Глава 14
29 мая 2026 г., 10:55
Это утро за завтраком выдалось траурным.
Позор лёг на дом незримым саваном. Тяжёлым и душным, пропитавшим воздух гуще, чем запах овсянки и чая. Никто не проронил ни слова, и в этой тишине слышно было, как Нарцисса сжала салфетку в кулаке.
Астория оказалась не просто изменщицей. Она оказалась лгуньей, годами водившей их всех за нос. И с кем. С Грэхэмом Монтегю. Ближайшим другом Драко.
Теперь сомнений не осталось. Повторная проверка лишь подтвердила очевидное. Всё обернулось так, как Нарцисса боялась больше всего: Скорпиус и Селена оказались не от её сына.
Чужая кровь под фамильным гербом.
Астория предусмотрительно сменила им цвет волос, подменила результаты обязательной проверки родства. Как она это провернула, оставалось загадкой. Страх, что правда всплывёт наружу, заставил её сделать всё, чтобы не подставить себя и детей.
Астория сделала всё, чтобы дети походили на Малфоев больше, чем на собственного отца.
Забеременев Селеной она узнала за день до помолвки с Драко. И, выросшая в семье, где отец, узнав о ослушании дочери и беременности от того, кого он не выбирал, пришёл бы в бешенство. Астория приняла решение. Она сделает всё, чтобы её дочь считали зачатой в первую брачную ночь — в союзе, который одобрили Нарцисса и её собственный отец.
Свадьба была громкой. Гудела вся магическая Британия, пока Астория, запершись в туалете, рыдала, не в силах пойти против семьи и её закона. Она знала: её жизнь уже предрешена. И смирилась с этим.
Но спустя годы не сдержалась. Отчаянный шаг и вот она уже в постели с тем, кого любила ещё со школы. С мужем сестры, у которых не было детей. Эта жизнь, сотканная из лжи, душила Асторию годами. Дафна не достойна Грэхэма, твердила себе волшебница.
Порой ей казалось: отец нарочно поменял их местами, отдав её Малфою, а сестру — тому, кто должен был достаться ей. Чистой воды издевательство. Иначе она не могла объяснить эту жестокость.
Астория изменяла в браке. За годы тайной связи с Грэхэмом у них родились двое детей. И именно тогда Астория окончательно поняла: Драко она никогда не любила. Как, вероятно, и он её.
Она догадывалась о его изменах и прощала. Во-первых, потому что выросла в мире, где женщина не смела высказывать своё мнение. Во-вторых, потому что ей было плевать, с кем он и где. Главное — она была с Монтегю. И это её погубило.
Теперь Асторию перечеркнули одним движением. Крестиком на фамильном портрете. Позор, который теперь навсегда вписали в фамильную историю Малфоев. А дом Малфоев, о котором так пеклась Нарцисса, накрыла тень. Ещё темнее, чем прежде.
— Какой позор...
Нарцисса произнесла это негромко, почти выдохнула, но слова упали в тишину столовой, как камень в стоячую воду.
Она сжимала салфетку, и костяшки побелели. Единственный жест, что выдавало её. В остальном она оставалась безупречной: прямая спина, холодный профиль, губы, сжатые в тонкую линию.
Вокруг звенели вилки, но каждый звук казался оглушительным, резал слух, как битое стекло.
Родольфус закурил прямо за столом, даже не спросив разрешения. Дым потянулся к потолку, такой же горький, под цвет его настроения. Он прибыл, как только узнал, и теперь сидел, рассевшись на стуле, всем видом показывая, что имеет право быть здесь, в самом эпицентре. Близкий друг семьи. Почти родственник по духу.
— Позор? — Темный маг выпустил струю дыма и хмыкнул, низко, утробно. — Это плевок. В лицо. В герб. В фамилию.
Он подался вперёд, и в его глазах блеснуло что-то тёмное, почти голодное.
— Я бы за такое раздел мерзавку. Догола. И заставил идти по улицам, чтобы каждый видел, кто она есть. Пусть смотрит, как плюют ей под ноги. Она не заслужила просто отправиться к родителям со своими выблядками.
Он затянулся снова, и лицо его на мгновение стало мечтательным, будто он вспоминал вкус старого вина.
— В прежние времена, помнится, неверных жёнушек рассекали на площади. Вот это было зрелище. И, знаешь, после этого остальные быстро вспоминали о супружеских клятвах. Толпа, крики, кровь на булыжниках... В назидание, чтобы другим не повадно было. Может, тогда б она думала, прежде чем раздвигать ноги.
Грязь из его уст лилась так густо, что у Нарциссы, казалось, свернулись сами уши. Она чуть сдвинула бокал — резко, будто ставя точку, — и запястье её на миг застыло в воздухе. Не то чтобы она не разделяла его чувств. Но даже для неё это было... слишком. Или, наоборот, недостаточно, и оттого ещё горше.
— Уже ничего не изменишь, Родольфус, что случилось, то случилось, — произнесла она ровно.
В её голосе не было ни гнева, ни печали, ни торжества. Только холод. Тот самый, малфоевский, что замораживал всё вокруг. Но пальцы, сжимавшие ножку бокала, всё ещё были белее обычного.
Лестрейндж хмыкнул и откинулся на спинку стула. Он понял: эта тема закрыта. Но в его глазах ещё долго тлело что-то, напоминавшее о площадях минувших веков.
— Но всё же неверно было отправлять её обратно домой, — Родольфус подался вперёд, и стол чуть скрипнул под его весом. Пепел с сигары осыпался в тарелку, прямо поверх недоеденного омлета. — М...? И где её любовник теперь?
Чёрные глаза сощурились и впились в Драко. Тот сидел, опустив голову, и перекатывал горошины по тарелке — туда-сюда, туда-сюда, — как в детстве, когда отец отчитывал его за очередную провинность. Но теперь он поднял взгляд. И встретил стекло лестрейнджевских зрачков не как напуганный мальчишка, а с почти озлобленной, усталой тяжестью.
— Покуда мне знать, — произнёс он и осёкся. Рука Родольфуса замерла. — Я похож на его секретаря?
Тишина. Но Драко тут же понял: он не хотел обидеть Лестрейнджа. Того, к кому относился почти как к отцу. С огромным уважением. С тем самым, что сейчас трещало по швам. Он смягчил голос, хотя желваки всё ещё ходили под скулами:
— Сбежал он.
— И что ты сделал?
— А что мне оставалось?
Родольфус медленно откинулся на спинку стула, и сигара в его пальцах чуть дрогнула.
— Ну, для начала... прибить мерзавку и того кто был с ней.
— Может, мне стоило оторвать ей голову прямо пока она сидела на нём? — Драко почти оскалился.
Вилка в его руке блеснула, и он с силой опустил её на край тарелки пока фарфор жалобно звякнул. Ему это порядком надоело. Парень хотел перечеркнуть всё. Забыть.
— Хотя бы так. А не помочь собрать ей вещички и отправить домой. Да ещё и с её ублюдками. — Лестрейндж сплюнул это слово, как табачную крошку. — Надо было разлучить эту суку с ее детьми, чтобы она поняла, какой ущерб принесла в твой дом.
Драко поднял глаза.
— Мне нет дела до детей. Тем более когда они не мои.
Он сказал это ровно, почти без интонации. Но Нарцисса, знавшая сына лучше, чем кто-либо, услышала: он лжёт. Все эти годы он относился к ним как к своим. Скорпиуса почти не застал, но Селену...
С Селеной он успел привязаться — по-настоящему. Теперь, как бы ни был зол на Асторию, дети оставались неприкосновенны.
— Что бы то ни было, она понесла бастардов, — отрезал Родольфус. — Такое не прощается. Особенно в нашем мире.
— А твоя жена сколько бастардов наплодила? — Драко ударил по столу.
Вилка грохнула о фарфор с такой силой, что графин качнулся и вино плеснуло на скатерть. Он сам не ожидал, что сорвётся. Но слово было сказано. И оно повисло в воздухе, как дым от потушенной сигары.
Лестрейндж залился краской — от ушей до кончиков пальцев, от шеи до самых пят. Беллатриса. Её имя не прозвучало, но все поняли. То, что его покойная супруга спала с Тёмным Лордом, было одновременно и предметом гордости, и клеймом позора. Драко за все годы так и не понял, что из этого перевешивает.
Нарцисса увидела: конфликт вытекает из тарелок. Выплёскивается на скатерть. Готов поглотить всю столовую.
Она выпрямилась во весь свой аристократический рост и ударила ладонью по столу негромко, но так, что вилки подпрыгнули.
— А ну-ка прекратите. Оба.
Голосок её был не громким, но утвердительным. Таким, что не оставлял места для пререканий. Он разрезал воздух, как лезвие, и оба мага, только что готовые вцепиться друг другу в глотки, опустились на спинки стульев. Молча. Почти синхронно.
Только Лестрейндж моргнул левым глазом — тем, что носил шрам в виде звезды, полученный в прошлом от Артура Уизли. И в этом моргании было что-то древнее, тёмное, неотпускающее.
— Это позор, который повлечёт за собой последствия. Но мы должны понимать: такое случается. И нужно уметь пройти этот этап, — Нарцисса выдержала паузу, и вилка в её пальцах замерла над тарелкой. — Астория оказалась обманщицей, хоть я и считала её порядочной ведьмой. Вероятно, это моя вина. Я ошиблась.
Слова давались ей ровно, почти без усилий, но на последней фразе голос всё же дал трещину. Такую тонкую, едва заметную, как волосок на фарфоре.
— Она оказалась лживой и гнусной. И теперь будет нести наказание. Уверена, Эвельсен Гринграсс разберётся с дочерью сам. Она теперь не наша забота. Хоть мы и приняли её как свою в наш дом. Особенно когда я относилась к ней как к дочери...
Последнее слово вышло корявым. Нарцисса и правда полюбила Асторию. Настолько, насколько вообще была способна любить невестку, выбранную на пост супруги за чистоту крови.
Но если присмотреться, Астория никогда не чувствовала себя любимой дочерью, как выражалась Нарцисса. У них были хорошие отношения. Однако Астория знала: стоит ей оступиться и супруг не защитит. Прежде он непрекословно посоветуется с матерью. Впрочем, она выросла в таком мире и не смела перечить. Поэтому и была такой удобной.
— Да, мой сын пригрел змею на шее. Но ничего. Придёт время и она пожалеет об этом. А пока давайте позавтракаем.
Мать произнесла это с той спокойной утвердительностью, которая не оставляла пространства для возражений. Но Лестрейндж чиркнул каблуком под столом — резко, со скрежетом, — не в силах смириться.
Родольфус отложил сигару и посмотрел на Драко почти отечески. Настолько искренне, насколько этот грубый маг вообще был способен.
— Как бы я к тебе хорошо ни относился, сынок... — Он чуть склонил голову, и шрам в виде звезды на его веке блеснул в свете люстр. — Но ты поступил неверно. Если будешь проявлять такую мягкотелость, тебя перестанут бояться. И ты постоянно будешь в таком положении.
Он замолчал, и повисла пауза. Нарцисса не произнесла ни слова, и её молчание было громче любого согласия.
— Ты сам вправе решать, как с ней поступить, — добавил Лестрейндж тише. — Но помни: это проявление слабости.
— То есть слабость — не убивать её и её детей?
— Верно, мальчик. — Он произнёс это как ребёнку. Не мужчине в драконьей коже, а тому мальчишке, которого когда-то наставлял.
Драко откинулся на стуле и вдруг усмехнулся почти едко и с вызовом:
— Я не тот, кто будет марать руки в крови детей. Если тебе такой нужен — обратись к Сивому. Он, кажется, их ел. Так ведь?
Он уже не скрывал бешенства. Маска треснула. Драко уже готов был сорваться с места. Но всё ещё сидел — только из уважения к матери.
— Прекрати, Драко, — Нарцисса невесомо поднесла руку, пытаясь коснуться его плеча, перенять боль сына, его горе.
Он отдёрнул руку. Резко. И этот жест заставил миссис Малфой покоситься на него с нечитаемым выражением.
— Нет. Если вы решаете, то решайте. Лучше. Потому что мне нет дела до них. Я не стану, как ты выразился, Родольфус, пороть её на потеху толпе. Как и причинять вред детям.
Он толкнул стул, тот готов был отлететь назад, но в последний миг перехватил спинку. Дерево жалобно скрипнуло и устояло. Конец диалога. И он ставит точку.
Лестрейндж лишь усмехнулся, подтягивая сигару к заросшей щетине.
— Ну, одному ты уже причинил.
Слова вылетели как рикошет, явно за тот выпад про Беллатрису. Драко не нашёл ответа. Лишь сморщил нос, как волк перед опасностью, получив свою венценосную пулю. Нарцисса шикнула на Лестрейнджа, а тот лишь выпустил дым: «А что, не прав?»
— Спасибо за завтрак, — парень решил покинуть столовую.
— Драко...
Мать потянула руку, но он уже учтиво извинился и вышел из-за стола. За его спиной остался лишь горячий, почти видимый пар злости.
— И нужно тебе было это говорить? — голос Нарциссы прозвучал сухо.
— Он что, обиделся? Святой Мерлин, ты должна меньше с ним сюсюкаться, и тогда бы не было подобного... — Лестрейндж осёкся, поняв, что переходит границы. Он не станет вмешиваться в их семейные конфликты, хотя и так был в них по горло.
Семейство Малфоев было для него почти родным, и он не хотел рвать эти узы. Он поднял обезьяньи ладони в капитуляции:
— Ладно. Ладно, молчу.
Нарцисса вытянула шею и посмотрела на дверь, за которой скрылся сын. Ей всегда говорили — и сестра, и покойный муж, — что она слишком печётся о Драко. Но она не воспринимала этих слов.
Всё, что она делала, было ради него. И даже сейчас, в этой грязной истории, она не винила сына. Вся вина полностью лежала на изменщице. Только на ней. И точка.
***
Драко вылетел из дверного проёма, как крышка с сорвавшейся банки в погребе. С оглушительным эхом шагов по каменному полу. Он замер на мгновение, и взгляд его метнулся вправо, влево. Будто он решал: остаться в этом доме, пропитанном позором, или рвануть прочь, в Министерство, в кабинет, куда угодно, лишь бы подальше. И тут же наткнулся на неё. Гермиона стояла у стены, вжавшись в тень, и сжимала край фартука. Пальцы перебирали ворсинки мелко и нервно. Лицо её дрогнуло, едва заметно, и это движение мыши, пробежавшей по чертам, выдало её с головой. Она слышала. Все эти крики, стук вилок, грязные слова. Они долетели до неё сквозь стены. И сейчас она смотрела на него не с любопытством и не с ужасом, а с чем-то третьим, чему он не знал названия. Ему было плевать что она слышала и что думала о нём. По крайней мере, он так убеждал себя. Он не остановился, не заговорил лишь рявкнул, коротко, хлёстко, чтобы она занялась делами, а не подслушивала. Слов не разобрать, но интонация ударила наотмашь. Гермиона замялась, опустила взгляд, попятилась назад и торопливо засеменила прочь в сторону кухни. В спасительную тень служебных коридоров. Драко остался один. Посреди холла. Стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как злость пульсирует в висках. Но опомнившись развернулся и ушёл из дома. Хотя бы на время. Побудет в рабочем кабинете, осмыслит случившееся. В тишине. Без материнских взглядов и лестрейнджевских нравоучений. Без неё. Он развернулся на каблуках и стремительно зашагал к камину. Но перед тем как исчезнуть, на секунду замер и бросил быстрый, ничего не выражающий взгляд в сторону того коридора, куда минуту назад скрылась Гермиона. Никто бы этого не заметил. И он сам, пожалуй, тоже.***
Гермиона не спала всю ночь. Вертелась, как юла, сбивая постель в ком. Желтая простыня сбилась под ней, влажная, недосушенная, пахнущая сыростью этой части поместья. Она лежала, уставившись в тёмный потолок, и чувствовала: внутри что-то распирает. Как механизм, засевший под рёбрами, медленно, со скрежетом раздвигает кости, пытаясь разрезать её пополам. О ком говорил тот пожиратель? Чья кровь засохла на руках Драко? Чей... ребёнок? Она не знала. И думать не хотела, но мысли сами скреблись в черепную коробку, как мыши. Она гнала от себя образ, но он возвращался. Мальчик. Зелёные глаза. Крохотные пальчики, тянущиеся к ней с рождественского снимка. Сын Гарри и Джинни. Она помнила, как притянула его к себе тогда, как подхватила на руки и целовала эти ладошки, а он смеялся, изучая её лицо, её нос, её волосы. Гермиона расспрашивала служанок. Те не знали ничего. Переворот в стране посеял хаос, и Пожиратели сделали всё, чтобы тела никто не опознал. Могилы без имени, пепел без урны, слухи, противоречащие друг другу. А был ли там вообще малыш Гарри и Джинни? Или он всё же спасся? Она слушала даже трепло из кухни — ту служанку, что искала свободные уши и несла всё подряд: сплетни, домыслы, бред. Гермиона вслушивалась в каждое слово, выискивая закономерность, как когда-то выискивала её в книгах. Гермиона не была сплетницей, но сейчас была готова слушать всё, лишь бы найти хоть крупицу правды. Правда ли, что в ту роковую ночь убили и ребёнка её друзей? Правда ли, что тот малыш, чьи зелёные глаза она помнила, больше никогда не засмеётся? Она зарылась лицом в подушку. Вдохнула отсыревший запах. Простыня так и не досушилась после стирки, и теперь пахла плесенью и холодом. В этой части поместья сырость была как ароматизатор. Слова Родольфуса. Они всё ещё звенели в ушах. «Одному ты уже причинил». О ком? О сыне Гарри? Если да, то Гермиона не знала, хочет ли знать ответ. Она боялась, что, спросив у Малфоя и получив ответ, потеряет последнее, что держало её на плаву. Стимул бороться. Горе нахлынет и она захлебнётся в нём. Без права сделать глоток из того воздушного кармана, что ещё отводила ей жизнь. Она убеждала себя, что Малфой не способен на такое. Но память тут же подсовывала его взгляд, его усмешки, его жестокость. И главное — теперь. Когда исчезла Астория, стало будто ещё страшнее. Будто из всех дверей, что отделяли её от Малфоя, одна вдруг распахнулась. Супруга, которая, возможно, и сдерживала его всё это время, больше не стояла между ними. Её нет. Астория исчезла. И теперь Малфоя ничего не останавливает. Ни брачные клятвы, ни тень жены, ни приличия. Если он решится на нечто гнусное — кто ему помешает? Кто заступится за неё? Она перевернулась на спину. Прислушалась к скрипу половиц над головой. Кто-то ходил там, наверху. Может, он. А может, лишь сквозняк гулял по пустым коридорам. Она убеждала себя, что Малфой не способен на такое. Но память тут же подсовывала его взгляд, его усмешки, его жестокость. Гермиона натянула одеяло до подбородка и не сомкнула глаз до самого рассвета. Ей казалось, что стены стали тоньше. А тишина — громче. И где-то в этой тишине билось эхо чужих слов: «Одному ты уже причинил». И она боялась, что это правда. Боялась, что, узнав точно, перестанет быть собой. Поэтому молчала. Поэтому не спрашивала. Поэтому всё ещё дышала.***
2001 год. В воздухе витал запах жжёного дерева. Густой, едкий, он забивался в ноздри и оседал на языке горькой сажей. Стены Гриммо ещё помнили тыквенный пирог Молли, ворчание Кикимера, смех, шаги. Но всё это закончилось в тот миг, когда входная дверь распахнулась, и в дом ворвалась тишина. Та самая, что наступает после крика. Кикимер так и не договорил свою обычную фразу про защиту дома. Тогда его крохотное тельце лежало развороченное заклинанием прямо на ступенях. Смерть вошла в эти ворота тихо. Почти как участник Ордена. — Как тебе? — гоготал Родольфус, прижимая Артура к полу заклинанием. Сам Артур уже давно не дышал где-то там, в глубине дома, но тёмный маг был так увлечён беседой о мощи Бузинной палочки в руках нового владельца, что пропустил счастливую возможность лицезреть смерть врага. — И правда она то, что о ней говорят? — Она поистине невероятна. Новый хозяин Бузины проминал каждый палец на древке, будто примеряя палочку по форме собственной ладони. Драко хмыкнул, чувствуя, как от оружия, способного снести пол-Лондона, искрится каждая клетка в теле. Энергия пульсировала в кончиках пальцев, поднималась по венам к самому сердцу. Власть, чистая, незамутнённая, пьянящая сильнее любого огневиски. — Да, особенно зная, сколько до тебя её держало и главное, — Лестрейндж подмигнул, растягивая рот в оскале, — кто именно. Драко и сам не мог оторвать от неё взгляда. Не верил, что она в его руках. Не верил, что теперь он стоит на верхушке иерархии. Там, где всегда хотел быть. Занять место правильное место. Место того, кто покажет всем, каково это — называть его трусом и жалким предателем. И зрители его триумфа на собственной шкуре испытают каждую каплю его мести. Предатели крови издавали последние всхлипы в доме на Гриммо, пока остальные Пожиратели добивали выживших где-то наверху. Тёмный маг вдохнул глубже. Смрад горелой плоти и свежей крови теперь был слаще аромата всех горячих пирогов, что когда-либо пеклись в этих стенах. Он прокрутил палочку в пальцах. Легко, почти небрежно, как будто она всегда там и была, — и, только сместив взгляд, заметил, что под подошвой его ботинка что-то вяло трепыхается. Тело Уизли. Еще живое. Грудь его вздымалась рваными, неглубокими толчками, а рот открывался и закрывался, будто он пытался вытолкнуть наружу хоть какой-то звук. Малфой не слушал. Совершенно поглощённый Бузинной палочкой, он почти забыл, что нужно добить того, кто ещё дышал. Жжение в ладони — горячее, властное — толкало его вперёд, к остальным, к тем, кто прятался в глубине дома. Но Рон вышел первым и первым поплатился. Придурок задумался, и это стало его роковой ошибкой. — Я не слышу. Что? Внятней говори,— процедил Малфой, передавливая горло ногой, и подошва впечаталась в кадык с глухим, влажным хрустом. Крехтение сменилось бульканьем, попытки говорить мешались с лишними, мокрыми звуками, и Драко не мог — да и не хотел — разбирать, что тот там лопочет. Он смотрел куда-то сквозь рыжую макушку, думая о том, сколько ещё комнат предстоит зачистить. Через минуту, другую Рон уже не шевелился. Малфой переступил с ноги на ногу и вдруг дёрнул ботинком, морщась. — Ты мне все ботинки заляпал, придурок, — бросил он вниз, раздражённо встряхивая ногу, будто наступил в грязь. С подошвы сорвалась тёмная капля и упала в лужицу, что уже растеклась по полу. Позади гоготал Лестрейндж. То ли над его словами, то ли над тем, как Уизли содрогнулся в последний раз. Драко развернулся и зашагал дальше, оставляя рыжее тело позади. Ему было неинтересно. Впереди ждала ещё одна дверь. А за ней — остальные. — Мы закончили, — слова Лестрейнджа прозвучали не как отчет, а как констатация факта. Орден Феникса повержен, и теперь ничто не встанет на пути к новому режиму. — Все ублюдки мертвы, включая самых отчаянных. Малфой оглянулся, словно окинул взглядом поле брани, где тела поверженных врагов алели, словно красные маки. — Тогда стоит сжечь квартиру, чтобы не возиться с телами, — отчеканил Малфой, рационально оценивая ситуацию. После такой чудовищной бойни, в которой Орден понес невосполнимые потери, логичнее всего было просто стереть это место с лица земли, предать огню все воспоминания о нем. Но, кажется, Родольфус не был согласен с этим. Он провел палочкой по своей густой брови и прорычал: — Нет. Дождемся грязнокровку, — произнес Родольфус, словно выстраивая в уме детальный план поимки последней уцелевшей, которая рано или поздно вернется на пепелище и угодит в их расставленные сети. – Эта шлюха должна увидеть плоды наших трудов. — Зачем нам ее ждать? Пусть сгниет где-нибудь… — переспросил Драко, хотя и понимал суть слов Лестрейнджа, но нуждался в конкретных объяснениях. Он не понимал, какую опасность может представлять грязнокровка, которой не было в доме, которая, скорее всего, сбежала, оставшись в одиночестве. Все в Министерстве мертвы или на их стороне, влияние Ордена сведено к нулю. Драко не видел смысла тратить на нее время, но все же хотел услышать развернутый ответ. Увидев усмешку, расползающуюся по лицу Родольфуса. — Пусть в ней нет толка, но она должна ответить. Как и все ей подобные, — продолжал смеяться Лестрейндж, и Малфой, привыкший к жестокости и безумию супруга Беллатрисы, не стал спорить. — Тогда пусть трупы останутся, пусть видит их когда заявится. И установим заклинание ловушки для нее. И когда она вернется, она будет у нас в руках. Лестрейндж посмотрел на него, как отец смотрит на любимого сына. С той неприкрытой гордостью и восхищением. — Ты превзошел своего отца, Драко, — ухмыльнулся он. — Жаль, что Темный Лорд получил в союзники твоего отца, а не тебя. Их разговор был прерван Пожирателем, спустившимся со второго этажа. — Наверху ребёнок, — донеслось из пролёта. Голос кого-то из Пожирателей, стоявшего на лестнице. — Что с ним делать? Мужчины переглянулись — коротко, без слов, — и двинулись наверх. На лестнице ещё витал дым, и ступени под ногами хрустели осколками разбитых рам и осыпавшейся штукатурки. Где-то на верхнем этаже, у входа на чердак, хрипела Молли Уизли. До последнего непотопляемая, но не неубиваемая. Она подпёрла дверь чердака спиной, будто прижимая собой нечто, что прятала там, за старыми досками, и нашёптывала. Быстро, сбивчиво, сжимая в трясущихся пальцах то, что когда-то было её палочкой. Обломок дерева, расколотый пополам, без сердцевины. Она сжимала его, как чётки. Когда двое вошли, она не закричала. Только заскулила. Дёрнулась вперёд и рухнула на колени, пытаясь ухватить Малфоя за край мантии. — Ф-фу, мерзость, — Драко брезгливо отшатнулся, скрежеща зубами. Он одёрнул ногу прежде, чем её пальцы коснулись его голенища, и отступил на шаг, морщась. На его ботинке остались влажные следы от её слюны и слёз. Она что-то лопотала — неразборчиво, почти беззубо. Она, кажется, даже слова не могла чётко произнести, захлёбываясь в собственных рыданиях. Драко смотрел на неё сверху вниз и скалился. Что бы она ни говорила — он не собирался слушать. — Что она там мямлит? — повернулся Драко к Лестренджу. — Да какая разница, нужно добить суку, — хмыкнул Родольфус, заглядывая через плечо, и постучал палочкой по косяку. — Просит пощады, кажется. Или молится. Не разобрать. А Молли всё шептала, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с сажей и кровью, и в этих слезах не было ни мольбы за себя. Только за того, кто прятался за её спиной, на старом чердаке, куда она уже не могла войти. — Помню, как ты мою жену пришила, сука старая, — прорычал Родольфус, и его голос, низкий, клокочущий, пронёсся по пустому дому, ударяясь о стены. Он не ждал ответа. Заклинание сорвалось с палочки раньше, чем Молли успела поднять голову. Удар был коротким, злым, почти личным. Женщина отлетела в угол, как тряпичная кукла, ударилась спиной о стену и затихла. К тому моменту, когда её тело сползло на пол, она уже была мертва. Дверь чердака, которую она подпирала спиной, дрогнула и сама подалась внутрь. Взгляду открылась крошечная каморка, заваленная старыми коробками, и в её центре, на груде скомканных одеял, сидел мальчик. Ему было, может, года два. Пухлые щёки, взлохмаченные тёмные волосы, одеяло, закутанное вокруг плеч, как кокон. Казалось, самой судьбе было угодно, чтобы в ночь, когда убили Гарри и Джинни, их сын гостил у бабушки с дедушкой. В единственном месте, которое ещё могло показаться безопасным. Но не теперь. Теперь на ребёнка смотрели три пары глаз. Голодные, безжалостные, холодные, как дула направленных палочек. Но мальчик не заплакал. Не закричал. Он вдруг захихикал — звонко, заливисто, совсем по-детски. Его палец указывал прямо на Драко, и от этого смеха — чистого, беззаботного, — повеяло чем-то до того нелепым, что на секунду даже Родольфус замер. Мальчик, кажется, смеялся над тем, как Малфой, стоя в луже крови, брезгливо отряхивал ботинок и шипел сквозь зубы. Этот звонкий, серебряный смех заполнил комнату, пропитанную гарью и смертью, и от этого контраста стало не по себе. А за дверью, прямо на стене, к которой прислонилась его мёртвая бабушка, медленно остывало её тело. Кровь ещё не засохла на половицах, а он смеялся. Он не понимал. Или, может быть, просто был слишком мал, чтобы понять. — Пиздюк Поттеров, — усмехнулся Лестрейндж и перевел взгляд на Драко, словно ожидая, что тот скажет. Но парень, казалось, не слышал его. Ребенок полностью завладел его вниманием, и теперь он задумчиво наблюдал, как малыш беззаботно лыбится и сосредоточенно посасывает соску. — Пора заканчивать этот балаган, — топнул ногой по обломкам на полу Лестрейндж. — Убейте пиздюка и уходим. Драко, словно очнувшись, участливо произнес: — Идите, я догоню, — и поднял палочку, ловко прокручивая ее в пальцах. — Хоть Поттера убить мне не довелось, так хоть на его выродке отыграюсь. Лестрейндж даже не обернулся. В его глазах ребёнок уже был мёртв. Родольфус одобрительно улыбнулся: — Отлично. Жду тебя внизу. Нужно отметить начало новой эпохи, — произнес он, ступая по руинам детской, превращенной в груду камней. Когда все вышли, Драко подошел к двери и прикрыл ее, словно стремясь остаться наедине с ребенком. Затем вернулся к чулану и стиснул зубы, словно слыша в воображении скрип от отвращения ребенка – врага его семьи. Мальчик опустился на четвереньки и стал подползать к его ногам. Малфой сделал шаг назад, но малыш воспринял это как игру. Ему казалось, что Драко играет с ним, несмотря на злобное выражение его лица. Малфой смерил ребёнка долгим взглядом. Палочка медленно поднялась вверх. Мальчик всё ещё улыбался ему. Бессмысленно, доверчиво, слюняво сжимая соску губами. Что-то внутри неприятно дёрнулось. Раздражение? Жалость? Драко не стал разбираться. — Да заткнись, ты уже, — процедил он сквозь зубы. Заклинание сорвалось с палочки раньше, чем он успел передумать. Комнату разорвал хлопок аппарации. И стало тихо. Несколько секунд маг просто смотрел в пустое место перед собой, будто сам не понял, что сделал. Затем резко отвернулся, запахнул мантию и вышел за дверь. Будто ничего не произошло. Холодный и расчетливый, он покинул комнату, оставив за собой лишь эхо детского смеха и запах смерти.
