юность на осколках судеб

Затвор камеры тихо щёлкает за спиной. Чуя дёргает головой в сторону звука, недовольно щурясь, и слышит его ещё раз. И ещё. Дазай стоит недалеко от него со старенькой мыльницей в руках и делает снимок за снимком, улыбаясь при этом так, будто совершает это впервые. Будто впервые видит закат, Чую на фоне этого самого заката, который становится до невозможности красивым в лучах заходящего солнца. Тёплый свет превращает его волосы в огонь, и теперь уже Накахара может освещать улицы вместо гигантской горящей звезды. Он и освещает, плавит всё вокруг, и сердце Осаму первое попадается на пути. Плавится, растекается лужей и высыхает тонкой пленкой, почти такой же, на которую он фотографирует. Образ Чуи давно высечен на нём так же, как на фотографии, только лучше, чётче и чувственнее. — Не надоело? — рыжая бровь вопросительно выгибается. — Снова угандошишь плёнку за один день, а мы её только вчера купили! — На такое не жалко, Чуя. Ты бы видел, какие кадры я тут ловлю! — Потом всё равно увижу, — он вновь отворачивается. Солнце догорает и сыпется на небо фиолетовым и розовым пеплом, тот смешивается, перетирается один с другим, получая на выходе оттенок заката, который так нравится фотографировать Дазаю. Ему вообще много что нравится. Жуткие крабовые консервы, разноцветные шнурки на кедах и звёзды на полях абсолютно всех тетрадей — это он. Дазай — сплошной хаос, сотканный из любви ко всему необычному. Чуя — есть то самое необычное, заставляющее карие глаза блестеть от счастья и восхищения. Осаму не знает, как преобразовать мысли в слова, чтобы нормально рассказать об этом Накахаре, поэтому фотографирует. В самый рандомный момент достаёт камеру и делает столько кадров, сколько позволит плёнка. Если лимит исчерпается — перейдёт на камеру телефона, хотя и предпочитает ей свой обожаемый «кодак». Говорит, что плёночные фото душевнее. Чуя не видит разницы между кадрами, снятыми на разные устройства, он знает одно — если изображение снято Осаму, оно ему понравится в любом случае. Так и живут. Накахара любит то, что делает Дазай, а Дазай любит Накахару. Просто, как щёлкнуть кнопкой камеры. Осаму щёлкает. И пусть солнце почти уже совсем село, Чуя в кадре всё равно выглядит замечательно. Это одна из его многочисленных особенностей — поразительная фотогеничность при любых обстоятельствах. Накахара всегда в кадре выглядит так, как будто он не подросток с улицы, а прирожденная модель, чем Дазай и пользуется. Он никогда не просит Чую позировать специально, нет, все кадры выходят случайно. Осаму просто включает на максимум своё эстетическое чутьё и лишь ловит момент, когда Накахара выглядит особенно удачно — и фотографирует. Потом, конечно, всегда показывает готовые снимки Чуе, хвалится красивым фото, потому что «оно такое из-за тебя, ты — та ещё неотразимая собака». А сам улыбается, как влюбленная школьница, краснеет до ушей и отводит взгляд, как будто это поможет скрыться от внимательных голубых глаз. Чуя всегда фыркает, но забирает проявленные снимки и с трепетом хранит у себя, ведь это Дазай фотографировал. Ведь это его «душевные плёночные фото». — Дуй сюда, пока ещё хоть что-то видно. — зовёт Накахара, и Осаму, наконец, сдвигается с места. — Моя очередь теперь. — ловкие пальцы выхватывают «кодак» из рук растерянного Дазая, Чуя разворачивает камеру объективом к ним и становится ближе к шатену, бок о бок, плечом к плечу. Осаму не успевает моргнуть, как щёлкает затвор, а кожу опаляет горячее дыхание. Дазай чувствует, как сухие губы вжимаются ему в щёку, и от этого у него подкашиваются ноги. Крепкая рука ложится ему на острые плечи, прижимая к себе и ещё больше сокращая дистанцию. Чуя в последний раз жмёт на кнопку и отпускает Осаму, всовывает «кодак» ему в руки. — У нас с тобой нет ни одной совместной фотки. Ты с этой камерой чуть ли не спишь, и до сих пор не догадался использовать её не только для того, чтобы меня исподтишка щёлкать. — Ты хоть предупреждай, когда так делаешь, вдруг я со страху возьму и откинусь прям перед тобой? — Напугал-то как, аж весь дрожу. — Чуя безразлично ведёт рукой в воздухе, как бы показывая, что ему абсолютно всё равно. Оба знают, что это не так. Чуе никогда не было на него все равно, даже тогда, когда он ещё не подогнал кипящее нечто из эмоций внутри под определение «влюблённости в ходячую рекламу аптеки». Он был внимателен всегда, мог распознать перемены в настроении и малейший намёк на печаль. Идеальный партнёр. Идеальный человек. Дазай до сих пор уверен, что не заслуживает его. Он пересматривает все фотографии Чуи, которые у него есть, и не может налюбоваться. Накахара часто над ним смеётся, но не может унять внутренний пожар при виде того, с каким восхищением Осаму разглядывает получившиеся снимки. Кажется, он старается запомнить все детали до мельчайших, чтобы в памяти навсегда отпечаталась картинка. Самая красивая картинка в его жизни. Когда Одасаку передал ему в руки эту камеру, то сказал: «Фотографируй всё, что тебе нравится». С тех пор на плёнке у Дазая только соседская кошка, закаты и Чуя. Много Чуи. Настолько много, что накопился целый альбом. Глянцевые изображения — своеобразный способ проявления любви. Дазай ужасно плохо выражает чувства словами, а вот действиями — пожалуйста. Это выходит лучше и нагляднее. Когда стемнеет окончательно, они пойдут к Осаму в квартиру проявлять плёнку. И когда дело дойдёт до последних фото, он поймёт, что любовь выражается не только через фото. На снимке любовь выглядит даже лучше.