История смерти Саймона Райли

      В детстве больше всего Саймон любил, когда мама или Томми его обнимали. Самым-самым было, когда они делали это вместе.       Мама — мягко, очень осторожно, как будто боялась, что Саймон развалится, если она сделает это чуть крепче; она всегда прижималась губами к его виску, и Саймону чудились слёзы. Но, конечно же, он ни разу не видел, чтобы она плакала: она говорила, что всё в их жизни ещё будет хорошо, что как б ни было страшно и сложно — всё обязательно наладится. Маленький Саймон смотрел на неё и отчаянно хотел верить. Тогда Саймон научился обманывать сам себя.       Томми — стискивал так, будто хотел выдавить что-то из Саймона. Когда был маленьким, он врезался с разбегу, обхватывал за пояс, вжимался лицом под рёбра и обхватывал ручонками, вгоняя ногти в кожу. Тогда Саймон научился стричь ногти мелкому вертлявому брату.       Иногда, очень-очень редко, мама обнимала поверх Томми — обхватывала руками их обоих, целовала щёки и макушки, потом обязательно готовила их любимые панкейки. Дрожащими руками переворачивала кусочки теста и закрывала половину лица волосами. Тогда Саймон научился игнорировать вещи, на которые он не может повлиять.       Когда он был совсем-совсем маленьким, ещё до Томми, он очень ждал объятий папы. Ему казалось, что как только они обнимутся по-настоящему, взаправду, так как могут обниматься папа и сын — всё изменится. Саймон видел такие объятия — на улице. Одни ему запомнились особенно сильно: папа сел на корточки и расставил руки, а мальчик, совсем как Саймон, маленький и кудрявый, влетел в него, и папа его подкинул, и закружил, и прижал к себе. Тогда Саймон вынес целых два урока, первых в его жизни: раз — зависть тебе ничем не поможет, два — папу не поменять.       Проблема только в том, что большую часть времени папу хотелось сперва поменять, потом — выгнать, затем — убить. Каждое последовательное желание было ярким, захватывающим каждую клеточку тела, заставляющим думать только о них. Но Саймон не хотел о них думать, он хотел быть хорошим сыном, замечательным братом и добрым человеком. Он хотел объятий и тепла, он хотел касаться людей осторожно и ласково. Иногда он думал, что лучше бы он родился котом.       Но Саймон родился человеком, сыном своего отца и своей матери. И отец довольно быстро дал ему понять, что его желания — неправильные. Он же мужик, пусть и будущий, он должен хотеть бить, а не гладить. Или он что — из этих — неправильных?       Саймон не понял, кто такие неправильные, зато вынес ещё один урок: своё чувство, свою потребность в человеческом тепле, надо прятать. Спасибо за это сказать было трудно, особенно за необходимость опять объяснять в школе, что нет, его не бьют, он просто очень неудачно упал, да, прямо глазом, да, снова, нет, спасибо, дома всё хорошо.       Путём несложных экспериментов очень быстро удалось установить, что чем больше ты закрыт внешне, тем меньше к тебе тянет людей. И тем проще сдерживать свои порывы. Если ты не поддерживаешь общие объятия после успешного матча люди сами перестают к тебе тянутся. Придерживаться правил отца так получается гораздо лучше.       И мучительней.       Но Саймон умный, он быстро запоминает, что хорошо, а что плохо. За какое поведение потом не потребуется бестолково оправдываться в школе, а после какого в школе лучше вообще не появляться недельку. Может две. Объятия с мамой — однозначно второе. Объятия с Томми — тоже. Объяснять Томми, почему это плохо — тоже плохо. Хорошо, что Томми быстро впитывает эту учёбу. Плохо — что слишком.       Правила жизни, которым учил отец, мало сопоставимы с реальностью — это Саймон понимает, когда сил остаётся только уйти. Когда мысль, что через пять минут ему придётся переступить порог родного дома, оказывается способна заморозить его на месте. Когда мысль о маленьком прикосновении к маме — быстро погладить её пальцы — уже не спасает, потому что следом за ней — ему надо больше.       Он хочет как в детстве.       Как в детстве нельзя. На самом деле — нельзя никак, как ему хочется. Можно — ударить, можно — отобрать что-то, можно — толкнуть, можно — оскорбить. Можно только причинять боль. Саймон не хочет причинять боль. Саймон хочет спасать. Саймон хочет, чтобы кто-то хотел обнять его так же, как он хочет обнять каждого: грёбанного психолога в школе, прилипчивых парней из команды, учителя по физике, который единственный никогда до него не докапывался; продавщицу из супермаркета, потому что она всегда улыбалась Саймону; тренера, который требовал с него больше, чем со всей команды вместе взятой; маму и Томми. Саймон хочет быть достаточным. И ни в коем случае одним.       В семнадцать лет не так много доступных вариантов, куда можно податься с такими желаниями. Саймон находит один — армия. Готовая принять каждого, кто может создать видимость вменяемости и сдать нормативы. Способная дать Саймону всё, чего он так хочет. Показывающая, что основной постулат отца — помнить только о себе, очень быстро может убить.       В учебке Саймон оказывается с мыслью, что тут он хотя бы будет полезен. Он будет защищать, он будет спасать, он будет с людьми, которые хотят того же. Он будет касаться их, а они — его. И ему будет достаточно. Следующий урок отца — ударь руку дарующую — тоже идёт крахом. Если инструктор гонит тебя сквозь кровь и пот — он хочет тебя спасти.       В учебке оказывается, что можно пихнуть в плечо, можно толкнуть, можно ударить локтем, можно стискивать чужие пальцы так, будто хочешь их сломать, можно обнимать как Томми в детстве. С болью. Прикосновения, подразумевающие, что ты хочешь проявить что-то кроме — неправильные. Только теперь этому дают название. Так Саймон оказывается «маменькиным сынком».       Зачем Саймон родился таким, каким он не нужен никому?       Если миру не нужны чувства, которые бурлят в нём, зачем мир их дал?       Если всем вокруг от Саймона нужна только жестокость — для чего в нём всё остальное?       Так Саймон перестаёт быть Саймоном. Саймон — это про мамину любовь, это про объятия, это что-то про потребность вылить свои чувства на всех и каждого. Это что-то про того, кто никому не нужен. Так Саймон становится рядовым Райли, капралом Райли, сержантом Райли и унтер-офицером Райли. Райли — это про выполненные приказы, это про успешные миссии, это про авторитет среди сослуживцев. Это про жесткость и жестокость. Это что-то про того, кто нужен хотя бы армии.       В плен к Робе попадает уже давно Райли. В нём не осталось жажды касаться — она обернулась желанием стать лучшим, в нём не осталось любви — зачем, если хватает преданности стране и верности приказу.       Райли держится на этом. На голосах сослуживцев, ставших друзьями, на уверенности, что за ними придут, на вере в капитана, на мысли, что он нужен своей стране и своему подразделению, на убеждённости, что Робе это всё страшно надоест, и рано или поздно вслед за Саймоном умрёт и Райли.       И Робе надоедает.       Так Райли узнаёт, что безоговорочной преданности и верности тоже может быть недостаточно. Что деньги могут заставить человека забыть всё и всех.       Так Райли падает на своего командира. Его обнимает тело, принимает в свои спокойные объятия, прижимает к себе ближе, чем прижимал к себе Томми, держит мягче, чем когда-либо держала мама. Так спокойно, так крепко, так осторожно, как никогда не обнимал папа. Принимает Райли, всё его тело, до последней косточки, до последней мысли, до самого потаённого желания. До Саймона. Тепло, бережно и сладко. Так, что хочется обнять его податливое тело в ответ, слиться с ним, стать частью этого безбрежного спокойствия, остаться рядом навсегда, в тишине и безопасности.       В могиле.       И он кричит прямо в мёртвое лицо, в сползающее с костей мясо, в гниющего предателя. Кричит и бьётся под крышкой гроба, вдыхает запах разложения, срывает ногти, теряет, где верх и низ. Затыкается, когда понимает, что так он останется без кислорода. А ему хочется жить. Он желает этого так, как не хотел ничего в своей жизни.       Он скребёт дерево, он благодарит капитана, за что он мёртв уже давно, за то, что гроб тот же самый — он мягче. Об него ломаются ногти, но кости челюсти и зубы выдерживают, дают ему вырваться из земли и смерти. Дают ему запомнить от лица человека, которому он отдал свою верность только череп.       Так рождается Гоуст.       У Гоуста хватает сил вернуться на родину и создавать видимость, что в нём есть хотя бы Райли. Саймона он не может вытащить даже перед мамой. Саймона больше нет, он остался где-то в джунглях Мексики, размытый её водами, смешанный с песком и пылью. От Саймона не осталось ничего, ни желаний, ни стремлений. От Райли — тоже. Нет больше безоговорочной преданности — её похоронили, нет больше безусловной верности — её оставили на крюке, с которого сняли Райли. Осталась только жёсткость и жестокость. Они и есть Гоуст.       Они заменяют всё.       Гоусту не нужно желание Саймона любить — ему хватает жестокости, чтобы спасти Томми и дать ему второй шанс. Гоусту не нужно быть верным как Райли — армии хватает его жёсткости. Гоусту не нужно так много, как было нужно Саймону Райли — он хочет смерти, из которой появился на свет.       Что ж, уже не отец, а жизнь преподносит ему ещё один суровый урок — контролируй свои желания. Ты хотел смерти? Ты получишь её — умрёт всё, ради чего ты мог изобразить живое. Всё, что держало тебя на плаву, всё ради чего ты пытался воскресить хоть что-то. Гоуст не мечтал, но помнил, чем грезил Саймон Райли — объятия мамы, как в детстве, вместе с Томми. Снова почувствовать их тепло, их любовь, ласку маму, силу брата.       Вот они — лежат, недвижимые, тёплые. В доме, о котором мечтал Саймон Райли, с женой и племянником, каких желал Томми, вместе, в безопасности. Этого ты хотел? Зачем тебе идти куда-то? Ради чего? Иди и обними маму, ласково и осторожно, совсем как она обнимала тебя, подари ей свои слёзы, не прячь их, папа больше не обидит за это. Иди и обними Томми, стисни так, чтобы из него потекли остатки жизни; притяни к себе его жену, поблагодари её за племянника, скажи ей спасибо за уютный дом, за панкейки, которые её научила готовить мама; за то, что она была рада видеть тебя. Скажи им, как ты сожалеешь, что привел к ним смерть. Иди и обними их, добавь в эту прекрасную картину себя, ляг рядом, сделайся таким же. Не можешь? Так хотел жизнь, такой ценой выгрыз её, что не можешь просто лечь рядом? Тогда сделай последнее, что можешь — отомсти.       И Гоуст идёт. Не знает зачем, но убивает предателей, что не легли в землю Мексики вовремя. Убивает людей, которых считал друзьями Саймон Райли, убивает тех, за кого цеплялся, чьё присутствие дало силы родится заново.       Гоуст убивает Робу. Не видит в нём уже ничего, идёт за ним лишь потому, что он последний видел Саймона Райли; потому, что он убил Саймона Райли; вывернул его на изнанку, с лишком дал ему всё, о чём он мечтал, дал ему столько прикосновений, что Саймон Райли захлебнулся в них и похоронил его заживо.       У Гоуста нет ничего, кроме жестокости и жизни, за которую он заплатил столько, сколько не был готов. Гоуст ничего не хочет: он идёт за Прайсом лишь потому, что в нём осталась одна жестокость и её столько, что он хочет вылить её на всех и каждого. Выплеснуть её, подарить каждому, кто окажется рядом, дать каждому, на кого укажут. Сдержать её, столько сколько нужно — и оставить на поле боя. Всю. Но вся никак не выливается. Она есть всё время, ни больше, ни меньше, не меняется, что бы он ни делал, кого бы ни убил.       Плещется в нём, словно он закупоренный сосуд — из головы в руки, от прицела к ножу. Течёт вместе с кровью, курсирует по артериям и венам, бьётся вместе с сердцем. И сколько бы крови из него не вытекло — жестокости не становится меньше, он проверял. Он привыкает к ней, живёт с ней, использует её: как броню и как оружие. Больше ничего не желает и не ждёт, не просит ни бога, ни Прайса: он вынес и этот урок.       Ещё один он не переживёт.       Ему снится, как он обнимает маму и Томми — каждую ночь. Иногда он маленький, и мама целует его в макушку, прижимается мокрой щекой к его щеке. Она зовёт Томми, и он влетает в них обоих, стискивает маленькими ладошками футболку Саймона и бормочет что-то. Иногда держит в руках их тела; лежит между ними, рассказывает, как проходит его жизнь, жалуется, что может только бить, что вся сила в нём уже никого не защищает, что, если бы Прайс не был первым — ему всё равно кто бы был вместо него; что больше всего он хочет отдать миру, всё что в нём осталось — жестокость; и тогда мама обнимает его в ответ, обхватывает окровавленными руками, прижимается к волосам костями черепа; Томми повторяет за ней, впивается костяшками, как в детстве ногтями.       Гоуст не хочет видеть сны. Не эти — от первых не хочется просыпаться. От вторых — спать. Он не хочет никакие, не эти, не другие. Он хочет ложится в кровать, закрывать глаза, а открывать их от будильника. Не от слёз и не от криков. Такие ночи потом мешают. После таких ночей Прайс смотрит особенно пристально, задаёт неуместные вопросы, предлагает психолога. Гоуст не хочет объяснять, что психолог нужен тем, в ком есть что-то большее, чем одна только жестокость. В нём ведь даже нет ненависти, злости или ярости. В нём чувств-то нет, если уж говорить на чистоту.       Теперь Гоуст знает, что Прайс умеет признавать поражение. Джон оставляет всяческие попытки исправить Гоуста, он выдаёт ему миссии, ставит с кем-то в пару и никогда не одалживает. Хотите Гоуста — Прайс будет с ним в комплекте. Не хотите Прайса — не будет и Гоуста. Простая штука, которую даже генерал Шепард запоминает довольно быстро. Ласвэлл не пытается с этим спорить.       Вероятно, Гоуст должен быть им, Прайсу и Ласвэлл, благодарен. Вероятно, он должен попытаться исправить себя или попытаться изобразить что-то чуть более живое. Но в армии мало примеров, кэп, понимаете? Откуда Гоусту узнать, какие они — чувствующие.       Мог ли мир воспринять отвлечённые размышления за желания? Что угодно он мог, не стоит даже анализировать. Так что — держи, Гоуст, сержанта МакТавиша, держи и не обляпайся. Ты же хотел много касаний и разговоров? Ты же хотел кого-то, кто будет стремится к тебе также, как ты стремился к миру? Хотел и стремился Саймон Райли, а он уже давно мёртв. Гоуст не хотел даже покоя и умиротворения, он думал, что понял этот мир, думал, что знает, как жить эту жизнь, так чтобы не получать от неё ничего.       Много думал, Гоуст.       Держи всё о чём мечтал двадцать лет назад, держи крепко, со всей силы, вцепись руками и зубами, как когда-то в крышку гроба. Держи и не сломай. Держи аккуратно, кончиками пальцев, в тебе нет ничего мягкого, нет ничего, что могло бы сгладить углы. Из тебя торчат лезвия — не порежь об них, втяни их в себя, не дай увидеть, не дай заметить. Вынь из могилы лейтенанта Райли, натяни на себя его лицо, имитируй его движения, подражай его действиям. Он был хорошим напарником и наставником, хорошим командиром — изобрази его, спаси хоть кого-то. Ну же, Гоуст, постарайся не испортить ничего.       Главное, Гоуст, не задень Саймона. Не трогай его прах, не тревожь воду, в которой он растворён, не ходи в пески, с которыми он смешан. Ты не сможешь, если он воскреснет, ты не вывезешь, если из омута покажутся его кудряшки. Пообещай, Гоуст, что он останется в Мексике, что ты никогда его не вспомнишь. Пообещай, что он будет с мамой и Томми. Оставь ему покой, оставь его в блаженстве, не разочаровывай его. Ты не заслуживаешь этой встречи, он ни в чём не провинился, чтобы знать, чем стал.       Оставь и не скули, двигайся, обёрнутый мёртвой плотью, переваливайся в мешке из человеческого тела, неси свои ножи внутри, держи в себе свою жестокость, Джонни тоже ничем не заслужил их. Вернуть бы всё миру, отомстить за столь позднюю встречу. Только мир теперь — это Джонни. Могла же судьба свести их раньше, могла дать Джонни хотя бы унтер-офицера Райли, зачем она над ним-то издевается? Тогда, может, и не было бы Гоуста, тогда, может, Саймон не превратился бы в кусок Мексики?       Тогда может Джонни не стал бы куском лондонского метро?