Закулисье разбитых зеркал

Начало кошмара

                        

Кристи Далтон в семнадцать лет уже привыкла к самостоятельности. Одиночество не было для неё грузом — скорее, тихой гаванью, которую она обустроила себе после того, как государство, не найдя родственников, вручило ей ключи от маленькой квартиры на окраине города и скромный «старт во взрослую жизнь». Невысокая, всего 165 сантиметров ростом, она держалась с лёгкой, естественной уверенностью тех, кто привык рассчитывать только на себя. Её жизнь не была наполнена событиями, но и не была унылой — она была её. Учёба, немногочисленные, но верные подруги, долгие прогулки с наушниками в ушах. А ещё — вышивание. Это было её хобби, способ отдохнуть и упорядочить мысли. Под мерцание экрана ноутбука, за которым она готовилась к экзаменам, её пальцы ловко выводили причудливые узоры на канве, создавая свой собственный, понятный и красочный мир на куске ткани. Она не искала приключений и не мечтала о сказках. Её жизнь была вполне реальной, и её это устраивало. Поэтому посылка от незнакомой тётушки Алисии стала неожиданным и слегка раздражающим пятном на ясной карте её привычного существования. Посылка пришла хмурым ноябрьским утром. В ней, упакованное в пожелтевшую газету и ломкие пузырчатые листы, лежало то самое зеркало. Оно было тяжёлым, старинным, а его рама была вырезана из тёмного, почти чёрного дерева с причудливыми узорами, напоминавшими сплетённые ветви безлистных деревьев. Кристи, пожав плечами, повесила его в прихожей напротив входной двери. «Пусть хоть пыль собирает», — подумала она. В первую же ночь ей не спалось. Выйдя в коридор за стаканом воды, она краем глаза заметила нечто в зеркале. Не своё отражение. В его глубине, будто в другом конце длинного туннеля, слабо колыхалось синее платье с белым фартуком. А над ним, едва различимо на фоне тёмного потолка, свисали две неподвижные бледные ноги в чёрных туфельках. Кристи застыла, не в силах отвести взгляд. И в этот миг из темноты за тем силуэтом выплыла бледная, длинная рука с неестественно тонкими пальцами. Она схватила воздух перед зеркалом — и Кристи почувствовала, как ледяная длань сжимает её горло, не здесь, а там, в отражении. Её дёрнуло вперёд, к стеклу, которое вдруг перестало быть твёрдым и стало вязким и холодным, как вода в заброшенном колодце. Последнее, что она услышала, был тихий, полный любопытства мужской голос: «Наконец-то...» Прошёл миг, и Кристи оказалась по ту сторону зеркала. Её босые ноги коснулись ледяного каменного пола, устланного потрёпанным алым ковром, от которого веяло пылью и запахом старой крови. Перед ней высилась высокая, неестественно худая фигура. Это был не человек — его кожа была мертвенно-белой, словно фарфоровой, и будто светилась в полумраке странным внутренним светом. Он был одет в длинный, струящийся чёрный плащ, который, казалось, был сшит из самой тьмы и спускался складками до самого пола, сливаясь с тенями. Его лицо скрывала идеально гладкая фарфоровая маска без единой прорези для глаз или рта — лишь ровная, глянцевая поверхность, отполированная до зеркального блеска. — Приветствую тебя, моя прекрасная Алиса! — раздался голос. Он шёл не из-под маски, а будто звучал прямо у неё в голове, сладкий и шипящий, как яд. — Я так тебя ждал! Существо сделало шаг вперёд, бесшумно скользя по полу, и Кристи почувствовала, как ледяной холод исходит от него волнами. — Пять лет ожидания… и вот ты здесь. Ты многое не видела! — его бледная, почти скелетообразная рука с длинными тонкими пальцами взметнулась в широком жесте, указывая на окружающий их мрак. — Я приготовил для нас общую комнату… для нашей, вечной любви. Кристи сидела, отходя от лёгкого шока и непонимания ситуации. Холод от каменного пола проникал сквозь тонкую ткань ночной рубашки, заставляя её дрожать — и не только от холода. -где я нахожусь?.. Кто вы? - спросила Кристи все еще сидя на полу, дрожа от холода и легкого страха перед опоннентом. Он медленно подошел к ней, от него веяло холодом, а шаги продолжади быть грациозными и бесшумными. - Ты в зазеркалье, моём зазеркалье. Ты... Ты правда похожа на неё.. Сжав кулак он продолжил: - величай меня "Мор". Ты - моя в любой сфере, не перечь мне. Пока шёл монолог, Кристи успела подняться, поправив ночную рубашку, чтобы прикрыть чуть открывшиеся бедра и нижнее бельё. Всё казалось ей настоящим: леденящий холод пола, этот разговор... Всё выглядело слишком живым и пугающе реалистичным, чтобы списать это на обычный сон. — Зазеркалье? Где это? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. Мор лишь рассмеялся, направив на неё бездушный взгляд своей маски. Его слова прозвучали прямо у неё в голове, нагнетающим, ядовитым тоном: — Это нигде. Это — место сказок. Но сказки не захотели принять меня, вечно нарекая злодеем, которого раз за разом побеждают и списывают в утиль. Но сама воля божества даровала мне силу... Силу переписывать сказки. Он всё так же продолжал смеяться. Его смех отдавался эхом в голове Кристи, а его маска оставалась недвижимой, лишь на виске проступила тонкая трещинка. Казалось, его лица и рта под ней не существовало вовсе — лишь голос, звучащий в самой её черепной коробке. — И тогда! — продолжал он, и его голос сорвался в истерику, а смех превратился в отвратительный, пронзительный визг. — Раз за разом я переписывал их, делая поистине кровавые кошмары! Знаешь Робин Гуда?! Я сделал из него лучший кошмар! Он выкрикивал слова, будто захлёбываясь своим восторгом. — Он стал мясником! Любой богатый аристократ, попавшийся ему на пути, будет убит и расчленён! А мясом их трупов он кормит бедняков... Поистине захватывающий кошмар, не правда ли?! Стоявшую в оцепенении Кристи чуть не пробило на рвоту. Она смотрела на него с лицом, искажённым отвращением и страхом, всё ещё надеясь, что это — кошмар после долгого дня. Всё же она нашла в себе силы прошептать: —Как я могу попасть домой? Мор резко наклонился, приблизив маску к её лицу, и легонько, почти по-любовному прошептал прямо в её сознание: —Ты будешь здесь, пока я того хочу. Ты останешься в этом мире со мной, Алиса. Кристи пробрала лёгкая дрожь от его слов, но она пыталась устоять под напором его агрессии. —Я не Алиса. Я хотела бы домой... Я вообще не понимаю, о чём ты. Едва она договорила, руки Мора впились в её плечи. Прошёл миг — и что-то острое, с ужасающей болью, пронзило её левое плечо. Кристи закричала от пронзительной боли в плече и рухнула на колени. Инстинктивно повернув голову к ране, она увидела ужасающую картину и онемела. Мор, двухметровое нечто, держал перед собой свою руку. Она была неестественно длинной и блестела, как полированный металл. Кончики четырёх длинных когтей были алыми от её крови. Он медленно поднёс их к своей фарфоровой маске, и та ожила. Раздалось тихое, влажное чавканье — маска впитывала кровь, очищая когти, и на мгновение в трещинках проступил тусклый багровый свет. — Алиса, Алиса, Алиса... — его голос прозвучал холодно и механически, пока когти с тихим шипящим звуком втянулись обратно в пальцы. — Ещё никто не думал так просто покинуть меня. Кристи била мелкая дрожь. Глаза метались от его гигантской фигуры к четырём аккуратным, идеально круглым дырочкам на её плече, из которых сочилась алая струйка. Адреналин огнём пульсировал в висках, но ноги отказывались повиноваться, будто вросли в холодный камень пола. Бежать было некуда. Неоткуда. Кристи лишь сжалась на холодном полу, прикрывая окровавленное плечо ладонью. Сквозь шок она ощущала леденящий холод, растекающийся по телу из самой раны. — Что тут творится?.. — вырвалось у неё, но получилось не криком, а сдавленным, хриплым шёпотом. — Безумие, — раздался прямо у неё в голове спокойный, бархатный голос. — Чистое безумие, которое отныне станет твоим верным спутником. Хоть ты и произносишь такие грязные, ненужные слова... я не позволю тебе быть изувеченной. Мор присел рядом, его тень накрыла её целиком. Он с почти нежной торжественностью провёл пальцами над рваной раной. Кристи вздрогнула от прикосновения — его пальцы были холоднее мрамора и оставляли за собой ощущение ледяного онемения. Не прошло и секунды — и раны как не бывало. На месте, где ещё мгновение назад зияла плоть, осталась лишь чистая кожа да память о дикой боли, которая теперь казалась просто дурным сном. Кристи попыталась осмыслить происходящее, но её мозг отказывался работать. На автомате, преодолевая тремор в ногах и призрачное эхо боли в плече, она поднялась. — Что ты такое?.. — непроизвольно, подкрепляясь животным страхом, вылетело из её уст. Он лишь молча поднялся. Его тёмная, струящаяся фигура возвышалась над ней, нависая безмолвной грозовой тучей, безраздельным властелином этого места. Мор высказался, насильно, но с жутковатой аккуратностью поднимая её дрожащее тело на ноги: — Я — тот, кто есть. Тот, кто будет всегда. Так что закончим этот бесплодный диалог. Я жажду показать тебе обитель, где, как я надеюсь, ты наконец обретёшь покой и освоишься. Так что за мной. Кристи ощутила его пальцы на своей коже рук — холодные, как отполированный мрамор, и неумолимые, как стальные тиски. Он не собирался ждать её согласия. Они молча двигались по бесконечным, змеящимся коридорам замка, минуя мрачные парадные залы с призрачными силуэтами в потускневших портретах, роскошные, но пыльные будуары и огромные ванные комнаты с застывшей, чёрной как смоль водой в мраморных чашах. Кристи упрямо молчала, лишь бы не вспоминать ту жгутующую, сводящую с ума боль в плече, а заодно и его леденящие, неестественно нежные прикосновения, от которых по спине бежали мурашки. Вскоре они остановились у двери, выкрашенной в нарочито яркий, ядовито-синий цвет. На ней красовался огромный бант из шёлковой ленты того же кричащего оттенка, прикреплённый к верхней панели с болезненной, почти маниакальной аккуратностью. Эта дверь выглядела как неуместная, кощунственная заплата на теле старого замка. Без промедлений дверь была открыта, и в глаза бросилось убранство комнаты, напоминавшее то ли кукольный домик, то ли дорогую погребальную урну. В центре стояла большая двуспальная кровать с дорогим, пышным матрасом, застеленным неестественно белым бельём. По разные стороны от неё, в позолочёных рамах, висели картины: на одной — мрачный, почти гнетущий лес, на другой — островерхий замок, чьи башни терялись в свинцовых тучах, а между ними — портрет самого Мора, написанный с таким мастерством, что гладкая маска казалась живой и готовой повернуться к зрителю. На подушке, с пугающей, маниакальной аккуратностью, было сложено синее платье из бархата. Рядом лежал огромный шёлковый бант того же ядовито-сапфирового оттенка. Ложе укрывал балдахин, с которого свисали струящиеся шторы — при желании их можно было задернуть, чтобы уединиться от комнаты... или запереться в ней. У стены притулился изящный туалетный столик, уставленный хрустальными флаконами духов с удушающе-сладким ароматом. Пол был усеян россыпью подарочных коробок с пестрыми бантами, похожими на кучу яркого мусора. — Надеюсь, тебе понравится. Я оставлю тебя на некоторое время. Прошу, переоденься, — прозвучал в её голове голос Мора, и в его ровном, сладком тоне сквозила неподдельная, почти детская радость, будто он только что показал ей самый дорогой свой экспонат. Он лёгким, но неумолимым толчком втолкнул её в комнату, его холодные пальцы на мгновение коснулись её спины. Дверь бесшумно захлопнулась. Через миг раздался чёткий, металлический щелчок поворачивающегося ключа — звук, прозрачный и окончательный, как приговор. — Меня... закрыли?.. — прошептала она, и это была единственная мысль, способная пробиться сквозь нарастающую панику. Её новый «дом» оказался клеткой с бархатными стенами. Руки девушки сами потянулись к ручке, подтвердив её самые страшные опасения: дверь была заперта наглухо. Она дёрнула её ещё раз, сильнее — та даже не дрогнула, отвечая ей немым, издевательским скрипом. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Паника, острая и слепая, ударила в виски. Она металась по комнате, как зверёк в клетке, бессмысленно хватая воздух, пытаясь найти логичное объяснение, лазейку, хоть что-то... но стены, картины и стеклянные глаза чучел молчали. Постепенно дикий адреналин сменился леденящей, всепоглощающей апатией. Сил бороться с очевидным не осталось. Она медленно подошла к кровати, где притаился тот самый синий наряд. Мысль о том, чтобы надеть его платье, вызывала тошноту. Но ходить в полупрозрачной ночной рубашке, чувствуя на себе воображаемые взгляды, было ещё унизительнее. Сжав зубы, она сбросила рубашку на пол и быстрыми, резкими движениями натянула на почти голое тело бархатную синеву. Ткань оказалась на удивление мягкой и теплой, будто её только что сняли с другого человека. Спереди к платью был нагло пришит белый передник — идеальная, костюмированная пародия на неё саму. Бант она демонстративно отшвырнула под кровать. Не сейчас. Не это. Закончив, она крикнула в запертую дверь, стараясь, чтобы голос не дрожал: —Я всё! В ответ повисла гробовая тишина. Такая абсолютная, будто за дверью не было не только Мора, но и всего мира — лишь бесконечная, безжизненная пустота. Она повторила ещё раз, уже громче, с ноткой нарастающей истерики, но эхо её собственного голоса было единственным ответом. Чтобы не сойти с ума от этого молчания, она принялась рвать подарочные коробки. Лента летела в стороны, бумага рвалась с сухим шелестом. Но внутри её ждало лишь новое унижение и странные, пугающие артефакты. В первой — изящная шкатулка, а в ней три конфеты ярко-жёлтого цвета. Зачем они здесь? Что это — насмешка? Угощение? Или что-то более зловещее? Она с отвращением отставила шкатулку в сторону. Во второй — фотография. На ней она и Мор. Он стоял с гордой осанкой, а она, улыбающаяся и сияющая, прижималась к его рукаву. Ужас сковал её изнутри. Этого никогда не было. Ещё две коробки были набиты стихами о любви к Алисе,написанными изысканным почерком на пожелтевшей бумаге. В последней лежала одинокая чёрная свеча. К ней была прикреплена бирка с изящной надписью: Зажги, когда нужна тишина. Надежда рассыпалась в прах. Ни ключей, ни намёка на побег. Лишь бредовые подношения сумасшедшего. И три непонятные жёлтые конфеты, которые она боялась даже трогать. Вскоре она забегала по комнате, и внутренняя паника сдавила горло. — Обo мне забыли?! — вырвалось шёпотом, полным недоумения и страха. — Он ушёл? Я что-то делаю не так?.. Мысли кружились вихрем, сводя с ума, пока она просто не рухнула на кровать. Слёзы накатывали волнами — тихие, горькие, бессильные. Она плакала в подушку, даже не понимая до конца, почему. Просто от безысходности, от страха, от этой давящей тишины. Время тянулось мучительно медленно. Казалось, прошёл уже час, а может, и больше. Но никто не приходил. В конце концов, она поднялась с кровати. С красными от слёз глазами подошла к двери и снова дёрнула ручку — на этот раз без надежды, почти с покорностью, уже заранее зная, что ничего не изменится. Так и произошло. Кристи медленно двинулась к туалетному столику, уставленному хрустальными флаконами. В зеркале на неё смотрело заплаканное, бледное лицо незнакомки в синем платье. Она с отвращением провела пальцами по спутанным волосам, потом взяла щётку и стала расчёсывать их медленными, механическими движениями. Взгляд упал на бант, валявшийся под кроватью. Она ненавидела его. Но одиночество и отчаяние заглушали ненависть. Медленно, почти против своей воли, она подошла, подняла его и вернулась к зеркалу. Не глядя на своё отражение, она завязала бант на затылке. Шёлк неприятно скользнул по волосам. И в тот же миг раздался тихий, но отчётливый щелчок в дверном замке. Сердце её ёкнуло, и на мгновение в груди вспыхнула дикая, иррациональная надежда. Она замерла, прислушиваясь, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот звук — первый знак того, что она не совсем одна в этой бархатной тюрьме. Она двинулась к двери, каждое движение отточено страхом и адреналином. Пальцы легкосновательно сомкнулись вокруг холодной дверной ручки. Она поддалась. Беззвучно, плавно, словно масло, дверь отплыла в сторону, открывая узкую пасть тёмного коридора. В последний момент её пронзила мысль. Она резко развернулась, схватила со столика все три жёлтые конфеты и сжала их в мокрой от пота ладони. Бархат платья был гладким и бесполезным — карманов, конечно же, не было. Её кулак с зажатым внутри соблазном и страхом стал её единственным тайником. Первый шаг за порог был похож на падение в ледяную воду. Воздух стал другим — спёртым, пропахшим пылью и тлением застоявшихся веков. За спиной раздался негромкий, но чёткий скрип. Она обернулась и увидела, как дверь её комнаты, освещённая уютным, теперь уже обманчивым светом, бесшумно и уверенно захлопнулась. Щёлкнул замок. Ловушка сработала. Вектор безопасности был окончательно и бесповоротно перечёркнут.Теперь только вперёд. Свет исчез, и её поглотила густая, почти осязаемая чернота. Тьма не просто окружала — она давила на виски, шептала панические мысли, заставляя сердце колотиться чаще. Ноги сами понесли её вперёд, сначала быстрым шагом, потом почти бегом. Коридор не кончался. Он был бесконечным, тесным каменным чревом, уходящим в никуда. Стены, обитые когда-то богатой тканью, теперь походили на прохудившуюся кожу — облезлая парча, прогнившая древесина. Она побежала, подгоняемая древним ужасом, криком инстинктов в крови. Её дыхание стало частым и прерывистым, пятки больно стучали о каменные плиты, эхо разносилось по коридору, выдавая её местоположение любому, кто притаился в темноте. Всё её существо было сосредоточено на одной цели — уйти, спрятаться, вырваться из этой каменной ловушки. Глаза, привыкшие к полумраку, выхватывали из тьмы детали. На стенах висели картины в тяжёлых, почерневших рамах. Сначала природа — слишком яркая, слишком идеальная, словно написанная безумцем, видевшим мир только в кошмарах. Но потом стали появляться они. Портреты. Искажённые, с неестественно вытянутыми лицами. И их глаза — стеклянные, бездонные — провожали её. Поворачивались вслед. Впивались в спину холодными, немигающими взорами, в которых не было ни жизни, ни сочувствия — лишь тихий, голодный интерес. Бег продолжался. Эта эстафета паники должна была чем-то закончиться, и её финишной лентой стала высокая круглая арка в стене. Ноги, не раздумывая, понесли её внутрь. Зал был погружен в трепещущий полусвет бесчисленных свечей. В центре стоял невероятно длинный стол, застеленный белоснежной скатертью и ломящийся от яств. Над темным камином висела табличка, буквы которой проступали в свете пламени: "Добро пожаловать домой, Алиса". Кристи лишь сильнее сжала в ладони конфеты, делая шаг глубже в зал. Взгляд упал на стулья. Их было только два. Один — пустой. На другом сидела кукла. Точная ее копия в таком же синем платье. Тишину нарушил навязчивый звук. Кап-кап-кап. Жидкость, падающая во что-то стеклянное. Звук привел ее ко второму месту. Там стоял хрустальный бокал. В него с интервалом падала густая алая капля. Взгляд пополз вверх. Прямо над столом, из темноты, проступала еще одна надпись. С ее букв сочилась и капала вниз красная жидкость: "Займи положенное место". Дрожь пробежала по коже. Все ее существо, все ее бегство было криком не просто убежать, а спрятаться. Найти одно-единственное место, укромное и безопасное, где ее никто не найдет. Но этот зал предлагал лишь два. И оба — на виду. Инстинкты кричали сорваться снова в бег, найти наконец то самое, желанное единственное место. Но тело отвечало тяжелой усталостью, дрожью в ногах и полным нежеланием двигаться. Повинуясь последнему импульсу отчаяния, она резко обернулась — туда, где секунду назад была арка, ее единственный известный путь к отступлению. Яркой арки не было. На ее месте зияла сплошная каменная стена, увешанная головами животных с стеклянными глазами. Их застывшие взгляды, прибитые ржавыми гвоздями, были устремлены на нее. Сердце ее упало. Надежда, что это хоть как-то связано с нормальным миром, рассыпалась в прах. Еще один оборот — и ее взгляд упал на стол. Прямо перед ней, которого секунду назад не было, лежал потрепанный плакат. Он висел на тонкой, почти невидимой нити, привязанной к рогу оленя на стене. Надпись на нем гласила: "Умный кролик никогда не опаздывает на званный ужин". К бумаге были небрежно приклеены, а кое-где даже прибиты маленькими гвоздиками, настоящие засушенные кроличьи лапки. Они шевелились от сквозняка, словно все еще пытаясь бежать. Это был приказ. Приглашение, от которого веяло ледяным ужасом. Не в силах больше испытывать судьбу, Кристи молча подошла к стулу, сгребла куклу с сиденья и опустилась сама, усадив безжизненное подобие себя к себе на колени. Холодный фарфор уперся в ее ногу. Она заняла положенное место. Не единственное. Не спасительное. А то, на которое ей указали. Ужин начинается. Она безмолвно сидела, всматриваясь в пар от супа. Руки инстинктивно сжимали куклу, впиваясь в холодный фарфор, словно пытаясь перелить в него свой леденящий ужас. Время текло густо и тяжко. Суп остывал, но его запах — мясной, наваристый, с примесью чего-то сладковато-приторного — становился только навязчивее. Ей чудилось, что с плаката доносится вонь тления, исходящая от тех самых кроличьих лапок, шелестящих на ниточках. Её веки слипались, сознание уплывало в мутную дремоту, но она не смела пошевелиться. Внезапно тишину разрезало мурлыканье — низкое, вибрационное, идущее прямо над ухом. Она вздрогнула и подняла голову. На высокой полке, среди теней, лежал кот. Его шерсть была не просто фиолетовой — она казалась густой, как бархат, и поглощала свет. А его улыбка... это был оскал, растянутый до невозможного, полный игольчатых зубов. Не успела она осмыслить видение, как в её сознании прозвучал голос, будто шёпот, пропущенный через мясорубку: —Ммяяяу~ Миска полна, а носик воротишь? Неблагодарная. Кристи застыла с широко раскрытыми глазами. —Глазки-то прикрой, — посоветовал голос, — а то вывалятся. Но чувствую, он уже близко. Увидимся ещё... Кот растворился. Последней исчезла его улыбка, повисшая в воздухе на миг одинокой, мерцающей химерой. И тут же на её плечи легли пальцы. Холодные, твёрдые, знакомые до кошмара. Шёпот коснулся самого уха, обжигая ледяным дыханием: —Моя прекрасная... На что так пристально смотришь? Она дернулась, обернулась — никого. И тут же оклик: —Алиса~ Мор сидел на своём месте, отхлёбывая из того самого бокала с алой каплей. Его маска была повёрнута к ней, и сквозь гладкий фарфор проступала утробная, ненасытная ласка. —Ты в порядке? Ешь, — прозвучало уже не в голове, а в самом воздухе, мягко и ядовито. Она, повинуясь, машинально поднесла ложку ко рту. Питательная жижа обожгла губы. После третьей ложки она осознала, что куклы на коленях нет. Была ли она вообще? Или это её рассудок, треща по швам, выдумал себе утешительницу? Она пыталась зацепиться за детали, но её прервал голос: —Вкусно? Тебе нравится? Нравится ли тебе... Алиса? —Я... я не Алиса, — выдохнула она, пытаясь удержать остатки себя. —Алиса, я тебя не слышу. Но ешь. Радуй меня. —Я НЕ АЛИСА! — её крик сорвался в истерический визг. — Кто она? Почему я?! Тишина, наступившая после, была оглушительной. Она длилась ровно до того мгновения, пока она моргнула. И ощутила на шее грубую петлю. Мир опрокинулся. Её дёрнуло вверх с такой силой, что позвонки затрещали. Она висела, болтая ногами в пустоте, а в ушах звенело от собственного хриплого, захлёбывающегося всхлипа. Тёмная люстра раскачивалась над столом, с которого теперь исчезли все яства, остался лишь пустой полированный холод. Воздух был вырезан ножом. Лёгкие горели огнём, пытаясь схватить хоть глоток и не находя его. Пальцы царапали скользкую верёвку, не в силах разжать её мертвую хватку. В висках стучало, зрение заволакивала чёрная пелена, усыпанная взрывающимися звёздами. Она поняла, что умирает. Вот прямо сейчас. Один щелчок в шее — и всё. Раздался сухой треск. Она рухнула вниз, на стол, с оглушительным грохотом бьющегося фарфора и хрустом собственных костей. Боль в ногах была ослепительной, живой. Она лежала на осколках, захлёбываясь воздухом, который обжигал горло как раскалённый песок. Открыв глаза, Кристи увидела свои руки — исцарапанные, в кровоподтёках, утыканные осколками тарелок. Она упала прямо на посуду. Вокруг неё лежали остатки её несостоявшегося ужина, смешанные с её собственной кровью. С лёгким головокружением, через силу она поднялась. Виски сдавила тисками невыносимая боль, а во рту стоял привкус меди и пыли. Всё тело ныло, напоминая о недавнем падении. Она сползла со стола, её синее платье было перепачкано в засохшей крови и чем-то липким. Пол под босыми ногами ледяной. — Что со мной... Что творится здесь, почему я была там..? — шёпотом выдохнула она, пытаясь собрать в кучу расплывающиеся мысли. — Виноват ли в этом Мор...? — подбросило подсознание. Но времени на раздумья не было. Вокруг была лишь давящая темнота и холод, пробирающий до костей. Где же его обещания оберегать её? Мысль о том, что она вообще ждала от него защиты, вызвала новую волну тошноты. Он не объяснял правил, он лишь демонстрировал их — болью и яростью, когда она пыталась им противоречить. Может, и сейчас она нарушила какое-то негласное табу? Её думки разом пробил смех. Не громкий, но невероятно чёткий, будто звучащий в сантиметре от уха. Он раскатился эхом по каменным коридорам, множась и искажаясь. Кристи инстинктивно нырнула под массивный стол, вжавшись в холодную стену. Она прикрыла своё местоположение длинной скатертью, свисавшей до пола, создав себе импровизированную штору, скрывающую её от прямого взгляда. Сердце колотилось где-то в горле. В зал вошло нечто. Его шаги были странными: лёгкий, почти танцующий перезвон бубенцов и... тяжёлый, скрежещущий звук, будто по полу волочили что-то очень массивное и металлическое. Из темноты доносилось напевание, обрываемое хихиканьем: —Прячьтесь, прячьтесь~ Я найду, лучший мир я покажу~ В новом доме поселю~ И навеки заключу~ Скрежет не менялся. Только голос то приближался, становясь навязчивым шёпотом, то отдалялся, превращаясь в зловещее эхо. Кристи замерла, боясь пошевелиться. Она не видела его, лишь слышала этот душераздирающий дуэт — весёлый перезвон и утробный скрежет, — который медленно приближался к её укрытию. Звуки удалялись, напевая ложную надежду в сердце Кристи. Но вскоре всё замолкло, и желания выходить не возникало — лишь навязчивая, сверлящая мысль о том, что он всё ещё рядом. Внезапно по шее пробежал ледяной воздух. — Я всегда рядом, я буду с тобой~ — тихим, безжизненным шёпотом прозвучало прямо в ухе. Она дёрнулась, обернулась — никого. Пустота. Этого было достаточно. Она уже не раздумывала — она решила бежать. Резко развернувшись, она поползла из-под стола... и застыла в ужасе. Прямо перед ней, прокладывая путь в разрез скатерти, двигалось нечто. Оно плыло на четвереньках, спиной к полу, в жутком, выгнутом мостике. Его голова была запрокинута, и стеклянные глаза смотрели на неё вверх ногами. Из распоротого живота тянулись и волочились по полу не кишки, а чёрные, блестящие ленты, словно потрошённая магнитофонная плёнка. Оно не издавало звуков. Только тихий шелест лент по камню. Девушка вскрикнула и рванулась прочь, выкатываясь из-под стола. Существо молниеносно перевернулось и ринулось за ней, его движения были резкими, угловатыми, как у паука. — Вернись~ Вернись~ — его голос сорвался в пронзительный, нечеловеческий визг. — Мы должны стать целым! Кристи побежала, не чуя под собой ног, почти плача от ужаса. Она не оглядывалась, лишь слышала за спиной этот шелест и быстрые, сухие шлепки босых ступней по камню. Ей удалось оторваться. Сердце колотилось где-то в горле. Заскочив на лестницу, она влетела в первую же полуоткрытую дверь — заброшенную кухню — и, не раздумывая, рванула на себя дверцу самого большого шкафа, чтобы нырнуть внутрь. Дверца подалась, и на неё хлынул поток тёплой, липкой крови, пахнущей медью и старым мясом. А в гуще этого алого потопа, в глубине шкафа, на неё смотрел единственный знакомый стеклянный глаз Клоуна. Его шрамы-улыбка растягивались. Его бледная рука с длинными пальцами молниеносно рванулась из кровавой завесы, целясь в её шею. Кристи отпрянула с диким криком, выскочила обратно в коридор и помчалась прочь, к лестнице, оставляя за собой кровавые следы на полу. А из кухни донёсся влажный хлюпающий звук и довольное, тихое похлопывание — будто кто-то аплодировал в ладоши, обмотанные мокрой плёнкой. Спустившись в уже знакомый этаж, она помчалась по коридорам и набрела на комнату... С синей дверью, из которой она ранее выходила. Не раздумывая, она ворвалась в неё, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной. Адреналин стал отступать, оставляя тело без сил, а разум — без психологической защиты. Глаза слипались от слёз и усталости. Тёплый свет лампы давал призрачное ощущение безопасности. — ДУМАЕШЬ ТЫ В БЕЗОПАСНОСТИ?... Кристи резко открыла глаза. Свет погас. Вокруг была лишь тьма, а впереди, в нескольких шагах, два красных зрачка смотрели на неё из темноты, не приближаясь и не отдаляясь. Она устало заревела, уткнувшись в колени. —Хватит! Хватит! Пожалуйста... Я больше не могу... Холодные, почти ледяные пальцы дотронулись до её рук, разжимая сжатые кулаки. Зрачки всё так же горели вдали, что доказывало — его тело было здесь, рядом, а его «лицо» — всё ещё там, в темноте. Она почувствовала, как в её ладонях что-то зашелестело — знакомый, противный звук обёртки. — Что это?.. — прошептала она, уже зная ответ. — ЕШЬ... ЕШЬ... ЕШЬ.. ЕШЬ! — прошипел злобный, нетерпеливый шёпот прямо у её уха, хотя источник тех красных глаз не сдвинулся с места. В её руках лежали те самые, брошенные ею в зале, жёлтые конфеты. Конфетная обёртка рассыпалась в золотую пыль, едва коснувшись пола. Сладкий, с кислинкой вкус заполнил рот. Мир поплыл, краски взорвались — уродливые и страшные стали яркими и забавными. Жуткий клоун превратился в разноцветного, почти милого спутника. Ей машинально протянули руку — и она, не раздумывая, приняла её, позволив поднять себя. Внутри всё пело и ликовало. Было тепло и безопасно, как в детском сне. Вспышка осознания: она идёт по коридору, держась за руку человекоподобного клоуна. Он корчит рожицы и шепчет дурацкие шутки. Стены, прежде давящие, теперь казались просто декорациями. Даже картины в позолоченных рамах выглядели сносными. Ещё один обрывок памяти: она рисует мелом на стене. Рядом клоун, увлечённо изображая на полу уморительных собачек и невероятно реалистичного слона. Резкий переход. ТЕМНОТА. МРАК. БЕЗНАДЁГА. Сознание вернулось, принося с собой ледяную тоску. Она лежала на холодном каменном полу в полной темноте. Лишь слабые силуэты рисунков, сделанных мелками, угадывались в мраке, очерчивая контуры подвала. Она разглядела на стенах свои наивные узоры: цветы, домик, сердце, пронзённое стрелой. Но взгляд скользнул вниз — и дыхание перехватило. На полу мелом был обведён трафарет её собственного тела, а рядом — детально прорисованная виселица. Под ней — клетки для букв, как в игре «Виселица». Слово из пяти букв было угадано: «АЛИСА». Не хватало последней чёрточки. Последней ошибки. Сердце бешено заколотилось. Она отползла от этого места, поднимаясь на дрожащих ногах. Разум, затуманенный похмельем от наркотика, отказывался работать, накатывала лишь всепоглощающая пустота. Её взгляд уловил на полу красную стрелку, выведенную тем же мелом. Она извивалась, указывая путь к лестнице наверх. Она покинула зловещий подвал, чувствуя себя выжатой и опустошённой. Коридоры замка снова приняли её, но теперь они выглядели иначе: картины на стенах были залиты бутафорской, липкой кровью, а с портретов на неё смотрели искажённые, ненавидящие лица. Она шла, уставившись в пол, боясь встретиться с ними взглядом. Вот он — тот самый зловещий зал. На люстре раскачивалась петля, а в ней — фарфоровая кукла в синем платье, занимавшая её место. Горло сжал знакомый спазм, напоминая о недавнем удушье. Она прошла мимо, почти бегом. Ноги сами понесли её вперёд, пока не привели к очередной двери. Кладовка. Руки, повинуясь древнему инстинкту выживания, сами принялись рыскать по пыльным полкам. И нашли. Небольшой бархатный мешочек. Внутри — кольцо с крупным рубином, тёплым на ощупь и пульсирующим сокровенным светом. И... конфеты. Не жёлтые. Зелёные. Мозг, затуманенный тоской, просигналил: «Спасение». Почти не думая, она сунула одну из них в рот. Наступила абсолютная, беспросветная слепота. Она вскрикнула от ужаса, но сил на панику не было. Съёжившись на холодном полу, она замерла, ощущая, как тьма затягивает её. Единственной мыслью, крутившейся в голове, было отчаянное: «Пусть сейчас придёт даже Мор. Лишь бы не оставлял одну в этой пустоте...» Время потеряло смысл. Но постепенно, будто кто-то регулировал диммер, зрение стало возвращаться. Сперва размытые, потом — чёткие формы полок. Она поднялась, чувствуя непривычную ясность в голове. Тошнотворная эйфория сменилась холодной, трезвой ясностью. Надев кольцо на палец, она вышла из кладовки. Рубин вспыхнул тусклым алым светом, отбрасывая багровые блики на стены. Она была сломлена, но трезва. И Замок вокруг стал выглядеть статично. Акуратными, но резкими движениями ног она шла по более человечным коридорам. Они уже не пугали так, как те, где взгляды с картин впивались в спину. Уверенность рухнула в одно мгновение, разбившись о знакомый скрежет и лязг цепи. Он был близко. Она рванула вперёд, почти не дыша. И тут из темноты впереди выплыл призрачный контур крюка на длинной, мерцающей цепи. Он пролетел с тихим свистом, не задев её — она успела рухнуть на пол. Крюк бесшумно вошёл в каменную кладку, не оставив трещины, будно вонзился в саму реальность. Из противоположного конца коридора выполз он, держа в руке начало той же железной, полупрозрачной цепи. —Мы ещё не закончили, а ты уже wanted покинуть мой мир?.. — его голос прозвучал как скрежет железа по стеклу. Вторая цепь вырвалась из его другой руки, вонзившись в потолок прямо над Кристи. И прежде чем она успела вскочить, его туша рывком поднялась в воздух, молниеносно скользя по цепи к точке закрепления, как паук по паутине. Его ноги лишь слегка задевали пол, а то и вовсе висели в пустоте. Сердце колотилось где-то в горле. Она вскочила и побежала, не оглядываясь, чувствуя за спиной леденящий холод и тот самый тихий шелест, что выдавал его стремительное, нечеловеческое скольжение прямо за ней. Охота началась. Кристи петляла по коридорам, отскакивая от стен, лишь бы не попасть в цепкие, нечеловеческие руки преследователя. Клоун надвигался как охотник, уверенный в своей добыче, но даже в этом водовороте страха она заметила перемены в его поведении. Его движения стали... медленнее, тяжелее. Исчезла та самая жуткая, скользящая легкость. Теперь он бежал, почти как человек, отталкиваясь ногами от каменных плит, а не летел на своих призрачных цепях. Кошмары не рождались на её пути, не было шепота в голове — лишь тяжёлое, прерывистое дыхание где-то сзади. Она рванула в первые открытые двери. Перед ней распахнулась огромная библиотека, пахнущая пылью и старой бумагой. Клоун, не сумев резко остановиться, пронесся мимо, давая ей драгоценные секунды. Не раздумывая, её тело само нырнуло в лабиринт из сваленных в беспорядке книг. Горы фолиантов образовывали почти сплошные стены. Она зарылась в них, накидывая на себя ещё и ещё толстые тома, пытаясь исчезнуть, стать частью этого бумажного хаоса. Кольцо на её пальце вспыхнуло алым светом, будто пытаясь что-то сказать. «Нет, нет, нет!»— мелькнуло в панике, — «Он увидит!» Она прижала ладонь к камню,пытаясь погасить свет. В тот же миг её пронзил короткий, яркий разряд — не боли, а чистой, леденящей ясности. Страх отступил, оставив лишь ледяное, безэмоциональное спокойствие. Она сидела в своей бумажной крепости, не чувствуя ничего, кроме тихого гула в ушах. И в этой звенящей тишине по библиотеке разнеслись тяжёлые, размеренные шаги. —Прячься... — пророкотал его голос, уже без прежней шипящей певучести, а низко и устало. — А если найду — твой кошмар только начнётся. Но Кристи была непробиваема. Ясность, дарованная кольцом, была словно панцирем из льда. Она просто сидела и ждала, следя за движением теней между стеллажами, вычисляя, а не чувствуя. — Где ты?! — проревел знакомый голос, но в нём сквозила не злоба, а удивлённая ярость. Издалека донёсся звук разбитой вазы или статуэтки. Шаги клоуна, тяжёлые и яростные, отдалились в ту сторону, а вскоре и вовсе затихли, растворившись в гулкой тишине библиотеки. — Вы-ходи... — пропело прямо у неё в голове знакомым мурлыкающим тенором, растягивая слово в сладкую, ядовитую нить. «Чеширский Кот!» — мелькнуло озарение в прояснившемся разуме Кристи. Дав себе секунду на раскачку, она выбралась из книжного завала. Над ней в воздухе, словно поплавок, покачивался её неожиданный спаситель. Его ярко-фиолетовая шкура отливала шелком, а знаменитая ухмылка казалась ещё шире в полумраке. — Кошка ушла за молоком~ — промурлыкал он, подмигивая одним из своих золотистых глаз. — Мышке пора выбраться, пока она не поняла, что молоко прокисшее. Не дав ей опомниться, он ленивым движением лапы столкнул с верхней полки тонкую книжицу в потрёпанном переплёте. Та с лёгким шлёпком приземлилась прямо в её руки. На обложке угадывались выцветшие буквы: «Путеводитель». Сердце ёкнуло от надежды. Она лихорадочно перелистала страницы — они были пусты. Совершенно пусты. Лишь пожелтевшая бумага шелестела, словно насмехаясь над её наивностью. «Ты думаешь, всё так просто?» Кот, всё так же вися в воздухе, наблюдал за ней с весёлым безразличия. —У мышки есть возможности... Воспользуется ли она ими? Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но его тело начало таять на глазах, растворяясь в воздухе, как сахар в воде. Последней исчезла улыбка, и от неё донеслось финальное предупреждение: —Прокисшее молоко оказалось не по нраву~ Кошка зла и голодна. Держись, мышка! Наступила тишина. В руках у Кристи была загадочная пустая книга, а в ушах — звенело предупреждение. Игра началась снова. Что значит "возможности"? Что мне делать? — пронеслось в голове, быстро и шумно. Она метнула взгляд вокруг своей баррикады из книг. Мелькнуло воспоминание: мешочек! Его не было в руках. Она нервно зарылась в груду книг, пока не нащупала заветный лоскуток бархата. Снова раздвинув края, она заглянула внутрь. На дне лежали две зеленые обертки. И тут же воздух сдавленно выдохнул. Из глубин библиотеки, расталкивая тишину, повалил густой, черный дым отчаяния. Он стелился по полу, скрывая плиты, и от него соленой железом щипало в носу. Не шаги — а тяжелое, мерзкое шлепанье мокрого мяса о камень, и частый, прерывистый скрежет, будто кто-то точил нож о ребро. Смех? Нет. Это было похоже на удушье ярости. Его обманули. Над ним, вечным шутником, посмелись. И сейчас он шел не просто играть. Он шел ломать. Ломать стеллажи, книги, кости. Искать. И найти. Картина, которая медленно проявлялась в конце прохода между стеллажами, вставала в воображении еще до того, как ее увидеть. И видеть это... нельзя было. Лучше любая тьма, лучше слепота, чем это. Почти не думая, судорожным движением Кристи сунула одну из конфет в рот. Лучше снова ослепнуть, лучше снова застрять в пустоте, чем смотреть на это. Тьма нахлынула мгновенно, поглотив мир. Звуки исчезли первыми — яростный скрежет, шлепки, собственное дыхание. Все сменилось абсолютной, оглушающей тишиной. На этот раз это не было шоком. Это было падением в колодец. Бездонный, беззвучный, лишенный всего. Не было ни страха, ни мыслей — только пустота. Время внутри колодца потеряло смысл. Оно могло тянуться вечность или длиться одно мгновение. Не было ни сердцебиения, чтобы отсчитывать секунды, ни дыхания, чтобы мерить минуты. Только ощущение, что ты — всего лишь точка в бесконечности. Пятнадцать минут? Пятнадцать часов? Она не знала. Она просто была. И из этой бесконечности, как и в прошлый раз, явилась она — ясность. Не эмоция, а состояние. Трезвое, холодное, безразличное. Мысли встали на свои места, перестав метаться. Она снова могла мыслить здраво, как нормальный человек. Зрение вернулось так же внезапно, как и пропало. Она снова могла видеть. Тишина. Давящая, оглушающая ярость, скрежет и шлепки — испарились. Воздух больше не был густым и едким. Он снова стал просто спертым воздухом старой библиотеки. Свет, тусклый и пыльный, больше не искажался. Его не было. Вообще. Давление ушло. Гнетущее чувство, что вот-вот случится что-то непоправимое, рассеялось, оставив после себя лишь легкую дрожь в коленях и звенящую пустоту. Стало... обыденно. Почти нормально. Так не должно было быть. Он только что был здесь, его ярость висела в воздухе тяжелым свинцом. А теперь — тишина. Сердце все еще колотилось, но уже не от животного ужаса, а от странного, непонятного облегчения, смешанного с недоумением. Что-то изменилось. Что-то внутри нее. И это что-то заставило его исчезнуть. Не уйти, а именно исчезнуть, как кошмар на рассвете. Она была спасена. Но почему? И главное — надолго ли? Просидев непонятное количество времени с одним вопросом: стоит ли выходить? Она все-таки выбралась. Осторожно, раздвинув баррикаду из книг, Кристи осмотрелась. Вокруг была просто библиотека. Запыленная, заваленная книгами, но... обычная. Ни черного дыма, ни сгущающегося ужаса. Тишина была теперь не зловещей, а просто тишиной заброшенного места. Она сжала в руке подаренную Котом книгу — Путеводитель. Его обложка была шершавой и холодной. Мешочек с последней зеленой конфетой она, не глядя, сунула под рукав, ощущая бархатную ткань у кожи как тайный, про запас, якорь. Покидая место недавней погони, она снова вышла в коридоры. Они казались теперь обычными, статичными. Никаких взглядов с картин, сочащейся по стенам крови — только потрескавшаяся штукатурка и холодный камень. Ее шаги были быстрыми, но не паническими. Она не бежала, а почти кралась, стараясь слиться с тишиной, каждое чувство настороже. Путь растягивался, минуты сливались в однообразный лабиринт одинаковых переходов, наводя на мысль, что Замок просто водит ее по кругу, чтобы окончательно запутать. Но вот дорога неожиданно оборвалась — упираясь в глухую стену, коридор делал резкий поворот, и в его конце была всего одна-единственная дверь. Ни выбора, ни альтернатив. Кристи замедлила шаг. Рука сама потянулась к холодной металлической ручке. Легкий толчок — и дверь бесшумно подалась внутрь. Перед ней открылась комната, слабо освещенная одинокой лампой под абажуром, стоящей на массивном деревянном столе. Воздух пахнет старыми книгами, воском и чем-то сладковатым, почти лекарственным. Полки, заставленные непонятными механизмами и склянками, тени, которые колышутся у стен... и сгорбленная фигура за столом, что резко обернулась на скрип открывшейся двери. Коридор резко исчез за её спиной — что-то нечеловеческое, невидимое и безжалостное, толкнуло её вперёд. Дверь с глухим стуком захлопнулась, и тишина комнаты уплотнилась, словно поглотив все звуки извне. Под капюшоном его робы не было лица — лишь сгусток непроглядной темноты, холодной и безвоздушной, будто дыра в самое нутро Замка. Но страшнее были руки. Шесть длинных, костлявых конечностей, движущихся с механической точностью: одни перебирали свитки, другие царапали перьями по пергаменту, третьи — лепили что-то из воска. Из той самой темноты послышался голос — не звук, а скорее шелест страниц, складывающихся в слова: — Алиса ноль точка два вошла в комнату Летописца Глифа. Уровень замешательства: повышенный. Уровень страха: средний. Кристи застыла. Он говорил о ней. Как будто она — персонаж в чужом отчёте. Она осторожно отступила к двери, нащупала ручку — та не поддалась, будто вросла в стену. — Алиса ноль точка два предприняла попытку покинуть помещение. Попытка: неудачная. Дверь: заблокирована. Она сжала кулаки, стараясь не поддаваться нарастающей панике. Почему он так говорит? Что значит «ноль точка два»? — Как мне выйти? — голос её дрогнул. — Кто вы? Одна из шести рук резко дернулась, ударив по полке. С лавиной пыли и пергаментов на пол упала книга в потрёпанном переплёте. Голос Летописца изменился, став на мгновение чётким и повелительным: —Читай. И сразу же вернулся к монотонному шепоту: —Алиса ноль точка два получила объект «Книга». Реакция: анализ. Цель: определение дальнейших действий. Книга была огромной, тяжелой, с потрескавшимся кожаном переплетом. Корешок, тускло поблескивая золотым тиснением, гласил: ТОМ 1. ЛЕТОПИСЬ О ГЛИФЕ. Не решаясь больше спрашивать и нарываться на гнев шестирукого существа, Кристи с усилием открыла массивную обложку. Страницы были пусты, на них не было ни букв, ни рисунков. Но едва ее пальцы коснулись пергамента, в ушах возник тихий, беззвучный шепот, проникающий прямиком в сознание. «Глиф был летописцем Злого Короля и служил лишь ему. Он скрупулёзно вёл записи каждой казни, каждой расправы над неугодными. Однажды он описывал сожжение целой деревни — за проступок одного человека, позволившего себе дурно отозваться о короле. Старики, дети, женщины — все должны были быть сожжены заживо...» «...И когда костры уже готовы были вспыхнуть, Глиф впервые поднял голову от свитков и осмелился изречь предостережение: — Нельзя творить такое, Ваше Величество! Выше нас есть суд! Деревня не должна гибнуть за вину одного!» «Король, удивлённый такой дерзости, в ярости всё же повелел казнить лишь виновного, а остальных — отпустить. Глиф сиял, веря, что в его господине проснулась совесть...» «...Но это был миг. Двое стражей грубо схватили самого летописца. Ему выкололи глаза, дабы он не видел больше «высшего суда». Отрубили ноги, дабы не мог более подойти к королю с неуместными речами. И обожгли раны, дабы помнил цену своим словам.» — Вот твоя плата за вмешательство в мою волю и за их души, — произнёс Король. — Теперь ты будешь вести летопись так, как подобает: бездушно и точно.» «Его бросили умирать на пепелище деревни, которую он «спас». Те, кому он подарил жизнь, в ужасе шарахались от него. А один, чью мать он отстоял, ударил его лопатой по голове и столкнул в тлеющие угли костра...» «...Сознание вернулось к нему уже здесь. В этой комнате. В этой темноте. Его глаза, мёртвые и выжженные, внезапно прозрели — но не мир. Они видели лишь действия. Чьи-то тени, шаги, поступки, проступки. Цепочки событий, которые нужно было зафиксировать. Он не знал, сколько времени прошло. Не знал, кто принёс его сюда. Он только знал, что должен писать. Шесть его рук уже двигались сами по себе, выводя ровные строки на бесконечных свитках. Он вёл летопись. Он стал тем, кем должен был стать — бесстрастным, всевидящим оком системы. Он видел всё, что делали другие. И больше — ничего.» Шёпот замолк. В тишине комнаты слышалось лишь мерное скрипение перьев шести рук, безостановочно ведущих свои хроники. Его капюшон был повёрнут в сторону Кристи, но она понимала — эти слепые глаза видят не её, а её действия, её поступки, которые уже ложатся на пергамент очередной строчкой чьего-то приговора. — Озвучь прочитанное... Дай... память... Открой моё забвение... — проскрипел голос из-под капюшона, едва различимый под шорохом пергамента. Кристи, запинаясь, коротко пересказала услышанное. Одна из шести рук медленно подозвала её. Она, затаив дыхание, сделала робкий шаг вперёд. — Путеводитель... Раскрой его для меня... Открой недра своего пути... Она, повинуясь беззвучному повелению, протянула книгу. Одна из его свободных рук отодвинула свиток, другая — вытащила из-под стола зазубренный осколок тусклого стекла, положив его на дерево остриём вверх. Он не смотрел. Не колебался. Шестая рука резко,с размаху, ударила по осколку ладонью. Раздался приглушённый хруст, и острый шип вонзился ему насквозь. Кристи ахнула,отшатнувшись. Но Глиф не издал ни звука. Лишь медленно поднёс пронзённую ладонь над раскрытым Путеводителем. Тёмная, почти чёрная кровь густой струйкой полилась на страницы, не растекаясь, а впитываясь в пергамент, как вода в сухую землю. — ...Теперь... ты будешь видеть... — его шёпот был ровным, будто ничего не произошло. — ...Что вижу... я... Страницы книги почернели, а затем на них проступили новые, пульсирующие строки. И в ушах у Кристи зазвучал шёпот — теперь он был гуще, навязчивее и пах медью. Первая фраза, что прорезала сознание: «...Безжизненная боль играет возле твоего пути...» — Тебе пора... — прошептал Глиф. Кристи моргнула — и очутилась у глухой каменной стены. Двери не было. Лишь холод камня под ладонью. Она открыла Путеводитель. Страницы, прежде пустые, теперь были исписаны строчками. Они ложились сами, будто невидимая рука выводила их чернилами из теней. Стих был неровным, словно шепот в темноте: Пила зелёный ты хрусталь слепой, В тишине глухою и пустой. Но в этой тьме, среди потерь, Родился холодный, ясный зверь. Тот, кто смеётся, любит страх, Бежит от тишины, как от оков. Услышав разум твой — замолк, Исчез, как призрачный обман. Бежала ты меж книжных тел, Где призрак-шут гнаться захотел. Но обманула его ты, Спрятав разум от темноты. Кристи вчитывалась, пытаясь понять намёки. «Холодный, ясный зверь» — это её рассудок? А «тот, кто смеётся» — Клоун? Он боится тишины в её голове? Внезапно внутри черепа зашипело, будто страницы зашелестели сами: — -Сожми... Она сжала книгу в ладонях — и та сморщилась, съёжилась, став с ладонь размером. Кристи быстро сунула её в бархатный мешочек и спрятала в рукав. Тишина. Холод. И стих, что крутился в голове, полный скрытых смыслов. Успела она только развернутся как шепот затризвонил: -несется плененый манией твоей. Приграды проходит,как кучку детей. Бежит он к тебе, кукле своей. Сорвутся слова, в вопросе большом Отчасти прикрыты будут они,чтобы в мозгах не виляли твоих понятья огни. Ты о даре лучше не болтай и колечко то снимай. А иначе будет крах,твой разум падет ницом в прах. В голове всё повисло верх дном, но мысль оставалась ясной, обожжённой стихом-предупреждением. Кристи живо сдернула с пальца рубиновое кольцо и сунула его в бархатный мешочек, который тут же исчез в складках её рукава. И тут же ноги сами понесли её вперёд — не в панике, а с холодной, отточенной решимостью. Желание бежать было сильнее страха, сильнее логики. Она не просто убегала. Она искала — место. Не укрытие. Не щель в стене. Место силы. Точку, где можно было бы встретить его — Пленённого Манией — на своих условиях. Или же — спрятать мешочек с нажитым добром так, чтобы даже он, проходящий сквозь стены, не нашёл его. Чтобы её маленькое, украденное у безумия преимущество осталось при ней. Её шаги отстукивали по каменным плитам чёткий ритм: куда-где-куда-где. Ритм выживания. Ритм игры, в которую она теперь была вынуждена играть. Эти... эти бесконечные коридоры вновь заманили её в ловушку, упёршись в глухую каменную стену. Тупик. Развернуться и побежать назад — значило добровольно броситься навстречу тому, что уже шло за ней по пятам. — Ммяу... Мышка прячет сыр~ — промурлыкал Кот, покачиваясь на воображаемой ветке под потолком. — Прошу тебя, забери мешочек! Это единственные припасы для меня... — выдохнула Кристи, почти не думая, подчиняясь древнему инстинкту — отдать ценное, чтобы спасти жизнь. Фиолетовая лапка лениво протянулась. Не было ни вспышки, ни звука. Бархатный мешочек просто исчез из её рукава и материализовался в ловких кошачьих пальцах. — Хе-хе-хехехе... — его ухмылка растянулась до невозможного, став последним, что осталось от него в воздухе. А затем растворилась и она, оставив после себя лишь лёгкий запах перца и несбыточных обещаний. Где-то впереди, из непроглядной глотки коридора, уже доносились тяжёлые, мерные шаги. Они вдалбливались в камень и в сознание, полные спокойной, хищной уверенности и всепоглощающего голода — не физического, а метафизического голода по её присутствию, по клубку её отчаяния и страха. Тьма коридора расступилась, как гнилой занавес, открывая сцену для главного действующего лица. Шаги смолкли. Из тени, плавно и бесшумно, возник Мор в своём истёршемся мрачном одеянии. Его фарфоровая маска была искажена сладкой, застывшей гримасой нежности, от которой стыла кровь. — Моя прекрасная заблудшая овечка... — его голос был похож на скрип несмазанных петель. — Я так долго тебя искал. Где же ты пропадала? Я весь изошёлся в беспокойстве. Слова, словно ржавые зазубренные гвозди, вонзались ей в душу. Он её искал? Не он ли загнал её в этот кошмар? Или это была очередная уловка Замка, призванная сломить её? Пространство дрогнуло, и он оказался вплотную к ней, его пальцы легли на её талию с отвратительной, владетельной нежностью, заставляя кожу ползти мурашками. — Ты, наверное, измучена до предела... Бедная моя Алиса.. Давай я отведу тебя отдохнуть. Не ожидая и не требую ответа, он взял её под руку с показной галантностью и повёл по лабиринту коридоров, не переставая бормотать мягким, ядовитым шёпотом о своём мнимом беспокойстве и о том, как он ждал этой встречи. Через несколько минут они замерли перед дверью. Той самой, душераздирающе синей дверью, с перекошенным бантом и свежими, глубокими, отчётливыми следами когтей, будто кто-то яростно пытался вырваться изнутри. Мор лишь молча поправил бант с трогательной заботливостью, и дверь бесшумно отворилась. Комната изменилась: коробки от подарков исчезли, стол и кровать поменялись местами, нарушая привычную схему безопасности. А в углу, которого раньше не было, стоял массивный книжный шкаф, доверху набитый старыми кожаными томами. Лёгкий, но неумолимый толчок в спину — и дверь захлопнулась за её спиной, отрезая путь к отступлению. Его голос прозвучал с другой стороны, сладкий и полный скрытой угрозы: — Желаю самой сладкой тебе ночи, дорогая моя Алиса. Выспись как следует. Завтра нас ждёт новый день. Кристи, измученная до предела, молча рухнула на холодную кровать, скукожившись калачиком и прикрыв глаза. Сон накатил сам собой, затуманивая мысли; в нем проступали лишь обрывки пережитого кошмара: ухмыляющийся Кот, безликий Клоун, пронизывающий холод взгляда Мора... Бесконечный бег по коридорам, и картины — эти бездушные картины, чьи глаза сверлили ей спину. Беспространственные сны медленно растаяли, распадаясь на атомы. Сознание спящей начало будить монотонное, навязчивое тиканье. Кукушка в настенных часах прокричала свою весть о наступлении полночи пронзительным, искусственным голосом, который врезался в тишину, словно нож. Тело, нехотя повинуясь, поднялось. Комната вновь погрузилась в гробовую тишину, лишь приторно-сладкий запах духов висел в воздухе, густой и удушливый. Из дальнего угла донеслось мурлыканье, низкое, вибрационное, словно исходящее от самой тени. — Ммяяуу... Мышка не хочет забрать свой мешочек? — послышался голос, медленный и полный ленивого любопытства. Девушка резко повернулась к источнику звука. Кота не было — лишь его широкая, неестественная улыбка парила в воздухе, а по сторонам от неё качались, словно маятники, два огромных желтых глаза, движущихся в такт тиканью часов. — Очень хочу... Ты можешь отдать?.. — голос Кристи дрогнул. Зрачки-маятники резко остановились и уставились на неё. Это было до жути неприятно. Кот, казалось, только этого и ждал. Его голос зазвучал сладко и ядовито: —Могу-могу... Но всему есть своя цена, мышка. Взамен я возьму ту самую свечу... с такими интересными словами. Его блуждающие глаза указали на подарок Мора, забытый на столе. Кристи всплеснула руками: —Ты не говорил, что я должна что-то отдать! Это нечестно! Улыбка в темноте стала ещё шире и тоньше, превратившись в почти что серп луны, полный довольного ожидания. —Каждый отдает что-то ради своего счастья, дорогая. Это основа мироздания, мяу. Я могу оставить твои побрякушки у себя... пока не найдешь что-нибудь по-настоящему ценное для обмена, — промурлыкал он с издевательской нежностью. Без лишних слов, движимая отчаянием, Кристи схватила свечу и сунула её в направлении улыбки. —Забирай! Только отдай мешочек, пожалуйста! Свеча исчезла. Из широкой улыбки на пол с легким шуршанием выпал бархатный мешочек. Кристи дрожащими руками развязала его и заглянула внутрь. Он был абсолютно пуст. С чувством жгучего обмана и обиды она подняла взгляд на парящую ухмылку. Где... где предметы?.. — голос Кристи дрогнул, став беззащитным и тонким, как паутина. Улыбка Кота растянулась в узкий, ядовитый полумесяц, парящий в темноте. —Какие? — его голос прозвучал как сладкий яд, в котором тонула любая надежда. Кристи вскрикнула, и этот крик был поломанным и отчаянным: —Ты знаешь какие! Верни их мне! Это не вежливо — забирать чужие вещи и не отдавать! Улыбка Кота не дрогнула. Она стала лишь ещё более отстранённой и всеведущей. —Я всего лишь исполнил твою просьбу дословно. — в его тоне сквозила притворная, леденящая учтивость. — Разве не этого требует вежливость? Кристи, почувствовав, как её воля рассыпается в прах, прошептала, обращаясь уже не к улыбке, а к самой пустоте: —Что ты хочешь за остальное?.. — За одну зеленую блестяшку которая была внутри... я дам тебе листок из Путеводителя, мяу, — мурлыканье стало заговорщицким. — Очень полезная вещица. Что оставалось делать? Она кивнула. Кот будто выдохнул из небытия пожелтевший, исписанный письменами клочок бумаги, который упал ей в ладони. — Зачем она мне?.. —Поймешь, мяу. А пока мышка ищет сыр для Кота, он подержит её блестяшки у себя. Его улыбка начала растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь медленно тающий в темноте след и тихое, насмешливое: —Мяу... Девушка была разбита и опустошена в один миг. Её не просто ограбили — у неё выманили и вытрясли из души последние крупицы надежды, заставив выкупать собственные, уже оплаченные отчаянием, вещи. Доверять Коту было не ошибкой. Это было самоубийством. Она сунула смятый листок в бархатный мешочек и припрятала его на груди, под одеждой. Пустота внутри была тяжелее любого груза. Слёзы, горькие и бессильные, подступали к горлу, но она сжала зубы и, не в силах оставаться в этой клетке с призраком ухмылки, вышла в коридор. Она брела, не разбирая пути, позволяя ногам нести себя куда попало. Стены, казалось, сжимались, впитывая её отчаяние. Вскоре путь преградила дверь. Не та, что была всегда. Она появилась — наглая, навязчивая, вызвавшаяся сама, будто поджидавшая её. Кристи толкнула её, и створки бесшумно поползли в стороны, открыв... То самое место.Исток её кошмара. Леденящий камень пола, алая, как запёкшаяся кровь, дорожка. Тот же воздух, густой от пыли и несбывшихся обещаний. Только теперь здесь было холоднее. Холод, что пробирал до костей, шепча первобытным, животным ужасом: «УБЕГАЙ. ПОКА НЕ ПОЗДНО.» Но отступать было некуда. Кристи шагнула внутрь. Лаконичным шагом она продвинулась вперёд. Каждый удар каблука о камень отдавался оглушительным эхом в абсолютной тишине, будто она шла по барабанной шкуре мёртвого великана. Лишь этот звук покрывал гробовую немоту Замка. Шаг. Она скользнула взглядом вдоль правой стены — шпалеры, тёмные, с выцветшими узорами. Шаг.Левый бок — ряд арок, уходящих в непроглядную тьму. Шаг за шагом давал ей осмотреть помещение,так как в первый раз страх ослепил её. В помещении не было ни одного окна. Свет лился прямиком из люстр с сотнями свечей, свисавших с невидимого в темноте потолка. Восковые свечи горели неестественно ярко и ровно, будто вместо огня в них были заключены маленькие пойманные фонари. И сколько Кристи ни вглядывалась, она не видела, чтобы они подрагивали, оплывали или тухли. Они просто горели. Вечно. Это было одновременно прекрасно и невыносимо жутко. Именно тогда, в этой идеальной, застывшей тишине, воздух сгустился, наполнившись знакомым, леденящим присутствием. Оно исходило не из одной точки, а из самой атмосферы, из каждого мерцающего пламени свечи. — Как приятно видеть тебя здесь вновь... — прозвучал его голос. Он был тихим, бархатным, словно шёл из самой глубины её сознания. — Эта комната хранит нашу первую встречу. Наш... общий исток. Я оставил всё как есть. Для тебя. Всегда для тебя. В его словах не было упрёка. Лишь призрачная нота надежды, за которой скрывалась бездна тоски. — Я видел, как ты изучаешь свет. Он прекрасен, не правда ли? — продолжил он, и сотни пламен в люстрах вспыхнули чуть ярче, заливая зал почти ослепительным сиянием. — Он никогда не гаснет. Как и моя забота. Всё, что ты видишь вокруг — лишь малая часть того, что я готов отдать. Чтобы ты была счастлива. Чтобы ты... наконец, почувствовала себя как дома.