Unsolvable

Воздух на тренировочной площадке «Гамма» был тяжёлым, таким, что от него болела голова, и таким же сладким от запаха перегретого металла, пота и озона. Здесь, в этом стерильном аду из бронированных плит и камер наблюдения, они проводили уже не весть который день подряд. Кацуки Бакуго, стиснув зубы до хруста, наблюдал, как его парень, Изуку Мидория, в очередной раз пытался скоординировать чертов зоопарк в своей крови. Сначала все было… нормально. Нет, хуйня, с самого начала ничего нормального не было. Но они справлялись. Они всегда справлялись. «Один за всех» был не просто причудой для Изуку; это был его краеугольный камень, его суть, выжженная в ДНК вместе с идиотским желанием спасать всех подряд. И когда эта суть начала мутировать, порождая новые, дикие ответвления, Кацуки был первым, кто встал рядом. Не сюсюкаться, блять, а работать, доводить до автоматизма, ломать и перестраивать, как всегда. —Деку! Сосредоточься на точке выброса! Не распыляйся! — его голос, хриплый от постоянного крика, ударился о стены и отскочил эхом. Изуку не отреагировал. Вернее, отреагировал не так. Вместо контролируемого импульса «Черных путов», который они отрабатывали последнюю неделю, из его спины вырвался хаотичный сноп черных щупалец. Они ударили по ближайшей тренировочной манекен, не погасив инерцию, и отшвырнули ее в стену с оглушительным грохотом. Сам Изуку закачался на ногах, на лбу выступили капли пота, а в глазах плескалось знакомое Кацуки раздражение. То самое, что стало их новым нормальным. Их отношения… Раньше о них можно было слагать, мать твою, легенды. Не потому что они были идеальными — оба были слишком взрывными и упертыми для слащавой идеальности. А потому что они были… отлаженными. Как два шестеренка в смертоносном, но точном механизме. Они знали друг друга наизусть, считывали малейшие изменения в мимике, в тоне, в напряжении плеч. Понимали без слов. Кацуки с его вспыльчивостью и Изуку с его бесконечным терпением. Они балансировали друг друга. Были взрослыми. Правильными. Даже их ссоры были какими-то продуктивными, после них они всегда, становились ближе. А потом это началось. «Один за всех» прогрессировал. Не просто росла сила — появлялись новые чертовы способности. Одна за другой. Как грибы после дождя. «Предчувствие опасности», «Черные путы», «Полет», ебаный «Фа цзинь» — Кацуки уже сбился со счета. Каждую нужно было изучать, каждую — развивать, подчинять, встраивать в уже существующий арсенал. И все это было слишком сложно. Слишком интенсивно. Слишком… инвазивно. И это дерьмо начало напрямую воздействовать на самого Изуку. Не только на его тело, которое теперь было вечным синяком и шрамом, а на его мозг. На его психику. Кацуки видел перемены по капле. Ласковый, чуть застенчивый, но до невозможности упрямый задрот начал исчезать. Его место постепенно занимал кто-то другой. Раздражительный. Нервный. До ужаса капризный. Его настроение могло поменяться за секунду — от мрачного молчания до взрывной, почти яростной активности. Он мог не подпускать Кацуки к себе по нескольку дней. Буквально. Спал на боку спиной к нему, отворачивался при попытке обнять, отмахивался в ответ на любые вопросы, даже на свои же собственные, заданные день назад. Кацуки терпел. Он пытался втолковать самому себе, что это не его Изуку, это какая-то хернь, побочный эффект, ломка. Он приобрел, блять, какой то новый уровень мудрости, просто чтобы не сойти с ума самому. А потом эти дни отчуждения резко сменялись другим поведением. Изуку мог вломиться к нему в комнату поздно ночью, когда Кацуки дописывал отчет, или на тренировку, посреди отработки нового клича, и просто наброситься. Не с нежностью. Нет. Это было похоже на атаку. Грубо, резко, требовательно. Он заламывал ему руки, впивался зубами в губу, царапал спину, словно пытался не получить, а отобрать. Отобрать тепло, близость, подтверждение того, что он еще здесь, еще в своем теле. Кацуки позволял. Потому что хоть так. Хоть какая-то связь. Он делал вид, что все в порядке. Что его не бесит эта резкость, эта потеря контроля. Он даже пытался отвечать с той же нежностью, что и раньше, будто его ласка могла вернуть все на круги своя. Но его терпение не было безграничным. Оно было тросом, перетянутым до предела, и с каждой такой выходкой, с каждым взглядом, полным не осознания, а какой-то животной ярости, трос этот трещал по нитям. И вот этот день. Эта ебучая тренировка. Изуку был просто неуправляем. Он не слышал команд. Не видел препятствий. Он метался по площадке, как бешеный зверь, оставляя за собой следы разрушения и клубы пыли. Его движения были резкими, угловатыми, лишенными привычной для него расчетливой грации. Деку! — рявкнул Кацуки, уворачиваясь от очередного слепого выброса «Воздушного силача», едва не снесшего ему голову. — Остановись, долбаёб! Ты убьешься! В ответ он получил лишь дикий, ничего не видящий взгляд. Зрачки были сужены, на губе выступила кровь от того, что он прикусил ее. Изуку тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. —Не… не получается! — это прозвучало не как констатация факта, а как обвинение. Миру. Причудам. Кацуки. Самому себе. — Ничего не получается! Я ничего не смог! Он снова взмахнул рукой, пытаясь вызвать «Полет», но вместо контролируемого рывка его швырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Он ударился о пол, откатился и поднялся на колени, сжав кулаки и ударив ими по бетону. —Блять! Блять! Блять!... Я не могу, не могу!... И тогда его взгляд упал на Кацуки. На того, кто стоял рядом. Кто видел это его унижение, его беспомощность. И ярость, копившаяся неделями, нашла выход. —Ты... — он поднялся, его лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ненависти. Кацуки аж отшатнулся внутренне. Он видел злость на своем лице много раз. Но это было нечто иное. — Ты стоишь и смотришь! Как будто ждешь, когда я окончательно облажаюсь! Тебе нравится это? Нравится смотреть как меня рвет на части?? —Что? — Кацуки онемел. Голос отказал на секунду. — Ты несешь какую-то хуйню… Но Изуку уже не слушал. Он рванулся вперед. Не как герой, не как боец. Как Безумец. Без плана, без стратегии. Просто кусок мяса, заряженный дикой, неконтролируемой силой. И этот кусок мяса с силой полетел на Кацуки. В тот миг, когда его собственный парень, человек, которого он любил больше своей собственной жизни, атаковал его со всей яростью, слепой и беспощадной, что-то в Кацуки Бакого щелкнуло. Трос порвался. Время замедлилось. Мозг, годами отточенный в боях, отбросил всю боль, все обиды, все вопросы. Остался только холодный, ясный расчет. Он видел каждое движение Изуку: нескоординированный замах, открытый корпус, безумные глаза. Уклон. Резкий, в последний момент. Ударная волна от промахнувшегося кулака Изуку ошметьями снесла плиту позади Кацуки. Он не обратил внимания. Его рука, как клешня, впилась в запястье Изуку. Вторая ушла ему под мышку. Разворот. Рычаг. Инстинктивный крик боли из уст Изуку. Вес своего тела Кацуки обрушил на него, прижимая к полу, грудной клеткой надавив на его спину, выкручивая руку в захвате, который не оставлял никаких шансов на сопротивление. Изуку дергался под ним, рыча, пытаясь высвободиться. Из его свободной руки бились черные щупальца «Кнутовины», но безfocus'а они лишь бессильно хлестали по полу. —Отпусти! Отпусти, сука! Я тебя убью! — его голос был удивительно громким. И тут Кацуки взорвался. Терпение, мудрость, понимание — вся эта медитативная хуйня, которую он так старательно в себе культивировал последние месяцы, испарилась. Осталась только голая, кричащая правда. —Заткнись. — этот надрывный тон был страшнее любого крика из арсенала Бакуго. Он наклонился ниже, его губы оказались в сантиметре от уха Изуку, и он зарычал прямо в него, выплевывая слова, как осколки стекла. — ЗАТКНИСЬ, Я СКАЗАЛ! ТЫ СОВСЕМ КОНЧЕННЫЙ? А? ЭТО ТЫ СЕЙЧАС УБЬЕШЬ? МЕНЯ? ТЫ? Изуку попытался вырваться с новой силой, но захват Кацуки был железным. «Я ТЕРПЕЛ! ТЕРПЕЛ ТВОЮ ХУЙНЮ ДЕНЬ ЗА ДНЕМ! ТВОИ ИСТЕРИКИ! ТВОЕ БЫДЛОВСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ! Я ДУМАЛ, ТЫ СПРАВИШЬСЯ! ДУМАЛ, ЭТО ПРОЙДЕТ! — Бакуго надрывно выругался. —Но нет! Ты решил, что можно совсем съехать с катушек, да? Решил, что я буду сносить все твое дерьмо, потому что я твой ебаный коврик? —Отстань от меня! Ты ничего не понимаешь!» — выкрикнул Изуку, но в его голосе уже проскальзывала не только злость, но и отчаяние. —НЕ ПОНИМАЮ? — Кацуки дико засмеялся. — Я ПОНИМАЮ, ЧТО ТЫ ЗАССАЛ! ПОНЯЛ? ЗАССАЛ ПО-ЧЕРНОМУ! — Бакуго сжал его волосы, поднимая его голову. —Эти твои новые фишки тебя ломают? Добро пожаловать в клуб, придурок! Меня моя причуда ломает с детства! Но я не начал срать на всех вокруг! Я не стал гавкать на тех, кто пытается помочь! Он сильнее надавил на захват, заставляя Изуку ахнуть от боли. —Ты думаешь, ты один такой особенный? Что только у тебя одного проблемы? Что весь мир должен ходить вокруг тебя и ути-пути? Твоя манера — рваться в бой одному, пока все не разъебешь? Так вот хуй тебе! Ты не один! Я ЗДЕСЬ! Я, блять, всегда тут был! Даже когда ты меня бесил! Даже когда ты ползал у меня под ногами со своими тетрадками! Я тут! А ты… ты просто сдался!... Кацуки почти не дышал, его грудь пылала огнем. Он выливал все. Всю боль, всю злость, все страх, который грыз его изнутри все эти недели. Страх, что он теряет его. Что тот Изуку, которого он любит, уже не вернется. Изуку под ним затих. Его тело, еще секунду назад напряженное в яростном сопротивлении, обмякло. Он тяжело дышал, уткнувшись лицом в пол. —Я… я не… — он попытался что-то сказать, но голос сорвался. И тогда Кацуки сделал нечто. Сам для себя неожиданное. Он ослабил хватку. Не отпустил, но перестал давить с такой силой. Его собственная рука дрожала от адреналина. Он перевел дух, все еще прижимая Изуку к полу, и его голос, все еще громкий, но уже без прежней ярости, прозвучал хрипло: —Слушай меня. И слушай внимательно, потому что повторять я не буду. Ты — не твои ебаные причуды. Понял? Они — часть тебя, да. Но они не управляют тобой. Ты либо сам их оседлаешь, либо они сожрут тебя живьем. И я… — он замолчал, подбирая слова, давясь ими. — Я не позволю им тебя сожрать. Даже если мне придется выбивать из тебя эту дурь каждый божий день. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Ты не один. Запомни это наконец, и хватит рвать мне сердце... Он не знал, что еще сказать. Вся злость вышла, оставив после себя пустоту и леденящий ужас от того, что он только что сделал. Он ждал ответной вспышки. Нового витка агрессии. Но ее не последовало. Вместо этого он почувствовал, как тело под ним снова напряглось. Но на этот раз иначе. Не для борьбы. Оно затряслось. Сначала почти незаметно, потом все сильнее. Послышался странный прерывистый звук. Задыхающийся всхлип. Кацуки осторожно, совсем немного, ослабил захват. Изуку не попытался вырваться. Он… он плакал. Громко, надрывно, по-детски беспомощно, всхлипывая и уткнувшись лицом в бетонный пол. Кацуки медленно, будто боясь спугнуть, отпустил его руку и откатился в сторону, садясь на корточки рядом. Он не знал, что делать. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Изуку не встал. Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди, и закрыл лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивали. —К… Кач-чан… — это прозвучало сквозь рыдания. Так по-детски. Так по-старому. Так его не было слышно целую вечность. Кацуки не ответил. Он просто сидел и смотрел. Вся его злость испарилась, оставив после только тяжелую, давящую усталость и щемящую боль в груди. —Про… прости… — выдавил Изуку. — Я… я не знаю, что со мной происходит… Его голос был сломанным, хриплым от слез. —Всё… всё внутри горит… Постоянно… Как будто миллионы голосов кричат у меня в голове… и все хотят вырваться наружу… — он всхлипнул, пытаясь говорить сквозь рыдания. — Я не сплю… Не могу есть… Каждый мускул ноет… Каждая мысль — как заноза… Я постоянно злой… Такой злой, что мне хочется крушить всё вокруг… Он убрал руки с лица. Его глаза были красными, распухшими, по щекам текли грязные дорожки от слез и пыли. —Я… я чувствую, как я теряю себя, Кач-чан… Каждый день… вот так, по кусочку… И я так сильно боюсь… Я боюсь того, во что превращаюсь… Я вижу, как ты на меня смотришь… и я знаю, что ты видишь это тоже… И мне так стыдно… Я не хочу быть с тобой таким… грубым… и злым… Но я не могу остановиться… Это как… как токсичный потоп внутри меня… и он захлестывает всё… Он снова разрыдался, беспомощно и горько. Кацуки молчал. Все его крики, вся его ярость казались теперь таким грёбаным идиотизмом. Он видел это. Видел боль. Видел страх. Но он был так занят своим собственным терпением, своей мудростью, своим ожиданием, когда же все вернется на круги своя, что не позволил себе просто увидеть это. Увидеть, что Мидория тонет, и он не злится — он задыхается. Он не стал ничего говорить. Не стал говорить, что все будет хорошо. Не стал обещать, что они решат эту проблему. Все это было бы ложью, и они оба это знали. Вместо этого он просто двинулся к нему. Не резко. Не грубо. Медленно, давая тому время отпрянуть, если захочет. Но Изуку не отпрянул. Он смотрел на Кацуки распахнутыми, полными слез глазами, в которых было столько боли и растерянности, что у Кацуки свело живот. И когда Кацуки опустился рядом на колени и просто обнял его, притянул к своей груди, зарывшись лицом в его вьющиеся, пропотевшие волосы, Изуку не сопротивлялся. Он обвил его руками, вцепился в его куртку так, будто это был единственный якорь в бушующем море, и разрыдался с новой силой, уже не сдерживаясь. Они сидели так на холодном бетоне посреди разгромленной тренировочной зоны. Кацуки молча держал его, чувствуя, как то тело, что только что было сгустком ярости, теперь безвольной ношей висело у него на руках, сотрясаясь от рыданий. Он гладил его по спине, по голове, не говоря ни слова. Просто позволяя ему выплакать все, что копилось неделями. Он едва сдерживал собственные слезы. Глупые, ненужные. Они подступали комом к горлу, жгли глаза. Он сжал зубы. Он должен был быть сильным. Сейчас он должен был быть сильным для них обоих. —Я тут, — наконец прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Я никуда не делся... Изуку лишь сильнее вцепился в него, его рыдания постепенно стихали, переходя в прерывистые всхлипывания. Они не решали проблему. Не придумывали план. Не давали друг другу пустых обещаний. Они просто сидели в разбитом мире, который сами же и создали, и держались друг за друга — два полюса одной бури, нашедшие точку опоры в самом центре хаоса. И это был только начало. Кацуки это понимал. Понял это по тому, как напряглось тело Изуку в его объятиях, по тому, как по коже побежали знакомые черные прожилки, сдерживаемые силой воли. Бой был далек от завершения. Он только перешел в новую фазу. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И это было единственное, что имело значение.