Yokai memories

Отсуствие близкой связи — признак уважения. В семье Пака Сонхва не принято делиться переживаниями, подолгу разговаривать и проявлять любовь более чем одним словом «Хорошо». У них принято сидеть за разными котацу, один для родителей, другой — для него и брата, который несколько лет назад покинул отчий дом. Принято совершать омовение рук и рта ледяной водой, молиться тихо, так, что голоса семьи сливались в единый. Сонхва уверен, что ками иногда забывали, что в доме живёт трое человек. В комнатах и коридорах стояла оглушающая тишина, даже дышать отец, мать и сын словно научились тише. Единственный, кто шумел в этих стенах — это проворный ветер и дверной колокольчик. Только во время ссор дом оживал. Мама даже ругалась сдержанно, однако слова еë так и сочились ядом, что она была намерена впрыснуть в невинную душу Хва. Ему не нравился такой уклад, он хотел заботы, очевидной, ласковой. Поглаживания по голове, словесную похвалу, объятия, времяпровождение вместе. И вот снова, когда он пытался выторговать лишнюю минуту нахождения рядом, мама сказала одну невероятно обидную вещь. — Я и папа всегда даëм тебе то, что тебе нужно, а ты просишь ещё. Прекрати. У тебя есть своя комната. После чего задвинула дверь в родительскую спальню прямо у него перед носом. Сонхва хотел что-то выкрикнуть, обозвать, поставить точку, но он промолчал. Сдерживая слëзы поплëлся к себе в комнату и там разрыдался так, что не мог уснуть до глубокой ночи, размышляя о том, действительно ли он не достоин и капли человеческих чувств. В какой-то момент слезы просто закончились, а внутри осела тоскливая горечь. Осознание, что он просил воды у пустого колодца травило душу, потому Хва, не зная куда себя деть, поплëлся к домашнему святилищу. Тихонько выскользнул из комнаты, в коридоре надел пушистые тапочки и закутался в большую плюшевую кофту, затем аккуратно открыл входную дверь и покинул дом. Дыхание улицы обдало сдержанной прохладой. Свежесть холодила тонкие полоски слез на лице, Сонхва, прежде чем ступить на дорожку из мощëнного камня, до красноты растëр глаза, а затем быстрым шагом направился во дворик. Журчание фонтанчика отвлекало, гнетущие мысли постепенно отступали, а как только он обратил взгляд на домашний алтарь те и вовсе рассеились. Спокойный вдох. Подтащив стульчик к святилищу, тот поставил локти на колени, а в ладони упëрся подбородком. Во время переживаний Хва не к кому было обратиться, родители и отсутствующие друзья — их причина, а книги, манга и мультипликация совершенно ему не помогали. Каждый раз, когда он старался сбежать с реального мира в вымышленный, ему становилось только хуже. Абсолютно везде и всегда находился стереотипно одинокий одиночка, к которому ниспослали друзей и любовь по мельчайшему велению. Попадание в цель — Сонхва искренне завидовал. Ему тоже хотелось быть важным и нужным. Связь в повседневности наладить у него искренне не получалось — одноклассники были к нему безразличны, как и люди в интернете. Потому он решил наладить связь с ками. Может, ничто из того, что его предки себе надумали не существует, но ему нравилось. Красивые своим языком молитвы, подношения, службы в храмах. Наличие кого-то или чего-то, что обязательно его услышит — успокаивало, даровало осознание, что он не один. Часто Хва вот так вот сбегал посреди ночи к алтарю в бессонице. Он не молился, он «Исповедовался». Вёл, по факту, монолог с самим собой, в ходе которого рассказывал о том, что наболело. Так становилось легче. Поток мыслей вёл ко сну. Когда голова тяжелела и веки слипались, Сонхва заставлял себя встать и вернуться домой, но сегодня что-то пошло не по плану. Он уснул сидя на стуле, свесив голову с коленей. Часы шли к утру, но сон, что он видел, был так сладок, что даже неудобная поза, в которой он находился, абсолютно ему не мешала. Хва проснулся ранним утром от ласкового прикосновения к голове. Он ясно ощутил на ладонь, что мягко прошлась по волосам. А потом вскочил и около пяти минут пытался придти в себя. Уже дома в зеркале он разглядел себя лохматого. Сонхва не мог себе представить, что сегодня его услышали.

***

Будни лились быстрой рекой, школа сменялась на дом, где учеба не заканчивалась, а потом он беспокойно засыпал. Но каждое утро он чувствовал себя на удивление замечательно, только был один нюанс — его голова к пробуждению превращалась в спутанное нечто. Большую часть сборов на занятия он приводил в порядок волосы, над которым поиздевался один из домашних духов. «Наверняка дзасики вараси» думал Сонхва каждый день за завтраком. Спустя месяц подобных пробуждений такая ситуация на голове начала его раздражать — из утра в утро одно и то же, колтуны и вещи, что никаким образом не могли оказаться у него в голове. С началом нового месяца Хва начал находить у себя в голове мягенькие перышки, которые постоянно приходилось вытаскивать. Как итог — у него созрел гениальный план: раз уж шаловливый дух не слушал его перед самым сном, то он постарается передать ему свою просьбу лично. Всего-то нужно было проснуться посреди ночи, а перед этим выпить либо побольше воды, либо завести будильник. Второе могло отпугнуть шалунишку, поэтому уже будучи почти спящим и с одним открытым глазом он напился воды на кухне и поплелся спать. Как и ожидалось, он проснулся среди ночи, но перед глазами заместо потолка оказался полупрозрачный силуэт. Сонхва замирает и неморгающим взглядом уставляется на духа, чей лик чересчур похож на человеческий. Изящные черты, небольшие губы, миндалевидные глаза и выделяющееся родимое пятно на скуле. Силуэт прекращает своё занятие по спутыванию волос и тоже засматривается на него, но не растерянно, как Хва, а с неподдельным интересом. Очарованием. Немая сцена прекращается как раз тогда, когда дух произносит: — Какие у тебя красивые глаза. Сонхва с тихим писком вскакивает с постели и зажимается в угол, не зная, куда себя деть. Разум атакуют вопросы: он не бредит? Ками реальны? У них в доме действительно поселился дух? И ведь испугался не только Хва, существо резко дергается вслед, отчего бело-голубой силуэт идëт рябью. — Ты меня видишь?! Не бойся! Не бойся, пожалуйста, — начинает дух обеспокоенным тоном, — я не причиню тебе вреда. Моë имя Есан. Губы Сонхва сжались тонкую полосочку, ситуация совершенно не подчинялась никаким объяснениям. Естественно, он желал и верил, что подобное сверхъестественное — не выдумка, однако столкнуться с духом лицом к лицу… Кажется, у Хва случился разрыв шаблонов. — Прости меня, я не хотел сделать неприятно. Просто… У тебя очень приятные волосы, мне нравится с ними играть, а потом избавлять тебя от кошмаров. — Есан стыдливо прикрывает лицо руками. По крайней мере, опасность Сонхва не угрожала, потому он самую малость расслабился, однако позволил себе вопрос. — Ты не дзасики вараси. Кто ты? — Я? — дух показывает на себя пальцем, после чего задумывается и отвечает, — Не знаю. — Как это? — Хва выгибает бровь, стараясь понять, врëт ли Есан. — Моя душа ещё не совсем перешла в загробный мир. Я вроде и бакэмоно, а вроде и нет. Еще не разобрался, а ещë я ничего не помню. Поэтому я просто твой сосед. — невинно улыбается он. — Э-э-э, — с неопределённой интонацией выдавил из себя Сонхва, усердно стараясь понять, что к чему, — и как давно ты находишься в этом доме? — По ощущениям — меньше недели, но для меня время течёт по-другому. Я услышал тебя еще около святилища ночью, с того момента я всегда был неподалёку. — Услышал? Хва удивленно раскрыл глаза, в уголках сами собой начали скапливаться слезинки, но он быстро смахнул их. — Да. Мы с тобой ужасно похожи. С этого момента Пак Сонхва обзавелся другом. В жизнь сами собой вернулись цвета: красным и нежно-оранжевым по вечерам распускался закат, сопровождаемый тихим разговором с духом, только бы родители не услышали и не посчитали сумасшедшим. Розовели его щеки на особенно долгой и холодной прогулке под золотистыми клëнами, а светло-голубой у него навсегда начал ассоциироваться с Есаном. Присутствие кого-то рядом согревало лучше любого чая и плотно набитого одеяла. Они с Есаном действительно были похожи. Личная драма духа заключалась в абсолютной потере воспоминаний о своей смертной жизни — всë, что он помнил это то, как внезапно оказался подле рыжего клëна и то, что на его крики никто не отзывался. Он находился в мире людей, но косвенно, так как сам был точно мёртв. Подобным образом чувствовал себя и Хва, которого не замечали даже при том условии, что он жив. В своём одиночестве они нашли друг друга, и не было ничего приятнее на свете, как понимание. Сейчас Сонхва сидел за столом над кучей домашней работы. На улице уже густели сумерки, а он ещё не справился даже с половиной. Пытаясь понять значение кандзи, тот весь извертелся, был на грани того, чтобы залезть в интернет, однако почувствовал на левой щеке прохладный ветерок. Проведя немного времени с духом, Хва наконец начал понимать, когда именно Есан появляется. — Покажись. — Сонхва поправляет массивный плед на плечах и кое-как поворачивает стул в сторону, где и был дух. — Ну вот же… Как ты так быстро понял? Я надеялся хотя бы разочек тебя напугать, — из пустоты комнаты доносится голос, только затем Есан становится ему виден, — чем занимаешься? — Домашку делаю, случайно не знаешь, что это? — Хва тыкает карандашом в учебник. — Это зеркало. — Точно! Как я мог забы… Прежде чем Сонхва успевает договорить, он слышит какой-то непонятный шум, и снова повернувшись к Есану обнаруживает, что тот застыл. Вроде бы, все как обычно, только на его груди красным засветились две точки, что то и дело пульсировали. Лицо духа быстро переменилось с обыденного на обеспокоенное, а затем и на испуганное. — Есан? Что такое? Тревога распространилась по комнате подобно огню, десять секунд и Сонхва начал задыхаться. — Посмотри. Есан приближается опасно близко, заставляя держать зрительный контакт. Хва нервно закусывает губу, моргает всего единожды и проваливается. Его ослепляет синей вспышкой, после чего он начинает видеть картину со стороны. Сонхва распахивает глаза в незнакомом доме, похожим на его собственный, только более серый и неживой. Плесень в углах зала, потрепанные татами и разбитая чашка возле котацу. Из дальней комнаты виднелся жёлтый свет и слышался усталый женский плач. Аккуратно продвигаясь вглубь по коридору, Хва дошёл до небольшой тумбы, на которой стояло множество фотографий и… Алтарь. Вглядевшись на счастливого мальчика на фото с семьёй, он улавливает некую схожесть с Есаном. Нахмурившись, тот всматривается в черты на самом большом черно-белом фото, подле которого стояли цветы, сладости и свечи. «Любимый сын» Гласила потëртая надпись в углу, едва ли заметная под стеклом. Сонхва смотрит на догорающую свечу еще с минуту, пока плач женщины не становится громче. Чувствуя внутри себя разверзающуюся пропасть, он шагает в открытую дверь комнаты. Над детской люлькой рыдала мама. На голове еë красовался пучок, из которого выпадали пряди волос. Одетая в ночнушку и лёгкий халат, та хныкала и постоянно приговаривала: — Проклятое зеркало… Проклятое зеркало! Не уберегла… И только сейчас Хва заметил, что в еë руке по-особенному мерцал осколок зеркала. Сколотые края под светом блестели не серебром, а кровью. Всё в нём отражалось словно в красной дымке. Проходит несколько мгновений, прежде чем в комнату врывается высокий мужчина. — Джанко! Ты опять за своё, — громко начинает он, отчего ребенок в кроватке начинает ворочаться, а затем плакать. — Я же спрятал это чертово зеркало, как ты его нашла?! — Потише, — шмыгая произносит Джанко, — Юна только недавно заснула. — Клянусь, я выкину этот осколок. Тебе нужно прекратить убиваться, год уже прошёл, его не вернешь! — Нет! — женщина повышает голос, — Как же ты не понимаешь… Есан должен его найти, иначе он так и продолжит скитаться в пограничье! — Невероятный бред. Выдумка и абсурд все эти твои причитания про осколок его души и то, что он якобы не может переродиться без него. — детский плач становится громче. — Дорогая, смирись, жизни после смерти не существует. Каждый раз, когда ты берешь этот осколок, ты только сыпешь соль на старую рану. Прекрати, — сначала его голос был твëрд, а от тона так и веяло возмущением, но к концу мужчина становился все тише. Последняя просьба была произнесена так мягко, что Джанко разрыдалась пуще прежнего. Обняв еë, он пролепетал, — Я тоже скучаю по нашему птенчику, но жизнь решила отобрать его у нас. Я спрячу осколок в его храме. Если не нашёл дома, то найдет там. Не выдержав того, что только что произошло у него на глазах, Сонхва выбежал из комнаты и затем из дома. Он не мог помочь этим людям с горем, только разделить его. Оказавшись на улице, в его памяти запечатлелся адрес дома, а на горизонте покосившаяся крыша храма. Всë померкло.

…

Сонхва снова оказывается в своей комнате. По щекам текли ручьи слëз, а духа рядом не оказалось. — Есан! Есан! — начал отчаянно звать Хва, — Я хочу тебе помочь, почему ты прячешься? Вытерев с лица слëзы, тот скидывает плед с плеч и встаëт. Холод комнаты касается кожи иголками, по ногам и рукам начинают идти кусачие мурашки. — Я же знаю, что ты где-то в доме и слышишь меня, но игнорируешь. Вылезай давай! Твои родители живут в Сидзуоке, я с классом через как раз еду туда на экскурсию. — ходя кругами наговаривает Сонхва. — Что? Голос раздаётся прямо над ухом, отчего Хва почти подпрыгивает на месте от неожиданности. — Не делай так! Я испугался, — выдыхает он, — Мои одноклассники поедут на гору Фудзи через месяц, я могу притвориться, что заболел, и тогда я останусь в отеле и мы найдем дом твоих родителей, а там и храм, где лежит этот осколок. — Ты не шутишь? — зареванными глазами, сияющими подобно жемчужинам Есан смотрит на Сонхва. На душе начали скрести кошки, Хва снова готов расплакаться. — Нет. Я все равно там уже был. Интересно, конечно, но с одноклассниками я не хотел бы там оказаться, — Сонхва отводит взгляд в сторону и сглатывает, — Ну так что? Договорились? — Да!

***

Ещё бы все шло так гладко, как они думали. Хва укачало ещё в поезде, поэтому он действительно не был в состоянии ехать на Фудзияму. Ну так было даже легче, не пришлось обманывать учителя. Уже в отеле он напился таблеток из аптечки и стал ждать их действия, как заметил, что Есан начал вести себя особенно странно. Он не исчезал, наоборот, делал это очень редко. Однако судя по мимике, жестам и языку тела тот нервничал. Очень сильно нервничал. Сонхва не был бы собой, если бы не спросил. — Есан? Как ты себя чувствуешь? Ты волнуешься? — А? — тот вздрагивает, из-за чего полупрозрачный силуэт немного рассеивается и возвращается в норму. Хва впервые замечает — дух стал больше похож на человека. Светло-голубой оттенок почти рассеялся, и Сонхва практически пялился на фарфор кожи Есана, — Я да, немного… Такое ощущение, что я целую вечность провёл в незнании того, кто я, откуда и почему. Его глаза бегают, он словно не мог усидеть на месте. Хва хмурит брови в непонимании. Проходит ещё около пятнадцати минут в молчании. Сонхва нарочно не брался за телефон, — хотелось полежать с закрытыми глазами, — и затем Есан задает внезапный вопрос. — Можно я лягу рядом с тобой? — Конечно, а почему ты спрашиваешь? — подобное было совершенно нелогично. Почему-то трогать его голову во сне он мог без разрешения, а как лечь рядом! Дух молча переместился на постель. Внезапно нависшую неловкость можно было есть ложкой. Сонхва, уже будучи красным, как клубника, лег на бок, чтобы видеть лицо Есана. — Может ты уже объяснишь, в чем дело? Я не понимаю. — Я тоже не понимаю, — с особенно страдальческой интонацией выдавил из себя он, — но могу показать, что я чувствую, когда, м-м… — Есан замялся и потом прошептал, — смотрю на тебя. Глаза Хва превратились в блюдца. Он точно все правильно расслышал? На него? Ну, а с другой стороны, Есану здесь больше не на кого смотреть. Проходят долгие пять секунд, прежде чем у духа получается положить руку Сонхва на бок. Поначалу конечность просто проходит через него, но когда Есан сосредотачивается, Хва резко чувствует что-то новое новое для себя. Он открывает рот, чтобы воскликнуть, но сразу же сжимает губы в две тонкие полоски, начиная краснеть но только щеками, но и всем телом. Бабочки в животе. Смесь тянущего, приятного и до дрожи нежного. Есан смотрел неотрывно, стараясь высчитать каждую эмоцию. А Сонхва в это время метался, хотя визжать и пищать во всё горло. Не выдержав столько чувств одновременно, он вскакивает с кровати и бежит к рюкзаку, начиная вытаскивать из него всё подряд. — Слушай, ну, я это, э-э-э, уже хорошо себя чувствую! Да! Давай ну, уже найдем этот храм и найдем осколок твоей души, прямо сейчас! В целом, Есан не возражал. Уже скоро Хва и Есан оказались на пороге дома его родителей. Те либо спали, либо куда-то уехали, потому что оба не могли найти объяснение тому, почему никто не отреагировал на подростка, активно шарящего рядом с забором. Из-за смены пейзажа на осенний, сориентироваться, где храм, было немного труднее, однако искать его вместе с Есаном было намного легче — чем ближе они были к осколку, тем меньше он выглядел как дух. Вроде посмотришь — от человека издалека не отличить. Колорит ноябрьских улиц Сидзуоки поднимал настроение. Даже при дневном свете яркий свет фонарей освещал дорогу, магазинчики через витрины светили своим ассортиментом, а запах блюд с тыквой окончательно въелся в нос. Есан наверняка ни единожды ходил здесь, но сейчас оглядывался как ребëнок. Рядом с ним Сонхва не мог не улыбаться. Время шло, и чем ближе был храм, тем больше у Хва болели ноги. Оказывается, нужное место находилось не так близко, как нужно. Но как только они вдвоем там оказались — радости не было предела. Сонхва чуть ли не скакал по заброшенному святилищу в нетерпении: а что будет дальше, что произойдет с Есаном, встретится ли он снова с родителями? Он тараторил вслух, пока убирал старые прогнившие доски, а Есан осматривался. Несколько раз они обманулись — разбитое зеркало вперемешку с мусором валялось прямо под алтарём Богини Солнца Аматэрасу, и Сонхва, ведомый невероятным интересом, отсмотрел каждое и показывал Есану, чтобы удостовериться. Как итог — ничего. Всë пустышки, только порезался зря. Время было ограничено. Хва нельзя было возвращаться в отель позднее шести вечера, в это же время в отель должны были вернуться его одноклассники. Но чем усерднее он искал, тем меньше результатов это ему приносило. — Ничего! Совершенно ни-че-го, — разводя руками Сонхва усаживается на ступеньку перед вратами тории. Тяжело вздохнув, тот оборачивается на Есана. — Твой отец не так давно тут был, совсем ничего не чувствуешь? — Нет, — коротко отрезает он и снова уходит в раздумья. — Ну, понятно. Хва прикрывает глаза и старается осознать, что именно он пропустил. Вспоминал помещения, территорию вокруг храма — ноль. Полный ноль информации, где можно найти осколок души Есана. Время тянулось как солёная карамель. Пока Сонхва резко не обратил внимания на странный предмет. Часы. Что-то влекло его взять их в руки, так он и поступил. Недолго покрутив их в руках, часы сами по себе затряслись. Не понимая, в чем дело, Хва не выкинул их, из-за чего был жестоко укушен внезапно появившимся хищным ртом. Взвизгнув, тот кидает их перед собой, Есан приближается на крик. — А-айщ! Ну что же так неаккуратно, — противным голоском начинают часы. — Ты что такое?! — в испуге спросил Сонхва. — А не видно, что ли? — мерзкой интонацией и широко разевая рот, что становится видно в пасти что-то блестящее, бубнит предмет, — Ëкай. — Обалдеть. — кратко комментирует ситуацию Есан. — Слушай, а что это там у тебя в пасти блестящее? Случаем не осколок? — забывая про страх старается узнать Хва, капая кровью с укуса на камень. — Конечно осколок, я что, глухой? Я же слышу, что вы его ищете. Но я просто так его вам не отдам. — Что тебе нужно? — Кровь. Покапай с руки, как только перестанет - осколок ваш. — Сонхва, не сто… — Конечно, на. Ëкай довольно заурчал, ловя языком капли крови, в то же время Сонхва морщился в отвращении. Как только капли перестали течь, ребята в унисон потребовали: — Отдай осколок. — Да возьмите… Возьмите, буэ! Часы выплюнули кусок зеркала, что точно так же как и в видении отливало красным. Вытерев слюну ëкая о штанину, Хва взял осколок в руки и посмотрел через него на Есана. Только там отразился вовсе не он. — Кажется, я понимаю, что мы должны сделать. Сонхва поднимается с места, и подносит осколок к чужой груди. От волнения рука начала потрясываться, но почти интуитивно понимал, что ему предстоит сделать. Жмурясь, Хва резко вгоняет в чужую грудь осколок, где кровяным-красным начинают светиться ещё два таких же. По ощущениям, он вгонял остриё в застывшее масло, Есану, очевидно, становилось всё больнее, но он с достоинством терпел, лишь изредка кряхтя и кусая губы. Как только весь осколок оказывается внутри, Есан замирает. — Что-нибудь чувствуешь? — абсолютно глупый вопрос задает Сонхва, и только после него он резко дëргается, а изо рта начинает литься алое. — Мне… Больно! Он падает на колени и начинает трястись. На глазах у Сонхва начинает происходить истинной природы магия — Есан во мгновение обретает тело, живое, дышащее, однако он становится не человеком. В отражении осколка Хва увидел Цуру. Доброго журавля, что в большинстве предпочитали жить в облике птиц, лишь изредка принимающих облик странствующих монахов. Ещё в детстве Сонхва узнал про этих чудесных созданий и был поражëн — один из них прямо сейчас находился перед ним. Превращение Есана длиною в вечность, а на деле — не дольше трёх минут. Обличившись в цуру, тот распластался перед Хва, мерзнущий и, кажется, плачущий. Взяв себя в руки, Сонхва как можно быстрее снял куртку и укутал в неë Есана. — Слышишь меня? Я тут, рядом. — Я-я все вспомнил, Сонхва, я все вспомнил, — плача повторял Есан. Хва ничего ему не ответил, только ещё крепче сжал его в объятиях. Кто же знал, что это будет так трепетно. Что-то определенно ëкнуло у Сонхва в груди, когда он увидел глаза, что сияли мëдом. Проведя пальцем по родимому пятну, что стало красным, тот порывисто его чмокнул, отчего Есан расплакался еще сильнее. — Нам нужно найти твоих родителей. И они их действительно нашли. Вера матери оказалась сильнее, чем смерть.