Громко

Громко. Оглушительно, блять, громко. Крики в наушниках нового рейв вокалиста-говноеда - нишевая штука, не каждый поймёт. Даже сам вокалист. Кстати, вокал от слова кал, песня, кстати, тоже. Генья слушает, Генья делает вид, что разбирается, хоть и знает, что разбирает на данном этапе жизни исключительно себя на сырые и убитые собственными мыслями куски плоти. Ему даже мерещится запах. Тяжёлый такой, как в промышленном холодильнике, где третий день валяется просроченная тушка курицы. Генья - ходячий птичий морг с открытой дверью. Его голова - проходной двор, его руки - несуны и медвежатники. Он в себя тащит дерьмо и вытаскивает последнее ценное. Его тело - теория относительности в действии: лежит расхристаное на сиденье вагона метро и несётся куда-то в конец фиолетовой ветки, в самый низ, к чёрту и ебеней матери. К ней бы, кстати, съездить. Расшуметься вновь их большой семьёй в кособоком домике да просто побыть. В моменте, блять, побыть, зафиксировать летящую кукуху без транков. Генье бы хотелось, да. А так - говно в ушах, говно в голове, говно под ногами (там, в надземной Москве, гниёт конец октября). И всё вокруг дребезжит, хлюпает, толкается, воняет, кричит и тащит по земле. Всё такое громкое, господи, убавьте звук и завалите ебальники, мне тошно, меня реально, р е а л ь н о, щас вырвет. Генья даже пригибается и прячет голову между колен, что его, двухметрового нескладного детину, превращает в нечто забавное и несуразное - люди косятся с недоумением. Ему действительно плохо и давно. Он - зацепер, которого размазжило о дорогу жизни и растёрло об асфальтовое полотно. Он - мокрая кровавая каша. Он - любимый и избалованный младший брат, что остался донашивать годы за Санеми. Санеми. Оглушающе громко. Его имя заглушает и музыку, и стук колёс, и гул толпы. Оно грохочет, предвещая ослепительные вспышки воспоминаний, пробирается через тягучее облако мыслей. Санеми, Санеми, Санеми, б л я т ь. Его личная Римская империя. Башка полнится каждодневно новыми мыслями о старшем брате, о его скупых улыбках и редком одобрении, о его злобных, устрашающих порицаниях, о его исполосованном (НЕ ДУМАЙ) лице- Генья сжимает виски и склоняется ближе к земле. Гравитация его тянет, а инерция ещё и заботливо опрокидывает на следующей станции, отчего тот реально валится - не падает, просто, сука валится мешком картошки - под ноги спешащих к выходу пассажиров. Конечная. Хотя в его случае конченая. Кто-то - руки, много рук - поднимают его, тащат прочь из вагона, и Генья жмурит глаза, пытаясь не оглянуться. Наушник - левый, кажется - выпал, и в мозг ввинчивается какофония звуков безрадостной наружности и озабоченность незнакомцев его состояниям. Я в порядке. Просто душно. Всё нормально. Я нормально. Я - зацепер и птичий морг. Я - человек, не справившийся с утратой, потерявший единственного близкого мне члена семьи, ненавидящий поезда и живущий в городе, по чьим железнодорожным артериям вынужден передвигаться каждый день. Я оглядываюсь с пустой платформы на рельсы и будто снова вижу как мой брат шагает под прибывающий поезд, что сигналит под крики ошарашенной толпы. Громко.