страхать преподов vs трахнуть препода

Эндрю

Перебрось второй аргумент из второй части в первую, он неуместно стоит. Не сможешь — удали вообще.

Шестой абзац переформулируй, твоя трактовка закона нарушает закон. Все, что дальше, написано не академическим языком.

На мелочи указал в самом тексте

Нил-десять-из-десяти-но-студент Ок

Эндрю

Остальное сносно

Нил-десять-из-десяти-но-студент Поправлю Текст с правками вышлю вечером Или ночью… Когда-нибудь точно.)

***

Рано или поздно каждый человек сталкивается с ситуацией, после которой понимает, что удивить его больше ничем нельзя. Степень принятия происходящего вокруг вырастает до масштабов, которые не в силах побить ни один надвигающийся новенький пиздец. Эндрю, переживший многое, — от Кевина, оказавшимся его коллегой на новом рабочем месте, до внезапных родов его любимого кота Короля, — может называть себя профессионалом в делах критических и всех прилагающихся. А проработав в сфере образования со студентами без тормозов, он способен без прикрас заверить, что хорош в этом не только на словах и корочке, но и на практике. Опыт научил его не вести бровью на очередное: «меня переехала машина моей бабушки; к несчастью для меня и к счастью для нее, в аварии она скончалась; к счастью — потому что буквально утром до этого оплакивала умершего кота-пса-хомяка-крысу, и в связи с двойными похоронами мне очень нужна отсрочка дедлайна на пару дней». Эндрю не удивляет и не впечатляет совершенно ничего в подобных оправданиях, какими бы изощренными и оригинальными они ни были, потому что этом море он плавал. Не раз. Это море ему уже не по колено — по щиколотку, так, уличная лужа. Но вот чему опыт его не научил, так это тому, что некоторые моря соприкасаются с океанами и, если будешь чересчур смело плавать, рискуешь быть выброшенным на берег, как мелкая рыбешка, или затонуть на глубине, скончавшись от давления. У Эндрю в личке со студентом висит сообщение с порно, и Эндрю мокрый, потому что чья-то мертвая бабка из оправданий утопила его, как котёнка, в океане порнографических чудес, и Эндрю медленно задыхается, потому что попытка выбраться на поверхность уничтожает его, как жалкого анчоуса. Проблема даже не в том, что ему никогда не отправляли ссылку на порнохаб вместо пригласительной ссылки на дистанционную лекцию. Отправляли. Не только ссылку. Не только студенты — коллеги промышляют тоже. Проблема в том, что порно, висящее в чате, пришло ему в текстовом виде, и критично в нём — его участники. Ну и автор, конечно же. Нил Джостен, студент второго курса с информационных технологий и программирования — автор сия сверкающего хаоса; омега, ради которой Эндрю нарушил этику о запрете флирта с собственными учениками и которая не поняла ни этого, ни, кажется, самого флирта. Четыре раза. Эндрю все еще не знает, почему не отказался от Джостена, как от студента, перенаправив к другому научному руководителю, — он уже делал так, когда собирался-таки затащить в постель кого-то из числа своих, рабочий метод. Ему нужно было поступить подобным образом сразу же, как мысли о флирте влетели в голову. Тот же Кевин был бы счастлив взять к себе такого умного ученика, как Нил. Он бы не отказал. Они со скрипом выбрали бы смежную тему и резвились вдвоем в бассейне, полном бессмысленных, скучных научных фактов. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы повешалось, верно? Он догадывается, что вина Кевина в том, сколько тупоголовых флюидов летает в пространстве Эндрю, раз он не поступил так, как должен был. Очевидно, они вирусные, и ему срочно нужно очистить воздух от заразы. Не будет Кевина поблизости — некому будет загрязнять кислород. Говоря о Кевине — это вторая проблема Эндрю. И проблема почти настолько же серьезная, насколько первая. На сей раз речь идет не о разносчиках болезней. Участники подробно расписанного порно — Эндрю и Кевин. Коллеги с соседних кафедр, давние закоренелые друзья, оба альфы. Альфы, не подлежащие сомнению в том, кто они есть. Оба, два, вдвоем, вместе. «Даже в порнухе теперь вместе» Эндрю мотает головой. На тридцать семь страниц расписанного жаркого секса ни одной омеги, ради какой в сюжете появился бы он или Кевин. Кевин, с которым Эндрю в школе разве что штаны одни на двоих не носил, потому что после него на Кевине они смотрелись бы, как подстрелыши. Итак, они вместе с ним в трёх разных позах в пяти разных местах, как будто на одном им неймётся. Только вдвоем и оба — трахаются. Отлично. У Эндрю нет вопросов к чьим-то предпочтениям и почти никогда не возникало, ему плевать. Но то, что красуется у него в личке уже несколько часов, становится причиной появления этих вопросов, назойливых и роящихся в голове, словно мухи. Исходя из этого образуется третья проблема. Его персональная маленькая трагедия. Нил Джостен, — омега, приходящая к нему во снах на протяжении нескольких месяцев, — вероятно относится к не самой природной ориентации. А значит, флиртующий со своим студентом Эндрю с самого начала был в пролёте. Почти полгода нетипичного для него помешательства заканчиваются несбыточной мечтой. Одно сообщение — и все идет крахом.

***

Научно доказано, что смирение с неразделяемыми чувствами намерениями и принятие неизбежного может занимать от девяносто до ста восьмидесяти дней. Интенсивно стуча ручкой по парте, Эндрю мучительно доживает второй. Нил не писал ему после этого ни разу, и Эндрю не писал ничего в ответ. Эндрю всегда присылает комментарии к правкам, потому что научная работа в их сфере — это важно. Тщетность бытия, кусавшая его за пятки в молодые годы, машет тростью изо угла, насмешливо скалясь; есть еще порох в пороховницах. Стерва. Все в мессенджере молчат, будто наступил траур. Траур по первому крашу, продержавшемуся дольше всех остальных в его чрезмерно увлекательной жизни. По первому живому крашу, немаловажно. Не по давно откинувшему коньки рэперу, не по философу-лирику, зарезавшему себя ржавым ножом, не по бойсбенду талантливых певцов, делавших потрясающие каверы на Бритни Спирс, и не по два-дэ персонажу. Даже не по книжному. Они все — это другое. Теплые сны и тайны, которые он унесет с собой в могилу. Нил Джостен — сон иного рода. Эндрю, опробовавший всех, — от альф сильней его до сладостных омег, от женщин с формами и характером до разного сорта парней, — впервые врезался в понимание, что что-то, кто-то, может быть ему не по силам, даже если эти усилия приложить. Омега, носящая мешки из-под картошки, ухаживающая за собой расческой раз в неделю и не разбирающаяся в социуме, будто ребенок — то, чего Эндрю может не получить. Эндрю. Полная противоположность этим откровенно проигрывающим характеристикам, потому что всё освоил ещё годами тому назад. И стиль, и как держаться в обществе, и как идти ему наперекор, не навредив себе. У него много опыта. И много знаний. Бесполезной заархивированной информации больше, чем пыльных книг в библиотеке вуза. Нил ему толком и не нужен. Не нужен был при первом флирте, при втором. Расчет таков, что Эндрю, заприметив мордочку, предлагает недолгую интрижку, которая остротой заставила бы чувствовать больше, чем он привык. Дальше они пошли бы оба разными путями: Эндрю — педагогическим и ни капли не трудоголичным; Нил — путём студента, живущего свою первую и самую яркую студенческую жизнь. После нее интрижка с педагогом — не больше, чем странная забавная история. Бросив Нилу третью колкую и явно намекающую фразу, на которую ему не дали ответ, он понял, что попробует в четвёртый раз. Потом, возможно, в пятый. Искра мелькнула где-то внутри и зажгла огонек интереса. У Эндрю есть ещё восемьдесят восемь дней, чтобы этот тёплый огонь загасить. Нил, очевидно по отправленному файлу, из тех омег, которые по омегам. Предпочитающий альф по альфам. Что к Эндрю не имеет никакого отношения. Но почему именно Кевин… — Как это вообще пришло ему в голову… Когда в аудитории становится на порядок больше шума, он скашивает глаза на монитор рабочего компьютера. Время пять минут как грызунов гранитных не должно быть за его столами. — Чего сидим? — он вскидывает исподлобья взгляд на первокурсников, пособиравших вещи, но продолжающих сидеть. Незакаленные, все как один молчат в ответ и поджимают плечи. — Вопросы есть — задайте. Нет — все на выход. Меньше чем через десять секунд кабинет пустеет.

***

Третий день знаменуется моральными муками и скачущей температурой. Адское пекло разверзается внутри, в ночи сжигая его в котлах похоти и неисчерпаемого разврата, — видимо во спасение от холода из незакрытого окна. Днём оно сваривает его с пяточек до макушки в собственной же крови, потому что окно открыто не видимо, а совершено точно. Эндрю закидывает горсть таблеток в глотку и официально ненавидит вторники на тысячу процентов. Впереди целая неделя, обещающая пытки тет-а-тет с глупыми студентами и всего единственную возможностью полюбоваться огненными кудрями, падающими на ясные кристальные глаза. Неиронично Эндрю думает о том, что Нил в его жизни — тоже огонь. Причина для самовозгораемого пожара в штанах, но никогда не персонально присутствующий там, потому что судьба решила пошутить над Эндрю и очень удачно. На, мол, оплеуху, самоуверенный трусосниматель. Теперь даже своих трусов не снимешь — придется нести швабру с ведром, вытирать лужи. Довольствуйся тем, с чем остался, и знай, что в мире существует горячая, желанная омега, которую ты не получишь. Он тяжело вздыхает и зарывается пятерней в волосы. Его голова несет какой-то бред. — Нет, я не знаю, где твои носки. Нет, на мне только мои. Ты вообще представляешь, как бы я натянул эти пинетки себе на ласты? Честное слово, просто посмотри в комоде… — звонкий голос Кевина врезается ему в виски, как только он открывает дверь на кафедру. Ненадолго он замирает в дверном проёме, наблюдая, как Кевин носится из угла в угол, бестолково перекладывая вещи с места на место. Фразы из текста, такого же обжигающего, как сейчас он сам, всплывают в голове быстрее, чем тормоза срабатывают с визгом, не вписываясь в поворот. «Кевин несдержанно шипит, в конце концов сдаваясь под напором и давлением сильных рук, покорно выгибаясь в пояснице. Вес Эндрю прижимает его к постели, член трется о грубую хлопковую простыню. Белая ткань темнеет, пропитываясь смазкой, и дикая мысль о том, что скоро там окажется сперма Эндрю, вытекшая из него, едва не доводит до оргазма. В этот момент он понимает, что готов принять в себя альфий узел, если это будет означать признание силы, сумевшей одолеть его. Если это будет означать принятие доминирования такого сильного альфы, как Эндрю. Что тот, кого не смог прогнуть под себя никто другой, принял решение выбрать его как самого достойного. Способного выдержать все, что Эндрю ему даст». Думал ли Эндрю о том, чтобы рассказать Кевину про ситуацию с Нилом, или, может, был готов показать, что именно прислал симпатизирующий ему студент, теперь он твердо уверен в том, что не будет этого делать. Не сейчас. Лицо горит от поднимающейся температуры, голос хрипит, подстуженный. Меньше всего ему хочется, чтобы Кевин неверно это расценил. К тому же, носочная эпопея полностью занимает внимание Кевина, будет нехорошо отвлекать его, не так ли? — Ну не знаю, посмотри тогда под кроватью? Или, знаешь, в стиралке лучше. Ты постоянно кидаешь туда грязное белье, а потом забываешь, что уже закинул в стирку, — на мгновение Кевин перестает метаться и, накрыв ладонью динамик телефона, шепчет короткое: — Привет, Эндрю. Эндрю, зарывающийся в шкафчик с печеньем, молча кивает. Полная невскрытая упаковка овсяного печенья и шоколадных крекеров делают его положение немного лучше, выветривая большую часть образов Кевина, распластанного на постели и обнаженного. Крепкий горячий кофе прогревает изнутри, конкурируя с жаром за первенство, и от кофейных зерен, растекшихся по венам, Эндрю чувствует своеобразное облегчение. Температура из чашки лучше, чем температура в теле. Он делает глоток, позволяя кофе расслабить его и зарядить на грядущий день. Без сил вести четыре пары — то еще удовольствие, особенно когда две из них у первокурсников, обычно либо блеющих, как овцы, либо предпринимающих попытки разнести ему кабинет и мозг. Даже гадать не будет, что хуже. Всё — дерьмо. Несмотря на все отстойные характеристики, Нил бы не поступил ни так, ни по-другому, ни на первом курсе, ни на втором. Говорит, когда хочет, и то, что хочет — всё, парадоксально, по делу. Или за дело. Шоколадные крошки тают на языке и приятно обласкивают рецепторы, прежде чем новый глоток обрушивается горечью и кислинкой. Он вгрызается зубами в следующее печенье. В какой-то момент понимая, что за последние минуты это единственный громкий звук, разносящийся по кафедре. Подняв глаза, Эндрю встречается с непонимающим выражением лица Кевина. В воцарившейся тишине почти не составляет труда различить неразборчивую речь, позвякивающую из динамика телефона — Джереми, кажется. Почти в тот же момент, как Кевин ловит с ним контакт, Эндрю имеет удовольствие наблюдать, с какой силой тот носом втягивает воздух. Не зная, что он собирается сказать, Эндрю интуитивно чувствует, что не желает этого слышать. — Эндрю, — тон его серьёзен, вид — собран. Обычно это значит, что самое время сваливать, пока ненужные нотации не обрушились на голову, а внутренний энтузиаст Кевина и старый дед не слились воедино. Возможно, будь ситуация рядовая, Эндрю обыкновенно встал бы и ушел, оставив бубнеж позади. Но прямо сейчас Кевин открывает рот не из-за себя и не чтобы читать нотации, а у Эндрю все еще нет сил на демонстративный развод. — Ты пахнешь. Нет сил выйти за дверь — надо было выйти в окно, оно ближе. Он хмурится интуитивно и поджимает губы — тоже, несмотря на то, что при всем своем строгом образе Кевин сам выглядит потерянно. Потребность защищаться просачивается наружу быстрее, чем Эндрю удается внушить себе, что от Кевина защищаться не нужно. Только из-за того, как Кевин жмет телефон к щеке, пытаясь быть к чужому альфе ближе, чем к нему, — значит, как можно дальше от Эндрю, — у него гораздо быстрее получается натянуть на лицо безразличную маску. Кевин сказал ему это не для того, чтобы пригрозить. И даже не для того, чтобы укорить. В пространстве кафедры витает тревожность, и это то, почему Кевин вообще открыл рот в его сторону. Они оба прекрасно знают, что Эндрю не должен начинать пахнуть. Не в ближайшее время, нет. Он пытается принюхаться к самому себе, но сквозь заложенный нос не может. Болтающий на фоне Джереми остается единственным звуком в давящей тишине.

***

Совместными усилиями они с Кевином обнаруживают, что жар и сопли — последствия ослабшего организма, подавшегося в преждевременный предгон. Что странно само по себе хотя бы из-за цикла Эндрю, ставшего стабильным ещё к восемнадцати годам. После того, как они разобрались, в чем дело, даже идиот-Кевин приметил это, будто Эндрю не знает сам. В самом деле, Нил, почему это должен был оказаться он и Кевин?.. На следующий день после приема нужных таблеток ему гораздо лучше, хоть состояние не идеально, — время от времени его штормит и кожа вспыхивает, как от ожогов. Накрывая ладонью горячий лоб, он напоминает себе, что в предгоне нет ничего, с чем он не мог бы справиться. Издавна выученный до мелочей процесс — легкое препятствие, выбился он их графика или нет. По крайней мере это отвлекает от проблем. Как раз от рыжих, таких огненных, из-за которых, вероятно, все лечение полетело бы коту под хвост. Потому что от одной мысли об омеге, — определенной и очень даже желанной, — жар становится не временным, а перманентным. Коллеги с кафедры успевают отпустить шутку про давление. Эндрю ни в одном месте не горит желанием объяснять врачам, почему дело правда в давлении и почему оно вдруг оказалось не сосудистым, а сексуальным. Такими темпами его вынудят сменить стильный костюм с кожаными ремнями на белый и белые ремни. А Эндрю терпеть не может белый.

***

Студенты будто назло решают побесить его сильнее обычного и поиграться на нервах, как гадкие виртуозы. Эндрю в отместку вызывает каждого по очереди к доске, давая задание с места презентовать любимое право так, чтобы аргументы «за» звучали бесспорно и железобетонно. А когда оставшаяся половина группы успевает заранее подготовить речь к своему выходу, меняет задание на противоположное по характеру: давай, сайгак, подбери в считанные секунды такое право, чтоб оно было самым тупым, и втолкуй своему преподу, почему оно дерьмо. Чтоб знали, как это — капать Эндрю на мозг. Проебываются все до единого, в том числе кандидатка в медалисты. Эндрю вбрасывает единственный контраргумент, из-за которого она сыпется — метко и в яблочко, перекрывая все ее причино-следственные на деле сущим пустяком. Потому что быть бодрым спикером не равно быть умным спикером, а несуществующими мозгами блистать можно где угодно, но не на юридическом факультете. Это даже нельзя назвать излюбленным студенческим «завалил». И что, что больше никому он не выдвигал контраргументы? К концу пары весь третий курс выдохшийся и вялый. Под стать состоянию Эндрю — вялому разлагающемуся куску стухшего овоща. С таким же запахом. Разящим и отвратным. Он ненавидит работать в предгон. Телефон все еще молчит: Эндрю устал дергаться с каждым пиликаньем из рабочих чатов и вырубил сраные уведомления после пятого «не того» сообщения. Нил так ему и не написал. Эндрю писать тоже нечего — главы-то с правками у него нет. Одно лишь порно. С Кевином. Неожиданно для себя он звучит гораздо злее, чем ожидает, когда входит в кабинет кафедры. — Кевин, — дверь впечатывается в стенку с легкого толчка, и Эндрю на мгновение замирает, тупо пялясь на дверную ручку. Он не помнит, чтобы учебный отдел оформлял замену дверей на бумажные или картонные, чтобы они были настолько легкими. В общем-то, хер с ней, вмятина в стене — не его проблема. Кевин оборачивается вместе с крекером во рту, дернувшись из-за громкого звука, и крошки по инерции слетают с испачканных губ на пол. Смотря на него, Эндрю еще раз убеждается, что не стал бы трахаться с ним, даже натянув ему пакет на голову. Уже в мыслях это звучит и выглядит абсурдно, ни за что. А ещё он ясно помнит о вирусных флюидах, и разум услужливо поддакивает, что тупизм передается половым путем, как венерическое. Нет ничего впечатляющего в том, чтобы спать с идиотами, он не будет этого делать ни в этой жизни, ни в другой. Один из основных его принципов: никаких придурков. Опустив, наконец, глаза на выставленный в его руке телефон, Кевин вытаскивает печенье изо рта и, прихватив чашку с пакетиком чая, излишне заинтересованно хмыкает: — Опять Нил? Справедливости ради, Кевин оказывается прав. Только теперь дело не в спорности применении законов и теоретических выражений. Эндрю приходится подавить глупое желание поменять диалог с Нилом на рабочий чат, просто чтобы Кевин не выставил себя таким догадливым; гребаные, блять, флюиды тупости, зараза учится перемещаться по воздуху. — Почему он вообще у тебя в подопечных оказался, он же с компьютерного, — в пятый раз за семестр бурчит Кевин, проходя мимо Эндрю к чайнику. — Какая у вас тема? — Авторские права и интеллектуальная собственность. На лице Кевина проступает сомнение и недопонимание, он хмурится, наливая кипяток в чашку, и явно нуждается в ответах. Эндрю не прикладывает усилие, чтобы разжевать очевидные вещи. Болван с рождения — болван навсегда. Хоть и с развитым умением обучаться. Захочет узнать — узнает сам. А пока важен телефон, который Эндрю покачивает между пальцев, привлекая внимание, и который Кевин берет в руки. Дисплей загорается, Эндрю отходит, — его очередь пользоваться чайником, — он знает, что Кевин увидит, введя пароль, и заранее готовится к эмоциональному фонтану, который обрушится на него через пару минут. Спустя недолгую паузу Кевин спрашивает: — Что это? — Курсовая Нила после правок, — и даже если в его голосе может померещиться саркастическое веселье — это иллюзия. Возможно, выражение лица Кевина слишком смехотворно. Возможно, этой реакции Эндрю и ждал. За время, которое он успел провести, обмозговывая произошедшее, не находя сна ни в одном глазу по ночам, что-то в нем не смирилось, но приняло факт: Нил пишет порно-фанфики о нем и Кевине. Кевине, блять, какого черта. И что Нил нашел способ стать поднаучным преподавателя, занимающегося юридическим делом, не потому что проявляет симпатию к нему или предмету, а ради сбора материалов. Говнюк. По крайней мере один фанфик совершенно точно был написан, и он сейчас в руках у Кевина и в сообщениях Эндрю. На долю секунды Эндрю заминается, стопорясь с чайником посреди кабинета. Может ли историй быть больше?.. Счастьем Нила будет, если в остальных партнером Эндрю окажется кто-то, кто не Кевин. С тем, что Нил выбрал ему Кевина, он смиряться отказывается. Остальных надо бы проверить: чем еще интересным Нил удивит его? Кофе оказывается слишком горьким, а сухих сливок — слишком мало. Высыпав пятую ложку сахара в кружку, Эндрю активно перемешивает кристаллики, ни капли не намекая темпом и звуком поторопиться в прочтении порно. Кевин, в какой-то момент преисполнившись чистой растерянностью, вызывает в нём почти восторг и нелепое чувство триумфа. В чем и над чем — непонятно. Выбирать из вариантов и придумывать третьи Эндрю тоже не собирается. Новая вспышка тупой боли, расползающейся под кожей, как расплавленный металл, вынуждает его спрятать прикрытые глаза за кружкой и не сделанным глотком. Голова кружится от заскакавшего давления, и количество сил, которые ему приходится прикладывать, чтобы продолжать держаться ровно, неоправданно велико. Это даже не боль. Необъяснимое изнывание. Оно тянет его кожу вслед за остывающим металлом, деформируя тело в неестественных формах. Будь у него возможность провести это время вне рабочего графика, он бы уснул и не проснулся до тех пор, пока гон не переступит порог, насильно подняв его на ноги. Опустошение, наступившее после приступа, оставляет его в слабости и омерзительном ощущении, будто на нём теперь чужая кожа. Поставив кружку на стол и открыв глаза, он уже почти безразличен к тому, что скажет Кевин и как оценит степень пиздеца, случившегося с Эндрю. Ублюдок Кевин все еще пялит в телефон и молчит. Мелкие крошки печенья, зажатого между длинными пальцами, периодически осыпаются на пол — на здравие тараканам и крысам. Шоколадные вкрапления сделаны не для того, чтобы их плавили между подушечками, тратя безо всякой пользы, но Кевин, вдруг невероятно увлеченный, плевать на них хотел и ситуацию исправлять не торопится. Эндрю сидит на месте, ничего не предпринимая, лишь потому что не может решить: ударить Кевина по руке, чтобы спасти несчастное печенье, или сразу по застывшему от интереса лицу, чтобы одним движением выбить всю дурь. В конце концов Кевин вгрызается в печенье снова, — не отводя взгляда от текста, — и, удивленно моргнув, интенсивнее бегает глазами по строчкам. Проходит ровно две минуты. И потом — ещё семь. Сладости не насыщают Эндрю, пока он не съедает их все, игнорируя очередное несварение. Был бы Нил взволнован тем, что его рейтинговый текст гуляет по рукам преподавателей, или мнение настолько увлеченного Кевина важней? Ответа Эндрю не знает. Но чтобы беспомощно злиться, ответ ему и не нужен. Глубокий вздох разрушает тишину спустя долгие полчаса — столько Кевину необходимо, чтобы дочитать до конца. Эндрю в курсе, что должен был прекратить это с самого начала, с первых минут, и что он мог не ждать тихо и молчаливо, пока Кевин проглотит текст, очевидно занимаясь ментальным дрочевом у него на глазах. Стоящая под носом у Эндрю пустая кружка — вторая порция допитого кофе; его, кажется, тошнит. Поражённый вид Кевина и его отупелый взгляд в никуда усиливает эффект, толкая на то, чтобы найти ближайшую мусорку глазами. — Это… Вау. Надо же, великий всезнающий преподаватель мистер Дэй впечатлен работой не своего студента, которая, к тому же, не имеет ничего общего с наукой. У Эндрю праздник, и самое время записать восторг Кевина в число новых пожизненных издевок или это новый виток в процессе его непрекращающегося траура? — Никогда бы не подумал, что взаимоотношения между альфами можно рассматривать под таким углом, — заторможенно выдает Кевин. — Это так… Необычно. И свежо. Я никогда и мысли не допускал об этом, черт возьми, — на миг Кевин опускает взгляд обратно в телефон и после все-таки смотрит на Эндрю, будто вспомнив, что он тоже здесь. По тому, что Кевин говорит дальше, Эндрю безошибочно узнаёт, какой момент сейчас открыт на экране. — Желание завязать альфе узел не как акт доминирования и полного превосходства, а как доказательство того, какой мощью он обладает и какие возможности готов предложить другому альфе. Попытка показать, что из всех именно он — лучшая пара для этого человека? Интенсивно закрутившиеся в голове Кевина шестеренки слышны на весь кабинет. Эндрю был бы в не меньшем восторге, будь этот звук скрипучим, противным и отталкивающим, а не бодрым и импульсивным, как весь вид Кевина Дэя. Даже не учёный, сделавший новое открытие, а мальчишка, впервые узнавший, что Солнце — звезда, а не шарик на небе. Он ни за что не собирается слушать тупицу, вдохновившегося порнухой, пусть и горячей. — Ты посмешище. Кевин быстро моргает и недоуменно хмурится в ответ на отрывистые слова Эндрю. Эндрю не смотрит на него — в кружку, в тарелку, на ложку или на нерасстаявший кристаллик сахара. Посмешища не имеют свойства быть интересными. — Что ты хотел услышать? — прямо спрашивает тупой Кевин. Эндрю молчит, потому что все и так очевидно. В этом молчании Кевин снова смотрит на текст, листает вниз, обратно вверх. Приценивается, становясь более вдумчивым. — Написано очень хорошо. Грамотно, с расстановкой и в правильно подобранном темпе. Я бы, может, поменял динамику между самими персонажами и не делал их характеры настолько выразительной визуализацией их позиций в постели, потому что на первый взгляд это выглядит как безвкусица. Но учитывая новизну мысли, такое утрирование уместно. Иначе ни о какой подаче не может идти речи. Не знаю, что тебя не устраивает. Какая прелесть, Кевин Дэй назвал их персонажами и не знает, что Эндрю не устроило. — Тебя ничего не смущает, — утверждает он. Кевин в приступе очередной глупости слышит в его тоне вопросительную интонацию. — Нет, а должно? — взяв в руки кружку с давно остывшим чаем, Кевин почти делает глоток, но резким, дерганным движением перебивает сам себя, ставя чай обратно. — Если ты про то, что в тексте наши имена, то нет, мне вообще без разницы. Художественная литература на то и художественная? Факты, перемешанные с вымыслом и наоборот, вроде того. К тому же, нет ничего удивительного, что омега нашла двух знакомых альф горячими и захотела увидеть их в чем-то подобном. Горячие и умные. Ещё и двое сразу. Комбо же. Хотя присутствие в истории самой омеги делало бы ситуацию приятнее для неё же. Жаль, что не хватило смелости решиться. Динамика бы тоже вышла вкуснее. Мысль о Ниле, зажатом между Эндрю и Кевине, заставляет кровь в венах кипеть. Он знает как минимум две причины, почему, но не намерен думать ни об одной из них. Вниз живота плюхается термальный ком, мешая жар и холод. В конечном итоге это сломает ему кости и сожжет органы чувств дотла. На резкий подъем Эндрю Кевин молча поднимает глаза. Непонимание и после лёгкая паника, просочившаяся наружу через кончики длинных пальцев и расширившиеся зрачки, кажутся Эндрю неуместными. — Не говори мне, что это проблема для тебя? — и подозрение Кевина ещё более нелепое, чем все, что было до. Эндрю сказал бы «нет», потому что это так — Эндрю и Кевин не проблема, ему нет до этого никакого дела. Но полное отрицание значило бы, что причина в другом, и он не станет говорить Кевину, почему его не волнует их теоретический секс и кто волнует вместо него. Выпутываться нужно по-другому. С Кевином и лёгкое отвлечение внимания сработает без труда. Эндрю прикладывает усилие лишь немного. — Ну что ты, — шлейф сарказма тянется вслед за ним, пока он добирается до шкафчика с запасными сладостями. Ни крошки шоколадного печенья в ближайшее время ему не влезет в глотку. — Ты знаешь, я не из тех, кто выражает чувства к альфам через узел, — через кулак и небольшой нож под повязкой — да. — Тем более из чувства восхищения или стремления что-то доказать. Думаю, ты понимаешь, о чем я. И то, как Кевин без всякого сомнения кивает в согласии, дает понять, что наживка проглочена. Он говорит только: — Восхищаться омегами приятнее, — и это, наверное, самое громкое и длинное, что он говорил кому-то при личном разговоре. Распихав несколько батончиков по карманам, Эндрю заканчивает лаконичным контраргументом: — Не приплетай Джереми. Он — муза для любителей, как ты. Даже если прежде Кевин не высказал никакого аргумента против и не собирался высказывать. Привычный запах Кевина под давлением вибрирует, искажаясь. Такой невероятной умный мистер Дэй и так наивен. Возможно, спутывать Кевину мысли просто из вредности — слишком подло. Для него, всю жизнь прожившего в условиях, в которых соревновательная жила взращивалась как на дрожжах, восхищение кем-то действительно может быть сродни языку любви. Мешать его с плотской жаждой удовлетворить внутреннего альфу — жестоко. Но Эндрю никогда не утверждал, что он хороший человек. Они проводят несколько минут в молчании, пока Эндрю волочит свою тушу до стула, впихивая шоколадку в маленькое пространство между папками и ноутбуком. Возмущенный возглас Кевина, возникший в самом начале, тихим гулом звенит у него в голове, вызывая мигрень, и все-таки протеста на свое высказывание он не получает. За это время на лице Кевина сменяется по меньшей мере пять выражений, и это почти смешно. Он не наблюдает за реакцией намеренно. Просто, собирая вещи, краем глаза замечает каждый раз перемены. — То есть… — такое недолгое затишье не должно повлиять на Кевина настолько, чтобы просел голос, поэтому Эндрю прислушивается к хрипоте сильнее, чем обычно слушает Кевина. — Моя… увлеченность Джереми, — Эндрю сказал бы одержимость. — Может быть такой интенсивной из-за… Дело ли в том, что Кевин был тем, кто выдвинул теорию, а Эндрю просто обернул ее против него; в том, что кое-кто как будто сквозь розовые очки видит в другом альфе самого умного, гуманного, дерзкого и целеустремлённого человека, — а это, по мнению Кевина, наилучшие качества для альф; принять ему навязанную истину оказывается проще простого. Принять, как минимум, во внимание. Больше по аромату, завитавшему в воздухе, чем по квакающим звукам за спиной становится понятно, насколько новость шокирует и будоражит одновременно — оттенков в запахе больше, чем эмоциональный диапазон Кевина когда-либо был способен передать. Эндрю в тот же момент находит в себе силы подхватить оставшиеся вещи без промедления, чтобы унести ноги из университета. По опыту из их общего прошлого ему не сложно предсказать, с чем придется столкнуться, если он задержится еще немного. По опыту, связанному с Теей. По опыту, связанному с первой разбитой вдребезги машиной, машиной Ваймака. По опыту из первой самой громкой победы и самого громкого поражения Кевина. По опыту, который Эндрю в предгоне, — наиболее нестабильная версия мудака на свете, — не намерен повторять. Он встает прямо возле Кевина, тенью нависая над ним, потерянным и обезоруженным, бурчащим какую-то ерунду. Эндрю нужна только одна вещь — телефон, вымокший, кажется, насквозь в чужих ладонях и вызывающий нервный зуд под кожей этим фактом. Кевин, умный мальчик, в общем-то без проблем понимает, что от него требуют. Смотрит на протянутую ладонь, смотрит на мобильник, складывает два и два. К удивлению Эндрю, прежде чем его собственность возвращается на место, Кевин по новой тапает по экрану, вбивая пароль, и совсем скоро телефон Кевина пиликает от уведомления — звуком, поставленным только на его контакт. Эндрю бросает на идиота выразительный взгляд, недобро щурясь, но Кевин не удосуживается даже пожать плечами и мучительно потомиться в осуждении. Отдает телефон и утыкается взглядом в стенку напротив, задумчиво складывая подбородок на руки. Эндрю закатывает глаза и разворачивается, направляясь в сторону выхода. Королева драмы. Этот Кевин.

***

Как бы то ни было, разделил Эндрю с кем-то дерьмо от сложившейся ситуации или нет, ночью сон не приходит к нему, оставляя наедине с бесконтрольным потоком мыслей. Во мраке не видно ни стен, ни потолка — очертания углов врезаются ему в виски каждый раз, когда он открывает глаза, чтобы убедиться, что время безжалостно уменьшает его шансы подняться утром на ноги и дотащить свинцовое тело до университета и что сигарет в пачке все еще достаточно, хватит дожить до утра. Запах табака и дым, заполняющий легкие, позволяют дышать глубже, нежели удушливый феромон предгона. Без сдерживающего эффекта таблеток тот расползается под кожей, прежде чем просочиться наружу, и липнет к нервным окончаниям, сковывая в собственном теле. К утру, Эндрю уверен, он либо очнется в состоянии, в котором для полной мумификации ему не хватит только бинтов, либо не проснется, задохнувшись во сне. Его физическое самочувствие долгие годы не было настолько дерьмовым из-за его же физиологии. Организм, взбунтовавшийся против владельца — тяжелый враг, и вести бой Эндрю опять придется в удручающем одиночестве. Будто ему снова пятнадцать. Жар пронизывает мышечные волокна, все вместе и каждое по отдельности, выворачивая конечности наизнанку. Обычно это не так заметно и ему достаточно просто лежать, не шевелясь и контролируя дыхание, но сейчас новая вспышка образуется вместе с новой мыслью о чем-то, что выходит в голове из-под контроля, и огонь становится перманентным. Томление на углях превращается в сжигание ведьм на костре, будто Эндрю за последние полгода бесконечно провинился и должен отработать за проступок. Думать о том, как он переживет сам гон, он не решается. Ни неподвижность, ни размеренное дыхание не помогают облегчить ситуацию, и это отвратительно, жар выдыхается из легких вместе с воздухом, но не кончается. Всплывающие перед глазами образы делают положение хуже. Льдистые глаза, блестящие во мраке, единственное, что могло бы остудить, думает он. Лед — это всегда холод, они должны сделать если не хорошо, то лучше, чем есть. Должны стать напарником на пути к победе. Вместо этого мысли о холоде сводятся к Нилу, как и все остальные, будто Нил его Рим. Они врезаются в медь волос, горящих под солнечными лучами, напоминают о скрытом пожаре на дне глаз и о языке, остром и хлестком, беспощадно оставляющем на сознании жгучие следы. Эндрю никогда не был мишенью, но не раз был наблюдателем, и огненную Геенну, живущую у Нила где-то внутри, видел сквозь хищно расширенные зрачки. Это происходило прямо перед самым нападением, за мгновение до того, как Нил откроет рот и насадит неугодного на колья. Иногда это происходило во время их обмена колкостями, всего на миг — чарующий и притягательный. Прекрасно зная, в какой еще ситуации Нил мог бы окунуть его в эту беспросветную бездну, Эндрю в исступлении стискивает челюсти и переворачивается на бок, упираясь сочащимся членом во влажное постельное белье. «Нет ничего удивительного, что омега нашла альф горячими», — так сказал Кевин. Эндрю избавляется от назойливого голоса, как может, но фраза ударяется о черепную коробку и эхом возвращается обратно. Нил находит Эндрю горячим. Объективно, он таковым является. Нил хочет видеть его таким, каким описал. Возможно и нет, Кевин имеет свойство ошибаться в элементарных вещах. Мог ли Нил написать о нем все то, что написал, не считая так на самом деле? Эндрю знает, что ответ на этот вопрос способен дать только сам Нил, но он не собирается спрашивать. В чем Кевин прав, так это в том, что в художественной литературе факты мешаются с вымыслом, и вероятность дуэта, в котором сливаются факт «Эндрю горячий» и не-вымысел «Я считаю Эндрю горячим», очень мала. Почти нет шанса, что Нил мучается в своей постели, как Эндрю, утопая в мыслях без сна и видя образы сквозь прикрытые веки. Так или иначе, если теория Кевина верна, то все возвращается к первой из главных проблем — участники истории. Один из которых Кевин, все еще альфа, настолько же объективно горячий и на тех же правах находящийся в истории рядом с Эндрю. Кевин есть там, даже если мало видим, потому что текст подан от его лица, и его самолюбованию не уделили ни строчки. «Возбуждение нарастает по мере того, как Эндрю вдавливает его сильней в постель. Зуд, — и под кожей, и в зубах, — единственное, что правит им, когда он решается на собственническую метку. Обнажённая шея, сильная и крепкая, прямо под носом — будет ли она настолько же уязвима к прикосновению языка, как когда её касался сквозняк в аудитории, покрыв мурашками? Заметил ли это кто-то, кроме него? Неподконтрольный рык вырывается наружу с первым укусом — от осознания того, что Эндрю позволяет ему впиться клыками глубже, пометить лучше. Присвоить, потому что это то, чего жаждут оба. Округлый напряженный бицепс сбоку и звук стиснувшей изголовье руки — единственное, что удаётся различить, прежде чем от подавляющего запаха мутнеет перед глазами. Аромат, чей шлейф обычно стелется по следам альфы, равнодушно опускающего самомнение студентов в стенах старого университета, теперь — не меньше, чем оружие убийства самого стойкого самообладания. Могут ли те студенты хотя бы предположить, во что способен превратить их этот запах? На что способен их строгий и холодный преподаватель?» Кусая угол подушки, Эндрю глухо рычит, почти не стыдясь, когда звук превращается во что-то тихое и жалкое. Рука в бессилии падает на кровать; подпрыгивая на матрасе, горящий светом телефон устраивается совсем недалеко. Каждую букву, каждое слово видно сквозь пелену перед глазами. Собственное возбуждение сжигает его изнутри. Может ли это относиться к вымыслу, а не факту? Может ли это быть не-вымыслом для Нила? И что ему делать, если ответ — все-таки «да»? Проваливаясь в долгожданную дрему, он, вымученный и безвольный, не выпускает телефон из рук. А когда засыпает, Нил — единственный, кто занимает его сновидения, оседая в нежном облаке пуха и нашептывая бессвязности ему на ухо.

***

Конечно, Нил не единственный поднаучный Эндрю. Есть и другие — те, что вспомнили о курсовой работе спустя несколько месяцев от начала учебного года. И хоть он был тем, кто выбрал согласиться на них, его нисколько не радует видеть ряд писем на корпоративной почте с введениями и вопросами. Не под конец недели, не в утро пятницы и не в виде пулемётной очереди. Он почти уверен, что, сделав ставку на заговор, не проиграет. Хуже всего в этом — отсутствие собственной работоспособности, в предгон извилины медленно выпрямляются и отказываются напрягаться. Таблетки помогают, но телу, не голове. То, что он перенёс большую часть пар, оставив лишь символичную одну, — и это не пара с группой Нила, её он отменил, — значит полный и безоговорочный отказ закапываться в учебные материалы: свои, чужие — это неважно. Кроме того, тексты студентов — откровенное дерьмо. Прежде чем объявляться посреди семестра с жалким введением на три-пять страниц, стоит узнать, что в это введение должно входить, или хотя бы какого оформления следует придерживаться, или как минимум неплохо будет выучить язык. У Эндрю нет любимцев. Никогда не было и не будет. Он не предвзят ни на один процент, не выделяет никого из подопечных, несмотря на то, что какое-то время собирался к одному из них залезть в трусы. Дело не в этом и ни в чем другом. Есть только голые факты, и все они — полный отстой. Радует то, что на грядущей неделе у Эндрю отгул в связи с физиологией, и ему не нужно даже предпринимать попытки сделать вид трудящегося педагога. Все те, кто отправлял ему письма в ночи, останутся ни с чем на долгие-долгие дни и будут томиться в неизвестности. Может, кто-то чему-то научится. Он проверяет последнее письмо на почте, с иронией отмечая, что кому-то, видимо, не хватило бессовестности отправить одно введение. Есть еще первая глава. Из поощрительных соображений Эндрю открывает файл и пробегает глазами по тексту. Думает о том, чтобы отправить студентке ответное письмо в подтверждение увиденных материалов. А потом натыкается на самый корявый в его жизни список литературы и в следующую секунду сворачивает окна. Берёт в руки телефон. На фоне всех них текст Нила откровенно хорош, не меньше. Почти идеален. Блядский бальзам на душу. Даже если в конечном итоге была прислана порнуха вместо курсача, сложно отрицать, что написано качественно и горячо — это легко понять и без сравнений с остальными. «Ему бы с таким же рвением академический стиль осваивать», — мысленно ворчит Эндрю просто потому что. Студент Нил не особенный, а Эндрю все ещё не заводит любимчиков. Лениво листая на телефоне текстовый секс, он игнорирует факт, что некоторые отрывки видел больше десяти раз. Научные работы других студентов жалостливо смотрят на него с угла монитора на ноутбуке, выпрашивая обратить на них внимание. Все, что делает Эндрю — это спускается до части, в которой Нил поэтично и до льстивого подробно описывает преимущества Эндрю, как альфы, захваливая с головы до ног. Несмотря на то, что с научным текстом Нил справляется не так ловко, как с художественным, а каждый присланный чистовик превращается в черновой вариант с кучей перечеркнутых строк, в сравнении с курсачами других студентов курсовая Нила все еще неплоха. То, что на этой неделе Эндрю лишен удовольствия читать ее, отодвинув остальные научные работы на второй план, отвратительное упущение. Раздразненный, он с особым упорством находит нужный абзац, вчитываясь в строчки. С учетом того, сколько раз он останавливался на этом месте, каждое последующее слово знакомо ему не из текста, а из головы. Образ формируется перед глазами раньше, чем он дочитывает описание, и что-то теплое, почти жгучее покалывает в животе. Прислал Нил ему главу курсовой или нет — это неважно. Привычкам Эндрю не изменяет. «Запах, насыщенный и тяжёлый, вбивается в ноздри, проталкиваясь в легкие и заменяя собой кислород. Так близко к шее, так близко к силе, без рук вдавливающей в постель. Даже если руки Эндрю могли бы сделать это не хуже, и сопротивляться было бы невозможно. В университете скрытые от чужих глаз, сейчас они не обтянуты строгой тканью рубашки, с каждым движением мышцы перекатываются под кожей — когда Эндрю подбирается, как хищник, когда раздвигает ему ноги, устраиваясь между. Кевин так сильно хочет его на себе, хочет в себе». Эндрю поджимает губы и вскидывает взгляд в потолок, откидываясь на спинку кресла. Та альфья часть в нем, которую Нил раздраконил описаниями, недоуменно съеживается, вызывая несварение. Он и сам понимает, почему. Мысль о том, что Нил может видеть его таковым, — или в фантазиях воображать, что он таков глазами Кевина, — смешивает и спутывает все эмоции в тугой клубок. Жажда в открытую и во весь голос сказать Нилу, что и как на самом деле есть, переплетается с обострившейся потребностью забаррикадировать входную дверь и подпереть все окна чем-то тяжелым. Кевин здесь совершенно неуместен. Эндрю выученным движением быстро убирает телефон из рук подальше и в чувствах сжимает подлокотники, пережидая приступ зуда в кулаках. Когда впервые за последние шесть лет мебель в пальцах трещит, он понимает, что гон будет гораздо, гораздо тяжелее, чем он представлял.

***

Работать со знанием, что после пары ждет недолгая дорога до дома, а там — долгие дни ничегонеделания, полные мучительного возбуждения и страданий, гораздо проще. Студенты, с таким же нетерпением предвкушающие выходные, сидят на жопе ровно и не мешают вести лекцию. Почти не раздражает и то, что Эндрю вынужден задерживать их, — по собственной инициативе, — чтобы закончить с темой. Все это время от начала лекции и до конца он держит телефон с текстом как можно дальше, но чтобы постоянно отвлекаться на мысли о нем и самые яркие отрывки, отпечатавшиеся на обратной стороне глаз, ему не нужен текст. Так что пара затягивается, и как только он заканчивает ее, вздыхают с облегчением все, он в том числе. Планы, построенные на ближайшие дни, и предвкушение бесцельного лежания на постели в ожидании, когда гормоны вступят в свои права, заставляют его собраться почти с той же скоростью, с которой собираются студенты. Он вставляет ключ в дверной замок, как только последний студент вылетает из аудитории, и закидывает связку в карман, сразу направляясь в направлении выхода из университета. В тот же момент, как Эндрю включает дисплей телефона, чтобы проверить время, ноги пригвождают его к одному месту, не позволяя сделать дальше и шаг. Нил-десять-из-десяти-но-студент я проиграл в войне со сносками и литературой госты сбежали с поля боя с криками вузовская методичка ранена и хромает, ей самой нужна помощь надежда только на тебя Сердце пропускает удар, беря паузу, пока Эндрю вчитывается в строки и пытается справиться с диссонансом, который вызывает разрыв во времени от последних сообщений до нынешних. Понедельник-пятница. Прошла полная рабочая неделя, все студенты торопятся начать свои выходные, а Нил Джостен пишет ему в личку, как ни в чем не бывало. По всей видимости, так и не обратив внимание на то, какой файл отправил своему преподавателю. Или Нил пытается делать вид, что ничего не случилось. «Или ему плевать» Эндрю хмурится и впивается взглядом в новое сообщение, появившееся на экране. Нил-десять-из-десяти-но-студент Если что я возле кафедры Надеюсь, ты в вузе, потому что мистер Дэй уже очень настойчиво провожает меня отдыхать Эндрю клянется, у него нет намерения бить рекорды олимпийских бегунов, и он ни на что не претендует, оказываясь возле кабинета кафедры за считанные минуты. Вид Кевина действительно крайне напряженный — от ногтей, царапающих металл ключей, до нервно поджатых губ. Эндрю предполагает, это из-за того, что одной ногой Кевин и сам уже дома, а ждать нагрянувшего студента и его научника по окончании пар в вечер пятницы — такое себе удовольствие. В том, что Эндрю резким жестом вырывает у него ключ от кафедры, нет ничего особенного. Кевин хотел побыстрее свалить — Кевину самое время сваливать. Он бросает Нилу короткое: «проходи», прежде чем войти следом и захлопнуть дверь у Кевина перед носом, проигнорировав выразительный взгляд. Как только они с Нилом остаются одни, тот находит место, которое называет своим, и бодро выворачивает рюкзак с ноутом. «Он не знает», — понимает Эндрю, наблюдая за спокойствием и расслабленностью Нила. Едва заметное напряжение, сковывающее его в плечах, находится в нём явно не от попытки замять странную ситуацию между студентом и преподавателем. Эндрю, застрявший у порога, будто он здесь ученик, а не Нил, медленно моргает в ответ на вопросительный взгляд и думает, что лучшая тактика — плыть по течению, пока не станет ясно, куда оно ведет. — Я не знаю, что с нашей методичкой не так и что не так с гостами, но они все — полный отстой, — недовольно выдает Нил, открывая ноутбук, пока Эндрю садится за стол рядом с ним. — Я не усвоил ничего, кроме того, что я тупой, так что тебе придется помочь мне с этим. Что-то подсказывает Эндрю, что в случае с Нилом это будет сложной задачей. В состоянии, в котором Эндрю находится прямо сейчас, к тому же сидя к Нилу так близко, почти ощущая его тепло — особенно. «Ну что, умник, отменил пары, молодец. Куда теперь бежать будешь?» Предательства можно ожидать от всех, но от собственного разума? Если бы не Нил под боком, Эндрю бы зарычал. От отчаяния. Он наклоняется ближе к экрану, когда Нил открывает файл со скелетом курсовой, и тут же отодвигается обратно — в нос ударяет харкатерный омежий запах, тусклый, но такой вкусный. Мысль о том, что, будь это кто угодно, кто не Нил, почти вырывает рычание из горла. От бесполезного сопротивления. Таблетки, принятые в обед, затребуют новой порции буквально через полчаса для обновления эффекта, и сидеть в окружении мягкого сладковатого шлейфа, пока нос возвращает себе чувствительность — не то, на что он готов пойти. Он вообще не думал, что встретит Нила так скоро после ситуации. Мир и происходящее всё больше кажется ему галлюциногенной абстракцией. Может ли это быть побочками от медикаментов? — Сегодня пятница, — говорит Эндрю, потому что должен сказать. Потому что это отличная возможность убедить их разойтись, перенести работу над блядской курсовой на любой другой день, когда Эндрю не будет таким податливым влиянию гормонов. Встретить изучающий взгляд Нила, — привычный, не впечатляющий, обычный, — оказывается слишком трудно. Эндрю надеется, урчание, зарождающееся в желудке — последствие долгого отсутствия еды. — У тебя были планы? — Нет, — кроме тех, ради которых Эндрю отказался дольше полутора часов присутствовать в университете. Нил переключается на курсовую, концентрируясь на тексте, и, долистав до нужной сноски, включает в дело Эндрю. Не позволяет улизнуть. Довольно скоро к ним обоим приходит понимание, что работать над текстом придется долго, и на столах с подачи смирившегося Эндрю появляется по кружке кофе. Кевин никогда не узнает, чем и кем была осквернена его чайная чашка. Нил — он, вообще, умный мальчик. При том, как тяжело шевелится мозг Эндрю и как все сложнее становится дышать, они разбираются в требованиях к оформлению гораздо быстрее, чем могли бы, будь на месте Нила другой. Тело, прибитое к стулу, полностью налито свинцом к моменту, когда они, вымотанные, осваивают по меньшей мере всю ту литературу, которую Нил успел привлечь к своей работе. Эндрю проклинает это, но на дне его кружки ещё есть кофе и он не может её допить. Выбирая между тем, чтобы потратить на лишние телодвижения уйму сил, разбудив мигрень, и между тем, чтобы сидеть как можно менее неподвижно, не тревожа ни пропитанный запахами воздух, ни нос, который воздухом дышит, Эндрю без промедления останавливается на втором, отмечая окончание проделанной работы громовым молчанием. Нил, не заботящийся ни об этих вещах, ни о чем-либо ещё, о чем стоило бы, откидывается на спинку стула с усталым выдохом и до невозможного довольным лицом. Кисло-сладкий аромат долетает до едва дышащего Эндрю. Слюна в тот же миг заполняет рот. — Почему ты решил выбрать эту тему? Авторские права, — вопрос застревает между ними, повисая, как над пропастью. Эндрю понимает, что он является тем, кто спросил, только спустя какое-то время. Когда обострившиеся ощущения поддаются условному контролю, а Нил, опешивший, заторможенно мычит, не находясь с ответом. — Чтобы с честью отстаивать текстовое порно, которое ты пишешь? Получается слишком резко и непредсказуемо даже для него. И, очевидно, это не лучшая тема для обсуждений между преподавателем и студентом. Эндрю не жалеет о своих словах, просто потому что жалость бессмысленна сама по себе и потому что отступать — бессмысленно тоже, раз вопрос все-таки поднят. Рано или поздно им все равно пришлось бы это обсудить. — Откуда ты… — они давно перешли с официального обращения на «ты», но сейчас Нил, видимо, ощущает это слишком остро, осекаясь почти сразу же. Запах страха и паники взрывается у Эндрю на языке — настолько от Нила несет адреналином. И хоть это не тот эффект, который нужен был, за резкость Нил, можно сказать, отомстил. Интенсивность вкусов и ощущений снесла бы Эндрю с ног, если бы он не сидел, а мир перед глазами опасно накренивается, прежде чем вернуться на место. — Можешь не отвечать, — он неохотно предлагает эту возможность, принимая расслабленный и незаинтересованный вид, лишь чтобы успокоить чужую панику, получить в легкие чистый кислород. Дать понять, что ничего критического не произошло, даже если это не так, и избавиться от кислого осадка, от которого ломает кости. Нил не выглядит особо убеждённым и продолжает пораженно пялиться, отражая оконный свет своими голубыми глазами. В конце концов, когда молчание тянется слишком долго, Эндрю не выдерживает. Закрыть тему для него означает мучиться в неведении, но продолжать тянуть значит мучиться в потребности придвинуться как можно ближе и действительно, по-настоящему натворить делов. Еще более неохотно он предлагает новую точку в разговоре: — Праздный интерес. Вместо этого Нил дергано хватает со стола свой телефон и, тыкая на кнопки вперебой, открывает их с Эндрю чат. Умный мальчик. Догадливый. Эндрю наблюдает за тем, как румянец вспыхивает, будто по щелчку, и как Нил, тихо скрипнув, зажимает ладонью рот. Видно, что на свой страх и риск тыкает на документ, отправленный вместо главы курсовой работы. А когда документ прогружается, его ладонь взметается вверх, скрывая от Эндрю глаза. В тишине кафедры слышен даже шепот и отчётливо стыдливое: «только не этот». Воспоминание о намерении проверить, является ли текст единственным в своем роде или есть еще, вспыхивает в разуме, как идейная лампочка. Эндрю так и не пытался, хотя желание было, — и есть, — а теперь ему точно известно, что, да, текстов больше и стоит на них поглядеть. Все ли они с высоким рейтингом? И участвует ли Эндрю еще в каких-то? Может, не вслух, но стоит честно признаться для самого, что порно Нил пишет достойно и очень хорошо. Не мелькай имя Кевина в тексте так часто, Эндрю, может быть, смог бы возбудиться и без влияния предгона на организм. Нил, все еще опешивший и заторможенный, зачем-то жмет в их чате на функцию прикрепления, дрожащими пальцами еле попадая по кнопкам, — будто это что-то изменит. Эндрю интуитивно тянется за собственным телефоном, когда в кармане у него жужжит. Несмотря на то, что он видел, как Нил открыл во вложениях категорию файлов, и слышал скомканное: «сейчас отправлю снова», что-то в нём искренно недоумевает в ответ на новое сообщение. На дисплее в зоне, отображающей содержание, красуется броское название присланного файла. — И давно твоя курсовая называется «Остров забытых душ»? Ступор, в который впадает Нил, превосходен. Эндрю без подсказок догадывается, что в личке у него все еще нет отредактированной главы. Он даже готов принять это совпадение за нелепую попытку отвертеться от сроков сдачи, как делают многие студенты, — и поставить оригинальности оправдания высший балл, — если бы не настоящая живая реакция Нила. Румянец, сползающий с щёк на шею, украшает Нила неожиданно хорошо, слишком хорошо, чтобы быть настоящим. Желание проверить, настолько же нагревается от смущения его кожа, как у Эндрю в предгоне, становится серьёзным препятствием для уравновешенного диалога. Эндрю контролирует это, как и порыв смутить Нила сильнее ради ощущения его жара даже на расстоянии, потому что он ответственный взрослый и умеет не идти на поводу у импульсов и хотелок. Эндрю, медленно моргая, говорит: — Кевин, к слову, не в моем вкусе. И то, как взбадривается Нил, в секунды преодолевая тяжёлую смущенность, делает Эндрю и плохо, и хорошо. — А кто в твоем? — знал бы Нил только, в каком контексте Эндрю жаждет услышать этот вопрос. — Ты спрашиваешь, чтобы снова написать об этом порно-истории, или из собственного интереса? — голос не дрогает ни на мгновение и не меняет тон, потому что не должен. Нил глупо моргает, продолжая молча пялиться, и Эндрю чувствует необходимость дополнить вопрос коротким пояснением. Сказать, что ему лучше заранее знать, в каких красках и какими прилагательными описывать собственные предпочтения. Омеге, который должен был с самого начала оказаться по всем фронтам не в его вкусе, но довёл его до состояния, в котором он находится в данный момент. Между разомкнутых губ не появляется ни слова, а Эндрю замирает, наблюдая, потому что весь вид Нила пронизан искренной растерянностью, и его взгляд не говорит, что это из-за ответа «Да». Да — для историй, автоматически означающее «нет» для Эндрю. Во взгляде Нила отчётливое «я не знаю», и, сомкнув губы, Эндрю чувствует, что не может сглотнуть. Ком из мелко вспыхнувшей надежды, воодушевления и вкуса чужого сладкого томления застревает в пересохшем горле. Глотая, он намеренно толкает его вглубь, заставляя течь по слюне, чтобы осел в желудке и растворился в крови. Нил растерян, и Нил недвусмысленно отводит взгляд, задумчивый и неловкий. Молчание между ними затягивается достаточно, чтобы быть красноречивым самим по себе. К моменту, когда у Нила находится, что сказать, все очевидно, и этот умный, смышленый, смекалистый мальчик наконец выглядит что-то осознающим. Проблеск понимания мелькает в его глазах. Черты лица заостряются из-за просачивающейся смелости: «сейчас скажет», — улавливает Эндрю, и на его памяти жизнь не подбрасывала ни единой шкалы, по которой он мог бы оценить степень опасности того, что Нил собирается сказать. Подняв чистый, открытый взгляд, Нил встречается со взглядом Эндрю и тут же закрывает рот. Зубы сходятся с хлопающим щелчком, а момент смелости оказывается упущен. Вслед за зубами хлопают рыжие ресницы. Будто качнувшаяся от их толчка, кровь заново прикипает к щекам Нила, едва только успев отступить, и забирается на кончики ушей, соревнуясь цветом с оттенком волос. Почему-то Нилу сложно признаться вслух, и Эндрю с глухой тоской догадывается, что ответ для него — все-так «нет». — Ни то ни другое? — предлагает он, потому что, как бы ни хотел, сидеть здесь вечность тет-а-тет не может. Слишком желанно, слишком мучительно — от мысли, что несбыточному придется оставаться таковым. Почти в тот же момент Нил говорит: — Думаю… и то, и то. Они замирают оба, как замирают их дыхания. Взгляд Эндрю, выискивая, гуляет по выразительным чертам лица, непривычно смягченным и неизменно притягательным. Он выплывает из одного голубого омута, только чтобы затонуть в другом, и вовсе не собирается комментировать то, как позволяет необдуманным словам слетать с его губ. — О чем была бы следующая? — Что? — тут же откликается Нил, несмотря на то, что не похож на человека, который осознал наличие вопроса. Рыжие ресницы дважды хлопают, подрагивая. Эндрю отказывается моргать, не желая упустить ничего, что перед ним открывается. — История, — вкрадчиво напоминает он. Несложно догадаться, о чем Нил подумает, учитывая содержание предыдущей истории. И несложно догадаться, почему Эндрю спрашивает именно об этом, собственноручно толкая Нила на признание. Или толкая к тому, чтобы использовать возможность отступить и дать ему окончательный отказ. К последней их попытке. С упоением Эндрю наблюдает за тем, как дергаются кончики пальцев Нила и как мелко поджимаются губы — Нил кусает себя за язык. От того, с какой скоростью у него расширяются зрачки, захватывает дух. Теплота, перманентно томящаяся в животе, в миг скапливается в одной точке, становясь концентрированной и насыщенной. У Эндрю, прежде уверенного, что ничего не выйдет, не остается никаких сомнений. Нил его хочет. Тугой ком, который Нил сглатывает, прежде чем что-то сказать, в тишине кафедры звучит гулко и звонко. Острое возбуждение, пронзившее Эндрю вдоль хребта, с силой бьет по вискам и оседает на стенках легких, живота и сердца. — Полагаю… — голос у Нила хрипит. Он прокашливается. — Зависит от того, кто будет подобран в партнеры. И то, что слова звучат как самое прямое предложение, пока Нил наивно глядит Эндрю прямо в душу, вынуждает по-настоящему напрячь мозг и без того восприимчивые органы чувств. От движений в пространстве до лёгких потоков воздуха и изменений в феромоне — все становится ощутимым и контролируемым. Запах забивается в нос, не нужен и глубокий вдох. Взгляд цепляется за движение — непроизвольно подавшегося вперед Нила; за давление — короткий ноготь большого пальца с силой впивается в подушечку. Нил предвкушает. И Нил ждет. — Могу я сам выбрать себе партнера? — выверенно предлагает Эндрю. Реакция Нила яркая и неприкрытая. Во взгляде — чистый интерес, сводящий Эндрю с ума. Писательский или личный? «И тот, и тот», — звучит в голове голосом Нила. Настолько ли Нил заинтригован предложением, чтобы согласно кивнуть, или дело в другом, дело в Эндрю, но сейчас это «да» для Эндрю и «да» настолько честное, насколько может быть. Ни в запахе, ни в выражении лица Нила нет никаких сомнений, нет перемен ни в настроении, ни в феромоне. Сладость вышибает из Эндрю дух. — Тогда мне нужно будет сначала спросить у него. Нил отвечает только коротким: «оу», — и потупленным взглядом. Знает ли тот, что в воздух слабо просачиваются неудоумение и разочарочарование, но Эндрю искренно ликует. Понимание всего и в полной мере избавляет от гнёта недосказанности и незнания, а осознание того, что он может позволить себе расслабиться, принять ещё одну таблетку и прекратить мучение, обрушивается на него, как стихийное бедствие. Он не медлит, доставая запасную пачку, и даже последний глоток кофе становится востребованным и нужным. — Ты болеешь? Эндрю ступорится, прежде чем убрать упаковку, и переводит взгляд на Нила. — Нет, — вопросительно опущенные на его руки глаза выпрашивают больше объяснений. Эндрю дает их, хоть и с долей недоумения от того, как ещё Нил не понял сам. — Это гормональный корректор. Теперь понимание отчётливо отпечатывается у Нила на лице, ровно как и смущение. Хотя Эндрю видит и чует, что смущен Нил далеко не тем, что сидит наедине с альфой-преподавателем в предгоне. — Я не знал, — поджимает губы Нил. — Извини. — Не извиняйся, — Эндрю отмахивается, проглатывая медикамент. — Я могу чем-то помочь? — тут же открыто предлагает Нил, будто речь идет о помощи в подборе кофты под погоду. Если до этого Эндрю пытался организовать хоть какой-то мыслительный процесс, теперь он слышит, как всё с визгом тормозит, оставляя в голове звенящую пустоту, а запах, концентрированный и настойчивый, его собственный, создает такой всплеск, который замечает даже Нил. Блядский Нил, без всякого стыда сидящий перед ним с подергивающимися уголками губ. Ещё немного — и Эндрю захлебнётся в своей слюне из-за желания поцеловать этот глупый рот. Он из последних сил держит себя в узде, потому что иначе — не остановится. Вдавит Нила в рабочий стол и займется всем тем, что этот порно-писатель нафантазировал, представляя Эндрю с кем-то другим. Ни за что больше он не позволит Нилу поставить ему в пару кого-то еще. В тексте или в фантазиях — неважно. Нил дал ему возможность выбрать самому, и Эндрю свой выбор сделал. — Не думаю, — говорит он только потому, что сейчас — действительно неподходящее время. Эндрю неконтролируемый и со дня на день станет совершенно необузданным куском звериной, неразумной силы. Это не то, с чего им стоит начинать. — Может быть, позже, — что тоже не является ни гарантией, ни обещанием, но Нила это удовлетворяет. На его лице расцветает слабая улыбка, которая отзывается в Эндрю чем-то, что появляется быстро и прячется так же — поймать и пихнуть на стекло под микроскоп не получается. Он просто отводит взгляд — не для того, чтобы мелькнувшие между губ клыки перестали слепить вместе с улыбкой, а чтобы проверить время. И, убедившись в том, как быстро и эффективно подействовала таблетка, молча поднимается, чтобы собрать вещи. Нил следует его примеру. Они расходятся почти безмолвно, и это выглядит неловко. Со стороны. Несмотря на сильное возбуждение, спокойствие и умиротворение, вероятно, слишком оглушительно для них обоих. Потребность в словах отпала теперь, когда, наконец, можно делать. Придя домой, Эндрю начинает первым в том, чтобы кое-что сделать. Он берёт в руки телефон.

Эндрю:

А курсовую работу ты все-таки отправь