенная как и всегда, на ее губах играла искренняя улыбка, без тени былой горечи. Мортиша не могла отвести от нее взгляда, смахивая с ресниц предательские слезы, решившие, что могут литься ручьем с новой силой. — Дело сделано, и я заслужила перерыв, — как всегда улыбчивая Ларисса сделала неопределенный жест в воздухе, и снова наступило молчание. Уэнсдэй, кивнув матери, тихо удалилась, оставив их наедине. — Кто бы мог подумать, что ты поможешь задержаться здесь моему духу. Ты и твоя дочь, — повторила Ларисса, ее голос звучал теперь в разы тише. Она слегка опустила взгляд в пол, опять не зная что сказать, какие слова подобрать? как признаться? как попрощаться? или как остаться? Мортиша же молчала, давая возможность говорить ей. И Ларисса взяла себя в руки, все также стоя у порога. Этот тихий, лишенный привычной язвительности тон был новым и заставлял сердце Аддамс сжиматься. — Я всегда завидовала тебе, Мортиша, — начала Ларисса, глядя куда-то в пространство за ее плечом, словно признаваясь не ей, а самой себе. — С первой же недели в «Неверморе». Все выбирали тебя. Ты была… будто вселенским магнитом. Тьмой, притягивающей все живое. А я была лишь бледной правильной девчонкой. Она сделала паузу, и горькая улыбка тронула ее губы. — А потом ты выбрала Гомеса. И он выбрал тебя. Это был идеальный союз. Яд и противоядие в одном флаконе. Ещё и этот Гарротт Гейтс! Я была влюблена в него, это правда, но отчего-то завидовала не только им, но и тебе. Это чувство стало поедать меня изнутри. Я ненавидела тебя за твою легкость, за твою красоту, за твой авторитет, которого я могла добиться лишь уже став директором школы с помощью псевдо тирании и правилам. Ларисса наконец посмотрела на нее, и в ее прозрачных глазах стояла такая голая, неприкрытая боль, что Мортиша невольно сделала шаг вперед. — Но сквозь всю эту зависть и ненависть я вдруг увидела тебя. Настоящую. Не просто популярную Мортишу Фрамп, которая вскоре стала Аддамс, а умную, острую на язык, невероятно сильную женщину. И я… я призналась самой себе, что влюбилась. Сквозь ненависть. Это было так нелепо и так по-глупому романтично, что даже сейчас мне стыдно это признавать. Как будто я герой сопливого романтического романа, где главные герои сначала ненавидят друг друга… Мортиша замерла, слушая. Все пазлы вставали на свои места. Все те странные взгляды, колкости, которые вдруг обрели новый, двойной смысл. — И когда Уэнсдэй поступила в «Невермор», — продолжала Ларисса, — я дала себе слово, что буду заботиться о ней. Не только как директор о студентке. А потому что она — твоя плоть и кровь. Часть тебя. Я не могла допустить, чтобы с ней что-то случилось, потому что знала — это разобьет тебе сердце. А я… я не могла допустить, чтобы ты страдала. — Ларисса… — имя сорвалось с губ Мортиши шепотом, полным сострадания и вины. — Я не знала… Я не видела… — Ты и не должна была видеть, — резко сказала Ларисса, но без злости. — Ты была счастлива. У тебя была вся семья Аддамс, твое кладбище, твой Гомес… Мои чувства были бы лишь обузой. Нелепым дополнением к твоему и так совершенному миру. Она замолчала, и тишина снова повисла между ними, но на этот раз она была наполнена смыслом, тяжелым и горьким. Ранящим. Удушающим. Мортиша сократила расстояние между ними. Она медленно, но давая Лариссе отпрянуть, подняла руку. И случилось чудо — ее пальцы не прошли сквозь Уимс, а встретили сопротивление, почти теплое, осязаемое. Она смогла прикоснуться к щеке Лариссы. — Я вижу тебя сейчас, — прошептала Мортиша. — И мне так жаль, что я была слепа тогда. Ларисса от удовольствия прикрыла глаза, прижавшись к ее ладони с жадностью утопающего, хватающегося за соломинку. Ресницы подрагивали от наслаждения. Это прикосновение было для нее одновременно и пыткой, и блаженством. И тогда Мортиша слегка приподнялась на носочки. Их первый поцелуй был не поцелуем нежной или животной страсти. Он был чувством потерянного времени, глубокого сожаления… Губы Лариссы были на удивление теплыми и солеными от невидимых слез. Тоска всех потерянных лет и сладкая боль окончательного прощания. Мортиша чувствовала, как по ее собственным щекам текут горячие слезы, смешиваясь с эфемерными слезами Лариссы. Этот поцелуй был словом «прости», словом «жаль» и словом «спасибо», слившимися воедино. Он стал причиной последующей вспышки чувств. Словно плотина прорвалась. Все невысказанное, все подавленное, все то, что копилось десятилетиями, вырвалось наружу одним порывом. Они оказались на полу, на дорогом ковре коттеджа. Чёрное платье Мортиши мягко шуршало, поддаваясь движениям. Это не было любовью в привычном смысле. Прощание. Излияние всей той любви, что опоздала на целую жизнь. Каждое прикосновение Мортиши было попыткой согреть холоднеющую плоть, каждое прикосновение Лариссы — ледяным ветром, приносящим сладостное забвение. Они говорили друг другу не словами, а губами, руками, вздохами. Говорили о том, как все могло бы быть, если бы не гордость, не время, не обстоятельства. Не скромность, не зависть, не ненависть. И когда волна нахлынувшего чувства отступила, они лежали, сплетясь, как тени. Ларисса становилась все более холодной. Ее силуэт начал подсвечиваться все ярче и растворяться в ярком луче света из окна. Они подарили друг другу то, чего были лишены при жизни — последнюю, прощальную правду. — До новой встречи, Тиша… — прошептала она, и ее голос растворился в воздухе так же, как и ее образ. Мортиша осталась одна, держа в руках один-единственный, засохший цветок белладонны, которого секунду назад не было. Она прижала его к оголенной бледной груди, и в её мрачном сердце, рядом с всепоглощающей любовью к семье, поселилась тихая, оксюморонная светлая печаль. Она наконец-то услышала все, что ей не успели сказать. И смогла сказать в ответ лишь действиями. Да, она тоже была влюблена в Лариссу, но поняла это слишком поздно. Несколько солёных капель скатились по бледной щеке, портя пепельную пудру на коже — за дорожками слез проглядывала бежево-розовая кожа. Она живая. И Мортиша будет продолжать жить, помня о Лариссе, которая будет жить в её воспоминаниях и глубоко в сердце…