Подземелье и Наруто

Спускаясь в сокровенные недра родового поместья, наследник клана Узумаки шел мерным, неотвратимым шагом. Его шелковая ряса, расшитая призрачными золотыми нитями, развевалась подобно багровому знамени, а на спине алел герб рода — спираль, символ бесконечного вращения судьбы и чакры. С каждым шагом открывалось величественное сооружение, веками скрытое от чужих глаз. Гигантские червонные колонны, пульсирующие от покрывающих их темных иероглифов, подпирали своды, словно древние стражи, застывшие в молчаливом ожидании. Их мерцающий ритм отбрасывал на стены тревожные тени. По кроваво-золотому ковру, ведущему к центру зала, он шел к круглому алтарю из черного обсидиана, где в неподвижной медитации сидели шестеро в традиционных кимоно и безликих масках из слоновой кости. Они ждали. Только его. Паренек лет шестнадцати, но с взглядом, повидавшим больше, чем иные старцы, не сбавлял шага. Его фиолетовые глаза, сияющие неестественным внутренним светом, были непоколебимо устремлены на алтарь. В них читалась не юношеская бравада, но холодная, обжигающая решимость. Внезапно его путь преградила суетливая тень. Возле него, запыхавшись, возник маленький, тщедушный мужчинка с комично длинными усами и в скромном сером кимоно советника. — Молодой господин, умоляю, внемлите голосу разума! — его шепот был полон отчаяния, а слова звучали заученно и безнадежно, будто он повторял их в сотый раз. В унисон мольбе он склонился в почтительном, но отчаянном поклоне, почти касаясь лбом холодного камня. Наруто замер. Медленно, очень медленно он повернул к нему голову. По его вискам заплясали гневные жилы, а благородные черты лица исказила внезапная, дикая гримаса ярости. Весь его вид, еще мгновение назад бывший воплощением достоинства, теперь источал первобытную угрозу. Он с силой, с непередаваемым презрением, наступил на лысину преклонившегося советника подошвой своего сандалия. — ТУТ Я РЕШАЮ! — его крик, оглушительный и звериный, разорвал торжественную тишину зала. — Пока мой папаша в Конохагакуре но Сато, Я ТУТ ЗАКОН! — добавил он, усиливая давление ногой на затылок приникшего мужчины, чье тело сжалось от бессилия и страха. Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Даже пульсация иероглифов на колоннах на мгновение затихла, будто затаив дыхание. — Наруто. Тихий, но в то же время леденящий душу голос, словно доносящийся из самых глубин, прозвул сзади парня. Он не был громким, но он прорезал воздух точнее, чем кунаи, и заставил содрогнуться саму атмосферу. Сотни мурашек побежали по спине юного Узумаки. Это был не страх, а древний, инстинктивный трепет перед носителем истинной, неоспоримой власти. — Деда? — голос Наруто, еще секунду назад гремевший яростью, внезапно сдулся и стал почти вопросительным шёпотом. Он медленно обернулся. За ним, сливаясь с тенями, стоял старейшина. Его длинная, как огненный водопад, борода была тщательно уложена, а привычная улыбка мудреца слетела с его лица, уступив место спокойной, нечитаемой серьезности. Он по привычке погладил свою бороду и слегка приоткрыл свои мудрые красные глаза, в которых плескалась целая вечность. Его проницательный взгляд скользнул по колоннам, на которых были аккуратно выведены сложнейшие иероглифы. Он довольно хмыкнул про себя — он понял, что символы нанес рукой Наруто. Работа была безупречной, идеальной. Так мог сделать только он сам... или его гениальный, не в меру дерзкий внук. Старик сделал шаг вперед. Его кимоно не шелохнулось. — Не наглей, щенок! — произнес он, и в его тихом голосе прозвучала сталь, заставившая Наруто инстинктивно выпрямиться и убрать ногу с советника. — Но отговаривать тебя не буду. Все... или ничего. — И тут углы его губ дрогнули, а в алых глазах вспыхнул знакомый Наруто огонь азарта и одобрения. — Делай. Он прошел мимо внука, его плечо едва коснулось плеча юноши, и это было словно передача эстафеты. — Так чего же ты ждешь, Наруто-доно? — старейшина обернулся к алтарю, и шесть замаскированных фигур синхронно склонились в глубоком, почтительном поклоне. — Начинай. Покажи нам, на что действительно способен наследник Узумаки. Долго уговаривать парня не пришлось. Словно ждал лишь этого молчаливого разрешения, он быстрым, решительным шагом направился к алтарю, срывая с себя по дороге богатое кимоно клана Узумаки. Алый шелк, словно окровавленное знамя, упал ему под ноги, но он даже не взглянул на него. Его фиолетовые глаза, горящие холодным огнем, бегло скользнули по шести безликим маскам, по пульсирующим колоннам, мысленно сверяя каждый иероглиф, каждый символ с чертежами в своей памяти. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой ухмылке — все было идеально. Даже лучше. Он запрыгнул на холодную поверхность обсидианового алтаря и медленно, почти ритуально, лег на спину. Камень был ледяным, но его кожа ответила лишь легкой дрожью предвкушения, а не страха. Шесть фигур в масках синхронно склонились над ним. В их руках возникли длинные, тонкие иглы, отливавшие тусклым металлическим блеском. Их кончики были пропитаны странной, густой черной краской, которая, казалось, поглощала сам свет, сочась магической силой и древней тайной. В воздухе повисло напряжение, густое и тягучее, как смола. И в эту тишину врезался холодный, властный голос Наруто. Его рука молнией взметнулась вверх, с силой впиваясь пальцами в белоснежный рукав кимоно ближайшего мастера. — Не смейте допустить ни малейшей погрешности, — прошипел он, и в его глазах вспыхнул недетский, первобытный ужас, смешанный с непоколебимой волей. — Ни единой ошибки. Маска склонилась в почти незаметном кивке — знак полного понимания и принятия ответственности. Рука Наруто разжалась. Он снова откинул голову на камень, закрыл глаза, сделав глубокий вдох. В это время мастера, движимые единым ритмом, в точной, выверенной веками последовательности начали свою работу. Их руки, обтянутые белыми перчатками, двигались с гипнотической синхронностью. Тонкие иглы, пропитанные чернильной тьмой, вонзались в кожу, оставляя на ней замысловатые узоры. Каждый штрих, каждый завиток не существовал сам по себе — они были взаимосвязаны, сплетаясь в единую, сложнейшую паутину, великий барьерный код, что должен был навсегда срастись с плотью и духом будущего главы клана. Воздух звенел от сконцентрированной энергии, гудел низким, едва слышным навязчивым гудением. Свет от пульсирующих колонн мерцал на блестящих масках склонившихся мастеров, превращая их в бездушные инструменты высшей воли. Процесс с бесстрастной точностью контролировал старейшина. Он замер у изголовья алтаря, превратившись в статую из плоти и бороды. Безшумно и буквально не дыша, он наблюдал, как мастера творят свое дело. Его алые глаза, сузившиеся до щелочек, не пропускали ни одного движения, ни малейшего колебания иглы, сверяя каждый удар с древним знанием, хранящимся в его памяти. Парнишка старался не двигаться. Мускулы на его теле напряглись до каменной твердости, суставы побелели от сжатых кулаков. Но адская, обжигающая боль была сильнее его железной воли. Она не была просто физической; она прожигала самые основы его существа, выжигая в нем мальчика и куюя нечто новое. Он не кричал. Вместо этого его грудь медленно и тяжело вздымалась, каждый вдох был хриплым, свистящим стоном, вырывающимся меж стиснутых зубов. Каждый выдох — облачком пара в ледяном воздухе подземелья. На лбу и по всему телу выступили капли пота, немедленно впитываемые ненасытной черной краской, которая, казалось, жила собственной жизнью, впиваясь в его плоть с ненасытным шипением. Но его фиолетовые глаза, полные слез от боли, были широко открыты и упрямо смотрели в темноту сводов, полные немой решимости. Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, ритм пульсации в зале изменился. Колонны, доселе поглощавшие свет, медленно начали напитываться густой, почти жидкой голубой чакрой. Их мерцание сменилось ровным, мощным свечением, будто внутри них бились гигантские сердца из чистой энергии. Сам алтарь издал низкий, нарастающий гул, от которого зазубрились зубы и задрожала каменная пыль на полу. Воздух вокруг каменного ложа заколебался, стал вязким и плотным — время вокруг него и правда замедлилось. Движения мастеров превратились в плавный, почти завораживающий танец в замедленной съемке, каждый их жест был отточен и бесконечно точен. И вот... последний штрих. Игла оторвалась от кожи, завершив сложнейший узор. Все замерло. Абсолютная, звенящая тишина, натянутая как тетива. Казалось, сама вселенная затаила дыхание в ожидании результата. И в этот миг тишину разорвало. Энергия, копившаяся в колоннах и в самом теле Наруто, вспыхнула с ужасающей, неукротимой силой. Не сдерживаемый более барьерами, ослепительно-голубой смерч чакры с ревом нахлынул на паренька, вырвался через него, впитав в себя всю боль, всю ярость, всю его непокорную волю. Тело Наруто в момент исчезло, поглощенное этим чистым, всесокрушающим светом. А затем... ВЗРЫВ. Ослепительная волна энергии, немая, но от того еще более устрашающая, рванула от алтаря во все стороны. Она сметала все на своем пути, окутывая зал, мастеров, старейшину — все — в оглушительную, всепоглощающую мощь. Каменные плиты пола вздыбились, пульсирующие колонны на мгновение погасли, а затем треснули, не выдержав напора. Безликие маски мастеров осветились изнутри слепящей голубизной, прежде чем их отбросило, как щепки, в окружающую тьму. Свет факела, треща и потрескивая, отбрасывал нервные, пляшущие тени на стены старых, сырых коридоров подземелья. Воздух был спертым и пахлом плесенью, пылью и вековой тайной. Впереди небольшой группы шла девушка-паладин с внушительным, мощным телосложением. Ее тяжелая кираса, испещренная зазубринами от старых сражений, глухо позванивала при каждом шаге, нарушая гнетущую тишину. На ее белокурых волосах, собранных в практичный пучок, красовался простой медный обод — символ ее ранга в гильдии искателей приключений. Холодные голубые глаза, привыкшие к опасности, внимательно изучали непроглядную темноту впереди, куда свет факела бессильно проглатывался мраком. Еще один тяжелый шаг, и снова звон доспехов, гулко отдающийся под низкими сводами. Внезапно ее обогнал маленький, юркий мужчинка-гном. Его густая, ухоженная борода была заплетена в несколько аккуратных косичек. Он мягко, ободряюще улыбнулся девушке, его глаза, цвета летнего неба, лучились энергией и дружелюбием, странно контрастируя с мрачным окружением. Он был одет в практичную кожаную куртку, из-под которой выглядывала синяя рубашка из прочной ткани, в обыкновенные мешковатые штаны серого цвета и огромный, набитый до отказа походный рюкзак коричневого цвета. — Мила... Все хорошо, можно спокойно идти дальше, — его голос был низким и немного хриплым, но полным уверенности. Шмыгнув своим большим, выразительным носом, он сделал шаг назад, уступая ей место авангарда, но оставаясь рядом. — Гном говорит правду, хоть он и мал, но глаза у него, по крайней мере, острее, чем у некоторых дылд, — высокомерным, мелодичным голосом, словно звенящим колокольчиком, произнесла эльфийка. Она шла сзади, ее аристократические черты лица были полны надменного спокойствия. Серебряные волосы, сиявшие в свете факела, были искусно заплетены в две тонкие изящные косы. Длинные уши слегка подрагивали, улавливая малейшие звуки. В ее тонких, ухоженных руках она небрежно держала изящный посох с матовым серым камнем, с тусклым светом, на вершине. Одета она была в дорогую зеленую мантию, вышитую серебряными нитями, которая странно выглядела в этом грязном подземелье. — Я благодарна тебе, и совершенно не обижаюсь на твои слова, ведь у меня большое сердце, — с искренним, воодушевляющим энтузиазмом ответила Мила, даже не обернувшись на язвительное замечание. — Ага... и не только сердце у тебя большое, — буркнула себе под нос эльфийка, язвительно кривя губы и прижимая свой посох чуть ближе к груди, словно защищаясь от такой вопиющей простодушности. Внезапно воздух содрогнулся. Мощный, невидимый сгусток чистой энергии прошелся по подземелью, заставив вибрировать камни под ногами и вызвав рябь на поверхности лужицы вдалеке. Факел Милы на мгновение погас и снова вспыхнул. Все члены группы мгновенно насторожились, инстинктивно принимая боевую стойку. Руки потянулись к оружию. Из-за поворота впереди, глухо отражаясь от каменных стен, донеслись звуки яростной схватки: лязг металла, сдавленные крики, глухие удары и непонятный, шипящий скрежет. — М-может, пойдем обратно? Я бы пошел, — со сдавленным всхлипом предложил гном, сглотнув комок в горле. Его бодрая энергия куда-то испарилась. — Мой долг как паладина — вмешаться в эту неразбериху! Чувствую, что кто-то в беде! — Голос Милы не дрогнул. С этими словами она уверенными и быстрыми шагами ринулась вперед, выхватывая из ножен огромный, сияющий в свете факела меч. За ней, с театральным вздохом, словно отправляясь на скучнейшее мероприятие, пошла эльфийка, уже бормоча заклинание для подготовки щита. — Да ладно... Ладно, иду я! — уже отчаянно пробурчал себе под нос гном-изобретатель, лихорадочно натягивая тетиву своего многоствольного арбалета. — Но если нас всех убьют, я вам на том свете устрою такую взбучку... Первая повернула за угол Мила и тут же остановилась, словно врезавшись в невидимую стену. За ней, налетев на ее неподвижную спину, подоспела эльфийка-магичка. Потом, отчаянно шмыгая носом, к ним присоединился и гном. Все трое опешили, увидев открывшуюся картину. В центре Зала, залитой тусклым светом умирающих светлячков-грибов, стоял парень лет шестнадцати. Он был совершенно гол. По его спине и рукам струились струйки алой крови, смешиваясь с потом и черной мазкой — свежие, сложнейшие татуировки, казалось, еще дымились на его коже, пульсируя зловещим багровым светом. Он стоял спиной к ним, дыша тяжело и прерывисто, будто зверь, загнанный в угол. Прямо перед ним, пятясь в ужасе, мелкий гоблин трясся всем телом, его выпученные желтые глаза были полены животного страха. Он что-то лопотал на своем скрипучем наречии, умоляя о пощаде. Парень с огненно-красными волосами, заплетенными в низкий конский хвост, не проявил ни капли жалости. Молниеносным, почти невидимым движением он нанес удар ногой. Раздался тошнотворный, влажный хруст. Череп гоблина раздробился, как спелый плод, и зеленная кровь, смешанная со слизью и осколками кости, веером разлетелась по стенам комнаты. Только тогда он медленно обвел взглядом комнату, и группа увидела все. Четырнадцать тел гоблинов были разбросаны по каменному полу. Они не просто были убиты. Они были уничтожены. Разорваны, искалечены, размазаны по камню с ужасающей, хирургической жестокостью. Его взгляд, дикий, пустой и полный нечеловеческой ярости, наконец упал на троичу у входа. В его фиолетовых глазах не было ни капли узнавания, лишь холодная, бездонная угроза. Он медленно повернулся к ним, приняв боевую стойку, окровавленные кулаки сжались. Воздух вокруг него снова затрепетал от сконцентрированной энергии. Гном тихо простонал, эльфийка замерла с полушепотом заклинания на устах, а Мила, стиснув меч, сделала шаг вперед, но не для атаки, а чтобы прикрыть своих спутников. — Стоять! — скомандовала она, но в ее голосе слышалась неуверенность. Парень не слушал их. Казалось, он вообще не слышит ничего, кроме звона в собственных ушах и зова ярости в крови. Он медленно, с мертвенной решимостью, сделал шаг в сторону группы, его окровавленное тело напряглось для нового рывка. Но именно в этот момент адреналин, подпитывавший его, иссяк. Силы стремительно покидали его израненное тело. Он попытался собрать всю свою волю в кулак, мышцы на ногах дрогнули от нечеловеческого усилия... но их хватило лишь на то, чтобы сделать еще один, шаткий шаг. Его взгляд помутился, дикая ярость в фиолетовых глазах сменилась пустым недоумением, а затем и вовсе потухла. Он пошатнулся и рухнул на колени, а потом и вовсе без сознания повалился на холодный камень, в лужу чужой и собственной крови. Гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела, повисла в воздухе. — Фу-у-ух... Я уже думал, что все... — нервно, на одном выдохе, выдохнул гном, опуская арбалет. Его колени заметно подрагивали. — Концы точно свели бы. И даже не спросили бы имя для надгробия. "Здесь лежат трое идиотов, размазанные по стенке каким-то голым исчадием ада". Красиво, да? Эльфийка, все еще бледная, с нескрываемым отвращением отряхала с мантии брызги зеленой слизи. — Твоя болтовня, гном, куда страшнее этого зрелища, — процедила она, но сама невольно облегченно вздохнула, разжимая пальцы на посохе. Мила уже стояла на коленях рядом с бесчувственным телом парня. Она осторожно приложила пальцы к его шее, ища пульс. — Он жив, — объявила она, и в ее голосе вновь зазвучали привычные ноты решимости. — Истекает кровью, но жив. Нам нужно помочь ему.