Изомальт

Мой мальчик. Руки бледные-бледные, слюдяные, покрытые изомальтитом, прозрачные, белые, с едва заметными венами. Кажется, что они тоже белые. Лука говорит, что у него такая кожа практически с рождения. На самых первых фотографиях он тоже был таким, и вот снова, зарывается и плачет. Как слепой котёнок. Без ориентира тычется в руки, грудь, шею, в надежде согреться. Идиот, блять, его согреет только адское пекло, трупешник ходячий. Но Хена старается, греет, хотя знает, что даже если она сожжет себя, Луке все равно будет холодно. А еще одиноко, его нельзя оставлять одного, Лука опять будет царапать своими выломанными ногтями кожу, плакать в подушку и ссыпаться в тонкую муку-пыль. Все будет тихо, придет уборщица, подметет, он извинится и улыбнется. Хороший, блять, мальчик. Хорошим тихим трупиком в идеально чистом гробу, чтобы все белое-белое, как ты привык. Хена ненавидит это. Хена, честно говоря, ненавидит лицемерный белый цвет. Кто там что говорит про чистоту и невинность? Она вообще ебала эти определения, это цвет смерти, медленной, выедающей отбеливателем аморфную материю сознания. Лука почему-то уверен, что ей вперлась его худоба, что нравится только таким. Хена это тоже ненавидит. Тупой, тупой, тупой, не умеет нихрена, сиди и объясняй ему как жить. Лука все проглотит как положено, он очень старательный ученик, все услышит и запишет в тетрадочку и снова полезет греться. И нихуя не запомнит. Он вообще не запоминает, что есть надо три раза в день, а можно и больше, если особенно приспичит. Он не запомнит, что надо послать нахуй его мамашу, что надо просто позвать Хену и она в кровь и мясо подерется со всеми долбаебами, которые смеялись над ним. Пусть ходят с переквашенными лицами, заслужили. Хочется ударить его, вбить ему в головушку-одуванчик, что надо хотеть жить. Он же реально сбежал с этих ебнутых пабликов про анорексичек, про «маму-ану» и все такое. Хотя если поставить на весы, то его дурная мамка может и хуже анорексии. Потому что ебаная причина, а не следствие. Но Хена гладит Луку по голове, целомудренно целует в лоб. Пахнет зубным порошком, омерзительным и самым дешманским шампунем с мятой и прочими вонючими травками. Лука говорит, что раньше у него был шампунь с другим запахом. Он знает, что Хене не нравится этот запах. Лука просто констатирует, что раньше был какой-то дорогой, Хена не понимает всей этой «бренды», пидорских составов за сто тыщ миллиардов, но это хотя бы что-то кроме его нытья про мать. Она любит его и кажется, что она с ума сошла, когда достает этот долбаный шампунь за хер знает сколько денег. Он коротко и неуверенно спрашивает: «Это… От мамы?» Нет, придурок, нет, это от Хены, так что, пожалуйста, встань и начни жить. Жить, блять, а не существовать и плакать в белые простыни, перестань сыпаться в руках как мел. Но язык не поворачивается сказать правду. И неправду тоже. Молча сует ему бутылку шампуня. Она маленькая, закончится максимум через месяца два. Но он хотя бы ее может держать. И на том спасибо. Лука принимает молчание Хены как ответ, но не ноет. Это ведь подарок от любимой нуны. И все равно пахнет дешевым шампунем, не пользуется, нахер покупала? Лука хранит его в самом дальнем углу своей тумбочки, вместе с идеальными и аккуратными тетрадочками. Заучка, блять. Верит, что доживет до ЕГЭ и сможет его написать. Придурочный. И нахрена это ему, ляжет в гроб и положите туда же золотую медальку? Все оценочки подтвердит, на девяносто с чем-то напишет и все равно будет извиняться. Перед кем — неизвестно, мать отказалась от него. Стало невыгодно вкладываться, проектик выгорел. Объяви себя банкротом и свали в туман, вот такая монополия. Ей хочется расшевелить его, растормошить, вот только она не может, его нужно аккуратно класть на кровать, так, чтобы он не ушибся, не заработал себе таких же призрачных, слюдяных синяков. Хена злится. Очень злится. Пусть захочет хоть что-нибудь. Пожалуйста. Травки, сигарет, трахаться, что там вообще можно хотеть? Ну пожалуйста, хотя бы на аттракционы и сахарную вату, Хена постарается так, хотя совсем не умеет. Лука, наверное, никогда там и не бывал. Она, в целом, тоже. Но он ничего не хочет и жмется, залезая ледяными пальцами под больничную одежду. Ах, да. Точно. Он же уже мертв. Гниет себе там под землей. Хотя нет, подсушивается, мумиеобразно застывает и плевать хотел на все законы физики и химии. И не моет голову дорогущим шампунем за хер знает сколько, потому что его наверняка уже прибрала к рукам какая-нибудь, особенно находчивая, медсестра. От этого хочется взвыть и кидаться на людей. Нет-нет-нет, ее родной хрустальный мальчик прямо сейчас гниет не только душой, но и телом, где-то под землей, так же тихо дышит и всхлипывает, пожалуйста, пустите. Пустите ее к нему, она ему нужна, она его спасет, обнимет, защитит!.. От чего?.. Луку от него самого никто не защитил бы. Лука сам иссыхал, как ручеек с чистой водой, а Хена допила капли росы с травы рядом и сбежала, оставив его обезвоженным. Ох, да, точно. Она сама его бросила. Бросила и разбила хрустального мальчика, рассыпавшегося кусками сладкого изомальта, сиди и облизывай, режься языком. Заслужила. Предатель, чертов предатель, убил Хенву и сам сдох. Сдох и лежит себе спокойно в своей могилке и пахнет своим долбанным шампунем с травками. Голова болит. Хочется спать. А? А? А?..