Чернильное пятно

Чашка была похожа на цветок, если смотреть сверху, или на ракушку — если сбоку. Она была из почти прозрачного фарфора, с тонким зеленым цветочным узором на стенках и плотным зелёным же ободком. Чай в ней будто светился изнутри. — Это Шелли, — проскрипел Кричер. — Эм? Кричер совсем спятил, по имени посуду звать, подумал Гарри, но вслух добавил вежливо: — О чем ты? — Это фарфор Шелли, хозяин. Уж нет больше того сервиза, только и осталось, что чашка, да два блюдца, да молочник. Гарри вздохнул. В словах Кричера он чувствовал подвох — он не верил, что Блэки были так бедны, чтобы иметь всего один приличный сервиз, или так слабы в магии, чтобы его не сохранить его в целости. — Хозяйка никогда не чинила фарфор, — разбавил его сомнения Кричер. — Не принято клеить, кто увидит — решит, что Блэки недостаточно богаты, над посудой трясутся как последние магглы. Кричер берег посуду, шторы берег… И те, которые в гостиной, синие, и в гостевой спальне, зеленые, бархатные… Он принялся перечислять спасенные бесчисленные сокровища, Гарри почти сразу перестал его слушать и еще раз посмотрел на чашку. Она была не в его вкусе, честно, хотя очень красивая. Тетя Петуния, наверное, отдала бы за нее всех своих фарфоровых слоников и медный таз для варенья. — Спрячь ее, Кричер. Не приноси. У нас что, нет больше другой посуды? Так я трансфигурирую что-нибудь. Гарри хотел чая, но не хотел брать чашку в руки. Пальцы казались какими-то толстыми и грязными, ногти — неровно остриженными, и вообще он не подходил этой чашке. Никак не подходил. Он не очень-то подходил и самому дому Блэков. — Хозяин Регулус любил Шелли. Верный Кричер сберёг ее. Теперь Шелли принадлежит хозяину Гарри, — нудно проскрипел самый главный аргумент Кричер, и Гарри не сдержал стона. После того, как Кричер получил медальон Регулуса, он ходил за Гарри по пятам, бесконечно ворчал, поправлял, воспитывал, но самыми худшими оставались две вещи: Кричер нудел, даже стоя под дверью туалета, а еще пытался всучить Гарри семейные сокровища Блэков, ну или то, что ими считал. Гарри по очереди отбился от ночной рубашки Ориона, засохшей помады Вальбурги и подтяжек Альфарда. Вещей Сириуса Кричер не предлагал никогда. Жаль, Гарри согласился бы даже на расческу. — Тогда добавь молока и принеси кусок пирога с патокой, — смиренно вздохнул Гарри. Чашка Регулуса — так чашка Регулуса, лишь бы не очередные штаны дальней родни. Впрочем, любимая книга Регулуса, торжественно врученная Кричером в первый же вечер, была не так уж плоха. Конечно, момент для вручения он выбрал не самый подходящий — Гарри вытирал голову после душа, и обложку пришлось брать мокрыми руками. Перед Кричером и почему-то Регулусом было стыдно. Книга, к слову, оказалась длинной магической сагой — с подробным описанием десятка членов одной семьи, их браков, потерь, надежд, взаимных обид и предательств, даже убийств и тут и там разбросанных намеков на инцест. Гарри считал, что это роман про Блэков, пусть и герои носили совсем другую фамилию. — Магическая сага о Форсайтах, — вынесла свой вердикт Гермиона, пролистав с десяток страниц. — Любопытно, но я такое не люблю. А Гарри нравилась книга и понравилась чашка. Наверное, ему бы понравился и Регулус. Оставалось надеяться, что у Кричера не припрятаны его любимые носки. Гарри засмеялся и наконец уверенно взял в руки чашку. Он был уже на третьей главе восьмой части: Сесили отказала Бенедикту, Криспин был этим недоволен, а Амброуз плел свои интриги, пытаясь узнать, кому завещаны дневники Ровены. Гарри погрузился в историю, отхлебывая чай, не замечая, как Кричер подливает ему еще и еще.   *** Регулус разложил на столе книги и пергамент для заметок, обновил чернила в чернильнице и очинил перо. Он любил последнюю августовскую неделю, когда уже сделаны все покупки для Хогвартса, а суета последних сборов впереди. Кричер поставил перед ним чай в обычной бело-зеленой чашке. — Пирог с патокой подать? — Кричер смотрел на Регулуса с привычным обожанием. — Хозяйка будет недовольна, время накрывать ужин, но если хозяин Регулус скажет, верный Кричер принесет. — Не надо. Иди, не стоит давать матушке лишний повод для переживаний, — добавил он вполголоса, когда Кричер уже исчез с тихим хлопком. Сидеть за столом на самом деле было не зачем. Домашние задания на лето давно сделаны, перепроверены трижды. С друзьями виделись только что на Косой аллее, новостей не накопилось. Регулус посмотрел на свежее колдофото на краю стола — снимок команды по квиддичу после последней, победной игры. Они разгромили Гриффиндор, а он поймал снитч. И без Поттера, который выпустился в прошлом году — что ж, надо отдать ему должное, отличный был охотник, — Гриффиндор ничего не сумел сделать. Как и всегда, когда Регулус вспоминал о Поттере — или просто о Гриффиндоре — он перескакивал на мысли о Сириусе. Они не разговаривали весь последний год, не виделись толком — почти два. Летом мать прозудела Регулусу все уши жалобами на никчемность старшего сына. Однажды вечером, после скромного приема, на котором был и Темный Лорд, она наконец позвала Регулуса к гобелену и выжгла Сириуса, оставив на месте его портрета горелое пятно. После того, как она убрала палочку, запахло почему-то псиной, паленой собачьей шерстью, и Кричер — без приказа, невиданное дело — открыл окно нараспашку прямо в маггловский Лондон.Там шумела улица, совсем как в Хогсмиде: повозки, торговцы, дети. Мать взвизгнула и кинула в Кричера вазу. Она всегда делала вид, что за бархатными тяжелыми, вечно закрытыми шторами нет города, нет магглов, нет жизни, что их дом стоит не на довольно оживленной маггловской площади, а, по крайней мере, посреди пустыни. В своей спальне Регулус всегда держал окна открытыми из чувства протеста. Он был послушным сыном, настоящим Блэком, надеждой семьи, но сопротивлялся этому давлению исподволь, в мелочах. Регулус посмотрел еще раз на колдофото, на угрюмого себя в первом ряду и вдруг, притянув к себе пергамент, написал: Здравствуй, Сириус. Он отпил чай, потянулся. За окном зарядил мелкий августовский дождь, такой, когда не знаешь, стоит ли открывать зонт или обойдется и не промокнешь. Регулус ещё минуту спорил с собой — продолжать или нет, сжечь или… Слова полились сами собой. Я скучаю по тебе. Матушка всем недовольна. Она выжгла тебя с гобелена. Она сходит с ума. Отец не выходит из кабинета, и кажется, пьет. Каждый вечер у нас гости, одни и те же лица: Лестрейнджи, Малфои, Кэрроу, впрочем, ты наверняка сам можешь составить список. Иногда приходит Он. Занимает зелёную гостиную и принимает гостей с визитом по одному, словно это его дом и его гостиная. Матушка гордится и сама подаёт им напитки. Она целует Ему руку, представляешь? Регулус не написал, что тоже целовал Ему руку и край мантии, и что стоял на коленях, когда принимал метку. Не то чтобы он не хотел, нет, сначала не было никаких сомнений. Он верил, что так будет правильно. Потом добавилось давление матери. Потом слова отца, что-то о молодости и ее ошибках, и Регулусу захотелось принять метку вопреки, в доказательство своей уверенности. Он запутался. С меткой на предплечье жизнь не стала яснее, наоборот, в ней появились тени, боль и сомнения. Мне надо было сказать тебе обо всем сразу, посоветоваться с тобой. Ты никогда не врал. Почему Гриффиндор, Сириус? Почему я не такой храбрый как ты. Почему я не могу уйти как ты. Регулус писал и писал, едва успеваю окунать перо в чернила. Его легкое настроение, с которым он садился за стол, давно испарилось. Он выплескивал на пергамент страхи и панику; пытался описать напряжение, царившее дома, нервного отца, каких-то мутных посетителей, которых никто и не думал ему представлять. Он писал о фантомной боли в руке, о том, как Он перестал восхищать и начал пугать. О матери он больше не упоминал. — Прошу прощения за беспокойство, хозяин. Ужин накрыт, госпожа спускается в столовую, — когда появился Кричер, Регулус не услышал. … я много читаю. Ищу истоки Его могущества, Его власти надо всеми нами. Быть Блэком — быть выше всех, но Он выше Блэков. Глаза у него красные. Отец обмолвился, что так было не всегда. Если что-то найду… — Хозяин, госпожа будет сердиться, — жалобно протянул Кричер. Регулус заметил, что он с неодобрением смотрит на чернильное пятнышко на ручке чашки. Он сложил недописанное письмо и не глядя сунул в одну из книг на столе, решив вернуться к нему позже, после ужина или даже завтра. Ему было что сказать Сириусу. Больше все равно некому. Регулус одернул домашнюю мантию и вышел. Кричер одним движением убрал со стола следы чернил, вернул книгам прежний порядок и, прихватив чашку, испарился. *** Через несколько дней времени на чтение у Гарри совсем не оставалось, и он с сожалением смотрел на прочитанный едва ли на треть толстенный том. Чая же они пили много — за разговорами вечно сохло горло. Разговоры вечером и слежка за Министерством днем — все, что у них теперь было. Гарри окончательно привык считать бело-зеленую чашку своей. Она идеально грела руки, хотя Кричер ворчал, что благородный хозяин Регулус всегда держал чашку за ручку, а хозяин Гарри лапал драгоценный фарфор совсем по-маггловски. К концу августа зарядили дожди. План налета на Министерство наконец стал обретать форму. Гермиона, выгнав из кухни Кричера, варила какие-то зелья; Рон, вздыхая, бродил по дому, то и дело заглядывая в кухню. Он дергал Гарри, не зная, чем себя занять. Ни шахмат, ни разговоров ни одному из них на самом деле не хотелось, и наконец, не выдержав очередного вопросов “когда? что потом?”, Гарри сбежал. Он спрятался от Рона в комнате Регулуса, где тот точно не стал бы его искать. Там не было следов пыли и беспорядка, как во всем остальном доме. На стене висели вырезки газетных статей о Волдеморте — Гермиона уже изучила их все, скопировав несколько — Гарри не совсем понял принцип отбора. Колдофото Регулуса с командой по квиддичу по-прежнему стояло на краю стола. Чернила в чернильнице высохли. С десяток перьев лежали по порядку в специальной подставке — от самого тонкого до довольно широкого, наверное, им было удобно писать что-то короткое, вроде приглашения на обед. В ряду перьев было пустое место, верхний пергамент в стопке был неровно обрезан. Тот самый пергамент, догадался Гарри. Последняя записка Р.А.Б. Гарри откинулся на спинку кресла и оглядел комнату. Ему было здесь уютно, гораздо уютнее, чем в спальне Сириуса, хотя он бы ни за что не признался в этом. Кровать под балдахином, темные покрывала, строгие корешки книг, маленькая копия квиддичного Кубка, флакон с перламутровым зельем — все было взрослым, будто Регулусу было не восемнадцать. Гарри осенило, насколько он был молодым, когда ушел в пещеру. Кричер неслышно поставил на край стола чашку чая. Щелчком он раздвинул тяжелые шторы, и Гарри услышал Лондон. Где-то внизу под окнами шли люди: их голоса доносились невнятно, словно через вату, но смех был слышен отчетливо. Гарри тоже улыбнулся, и Регулус на колдофото, удивительно, улыбнулся тоже. Он был очень похож на Сириуса, оценил Гарри, может, не такой красивый, не такой высокий и яркий, но определенно привлекательный. Гарри смутился собственной мысли и стал разглядывать метлы; остальные игроки недовольно пялились на него. Вместе с чаем Кричер оставил на столе книгу, и Гарри вдруг расслабился. Он заслужил немного покоя, немного хорошего чая и тишины, и узнать наконец, чем закончились отношения Криспина и Сесили, и что там с дневниками Ровены, Амброуз закончил расшифровки? Гарри раскрыл книгу и сделал большой глоток. Тем временем стемнело и пошел дождь. Из приоткрытого окна тянуло слабым запахом бензина и острым, насыщенным запахом влажной земли и мокрых листьев. Люди внизу смеялись, Гарри слышал перестуки каблуков и щелканье зонтов, собака плескалась в луже, кто-то оттаскивал ребенка от края дороги. Регулус на фото продолжал улыбаться и следил, как Гарри листает страницы, одну за другой, медленно приближаясь к середине книги. Чашка звякнула о блюдце. Между страниц, прямо посреди сцены приема в доме семейства Ла Поль, когда Герард наконец поцеловал Фрея — и нет, Гарри проверял раз пять, Фрей однозначно был мужским персонажем, — лежал сложенный втрое пергамент, испачкав печатный текст когда-то свежими чернилами. Гарри развернул его с опаской, в доме Блэков даже постельное белье могло представлять угрозу, а книги вполне тянули на аналог маггловских гранат. Здравствуй, Сириус. Раньше Гарри никогда не стал бы, но сейчас он торопливо читал, разбирая неровный почерк, так непохожий на выстроенные по линеечки буквы в записке из медальона. Он видел за ними Регулуса. Они оба были ужасно похожи. Черт, Гарри бы хотел иметь такого друга. Они нашли бы общий язык, оба рано повзрослели, и Гарри не дал бы ему принять метку и помог бы сбежать, как Джеймс помог Сириусу. Регулус же умный парень, почему он наделал столько глупостей… — Ты знал об этом письме, Кричер? — спросил Гарри, добравшись до последней смазанной точки. — Знал — не знал… О чем говорит хозяин Гарри? Верный Кричер просто дал новому хозяину любимую книгу старого хозяина Регулуса, про пергамент ему и вовсе не ведано, да, да, точно так, — забормотал он. Гарри допил чай, слушая дождь. Было уже поздно, с улицы доносились только дальние гудки автобусов. Гарри так и представлял себе, как даблдекер пытается объехать стоящую на обочине машину на узкой улочке рядом с площадью Гриммо. — Ты не знаешь, почему он не дописал письмо? Не отправил Сириусу? — В тот день хозяин Регулус опоздал на ужин. Госпожа была недовольна. И Он, — Кричер понизил голос, — тоже был недоволен. После ужина хозяина Регулуса отправили в Малфой-манор до самого отъезда в Хогвартс. Глупый Кричер собирал его вещи и забыл про книгу, он не знал, что она нужна хозяину в Хогвартсе. — А потом? Кричер молчал. Гарри с неохотой отставил чашку. Только сейчас он увидел черную точку на ручке, в самом низу, словно случайно брызнули чернила из-под пера. — Расскажи мне о Регулусе, Кричер. Только, умоляю, не про цвет белья. — Разве вы не знали, хозяин Гарри, что Блэкам всегда положено носить исподнее единственно подходящего, благородного черного цвета? — О нет, Кричер, я ж теперь буду об этом думать!   *** После провального ужина и недели наказаний у Малфоев и Лестрейнджей Хогвартс стал тихой, безопасной гаванью. Не было изматывающих дуэльных уроков от кузины Беллатрикс и нудных лекций от Люциуса. В школе было весело и беззаботно, и ТРИТОНы пугали намного меньше обедов в компании Темного Лорда. Регулус по привычке смотрел на гриффиндорский стол. Естественно, Сириуса не было, как и в прошлом году. По слухам, они с Поттером учились на курсах при Аврорате. Поттер женился, Сириус менял девчонок — когда Люциус сказал об этом за ужином, поджав губы как старая ведьма, Регулус чуть не рассмеялся. Он помнил о письме, каждую минуту помнил о мерлиновом недописанном письме. Он умудрился сунуть его в любимый матушкин роман, который невесть как очутился на его столе. То ли бестолковый Кричер принес, то ли она сама оставила по рассеянности. Он ненавидел эту идиотскую книгу: тяжеловесные описания, тупые интриги, бесконечные диалоги, вздохи героинь и расшаркивания героев. Мать в детстве читала ему на ночь, и потом Регулусу снились кошмары — балы из одного и того же танца и разговоры в курительной комнате. Ты должен быть как Криспин, твердила ему мать. Или как Амброуз или Ателард, только не как Фрей. За что она терпеть не могла Фрея, Регулус не знал, он никогда не добирался до середины тома. И вот его письмо к опальному брату, слабость, выброшенная на пергамент, просьбы помощи, размышления о Его природе — все это могло попасть в матушкины руки, и Регулус даже представить себе не мог, каким наказанием ему бы это грозило. Но месяц шел за месяцем, и ничего не происходило. Когда Регулус вернулся из Хогвартса, книги на столе не было. Он крикнул было Кричера, но осекся. Эльф всегда заботился о нем, и в этот раз тоже. Потом Лорд принял Регулуса в его же зелёной гостиной, и даже через мантию колени колол жёсткий ворс ковра, а по руке разливалась боль из пульсирующей метки. Матушка так гордилась честью отдать своего эльфа, она благодарила и целовала Ему руку, а Регулуса тошнило, потому что он уже знал. Знание желчью жгло ему рот, и он не смог заставить себя вылить его в письме и отправить Сириусу, он не мог отравить и его этой тайной. Когда Регулус аппарировал к обрыву, он помнил, как неаккуратно оборвал пергамент, зато перо выбрал прекрасное, и записку написал именно так, как хотел, нужными словами, и немного жалел, что не допил чай из бело-зеленой чашки. Кажется, Кричер называл ее Шелли.