о слойках, мандариновом пироге и нас

В комнате Рагаты пахло коврами и дешманскими снеками, ещё феями, пылью... Телевизор кашлял, Гэнгл плакала. Зеркальная луна взошла на морщинистое небо, плескающееся ночным дождём, как ребёнок. Веки слипались, слипались и пальцы, увязшие в сырном попкорне. Помни достала дневник, погрузилась в бумагу лицом: пахнет звёздами. «Ночёвка с яблочной жвачкой», – начала Помни свою запись. «Мне очень холодно. Уже целый час мы смотрим с ребятами отвратительный писклявый фильм на кассете, которую принес Джекс. Неудивительно. Меня с трудом отпустили, а мы занимаемся такой ерундой! У меня в кармане лежит молочный зуб, выпавший вчера за завтраком. Хочу отнести его к зубной фее под прохладную подушку, на тёплой ведь спать неудобно. Мама снова вздыхает по-взрослому, напоминая, что я уже не маленькая. Она устала быть родителем и иметь по целых шесть рук! Я это знаю. Она пыталась и меня за собой потянуть. Я не хочу взрослеть и не хочу убираться дома. Мне нравится чихать от пыли и злиться на беспорядок. Ведь вещи никуда не убегают, они остаются там, где ты их оставил. «Однажды» стать мамой – это кошмар, а «однажды» стать взрослой – наверное, конец света… Хотя многие взрослые пытаются казаться детьми, у них это совсем не получается…» – Пом-пом, – зовёт Джекс, устраиваясь на обшарпанном диване. – Эй, Пом-пом, ты слушаешь? Дай глянуть, что ты там пишешь в своём дневнике. – Не хочу. Смотри фильм, ты же обещал сегодня не отвлекать меня, помнишь? Обещал. – Ну, конечно, – саркастически кивнул мальчишка. – Ты такой… глупый. – Ага, а у тебя тройка по истории, "звёздный" дневник и футболка пахнет кока-колой и молоком. Ты самая умная из всех, кого я знаю. Молоком, потому что Помни часто любит проливать его пятнышками влаги и клеить солнечных зайчиков на бумагу, а потом садиться на широкий подоконник и смотреть на мир. Улыбаться закатам и рассветам. Помни прикасалась к солнцу, а его лучи щекотали её, и она смеялась до коликов в губах. А потом водила пальцем по стеклу, словно опрокидывая звёзды на землю: она хранила их в маминой коробке из-под туфель. Там им хватало места. Ей хотелось отложить в коробку ещё и луну, но Гэнгл без неё будет грустно. Гэнгл любила спать, а без луны это практически невозможно. Помни думает о том, что когда-нибудь такое же дитя, как и она сама, не пожалеет Гэнгл и заберёт луну к себе, в другую коробку, возможно даже из-под молока, и тогда Помни его простит. И луна будет светить только для него. Джекс едва успел увернуться от сонного подзатыльника. А Помни вернулась к своим записям, задумавшись. Помни была в комнате Джекса, и ей там не понравилось. В комнате Джекса пахнет видеоиграми и вишнёвыми слойками, которые Помни терпеть не может. На столе в банке из-под Pringles лежит куча окурков, и одеяло с клоунами, и он его жуёт, и жуёт… Джекс больной, и Помни это знает, поэтому по пятницам приносит ему морковный сок. Дядя из телевизора говорит, что он полезный. И она проветривает комнату, а то воняет там этим… умершим детством. И августом, иногда. А ещё Джекс всегда обижает Зубл, но она его, кажется, сильнее… И Помни хочет их побить, и слойками, и молочными зубами, и особенно Гэнгл, потому что Зубл её, похоже, любит. И когда Гэнгл начинает плакать, Зубл сразу забывает про отвратительного Джекса и обязательно покупает для своей Гэнгл мясную булочку по пути домой. Может, даже две. А Джекс подойдёт к Помни и накинет свою кофту ей на плечи, говоря, что уже холодно, хотя на улице ещё солнечные звери, то ли зайчата, то ли медвежата, бегают по траве, и, может быть, вместе с ними и клоуны, сбежали из одеяла Джекса. Кофта, конечно, пахнет дурацкой вишней, но Помни готова потерпеть. Пока он и Зубл не помирятся. И когда они мирятся, то могут даже на минуту открыть друг другу свои сердца… Потому что на самом деле они очень сильно дружат. И потом курят своё здоровье. Телевизор совсем закашлялся. Электричество, похоже, хромает. У Рагаты часто такое. В её ветхом доме часто бывают перебои с таким, но Помни не судит. Зато у Рагаты тепло в мае и пахнет пылью под кроватью, а у шерстяного одеяла складки тихонько отстраняются друг от друга. Приятно. Помни откидывается на подушку, проверяя, не пропал ли из кармана молочный зуб. Ей хотелось бы получить лишние купюры в бумажник, хотя, если будет яблочная жвачка, она не обидится. Говорят, что к кому-то зубные феи вообще не прилетают. – Что же такое! – у Рагаты голос, как карамельный сироп на вкус, в котором бормочут скороговорки жевательные конфеты, пытаясь выкарабкаться из вязкой лужи. В этом чуде четыре ложки сахара, неперемешанные. Помни больше любит кубиками, но они дорогие, а у Рагаты хватает только на брусничный компот и сорок звёзд. И иногда на успокоительное от мальчика-зайчика. Повезло Помни, что у неё, похоже, нет на него аллергии. Шепчут, что это заразно. — О нет, мне так жаль, что мы не подохнем от страха перед этим ужасным фильмом! — глаза сразу цепляются за Джекса, который, наконец, дожевал крошки своего попкорна и закатил глаза, буркнув что-то вроде «Перестань дуться». Помни бросает одеяло на пол. Мягкое, прохладное и сырное. — Помни, ты куда? — Мыться. Голова сердится.

***

Ванная комната у Рагаты старая, клубничная и со вкусом мыльных пузырей. Лампа светит плешиво, но Помни любит её тусклость. Посередине дышит пылью древесный ковёр, и стиральная машинка засасывает в себя всю одежду. Помни хочет так же засосать в себя все звёзды из коробки, чтобы живот её был полон и светился ими очень ярко, и потом бы даже Джекс ей позавидовал. Уголки рта звенят медовой улыбкой, и, как мама бы сказала: «Солнца, что-ли, поела?», и Помни когда-нибудь обязательно попробует этакое солнце, но перед этим сначала проглотит порцию мороженого с щепоткой яблочной сгущёнки. И Помни разделась до нижнего белья, а потом и догола, опустилась в джинсовое море, песка только не было. Ничего, сейчас она разломает свою кожу на куски и покрасит в цвет лимонных одуванчиков, и потом разъест собой собачку в форме леденца, и будет её любить. Съедают кого-то только по большой любви. Интересно, съела бы она Зубл? Наверняка. До последней крошки объелась бы всеми своими друзьями. И Джексом. Наверное. Они не совсем друзья. Помни молча отщипывала от своего моря кусочки, лепила из них морских собачек и выкидывала на песок; кормила их медовыми рыбами и отправляла искать добрых хозяев; и засыпала... ...засыпала в комнате с морковным соком, где её там накрывали крошками хлебных корочек, чтобы было тепло. А рядом хрустели чьи-то колени, проходили мимо складок одеяла, обязательно запомнили бы молочный зуб в кармане. И обнимали... Собачек, конечно. -- А чего ты такая звёздная, -- рябилась Гэнгл каждый раз, когда луна падала за черту Земли. В смысле «почему»?! Да потому что вдруг начала жевать окурки из-под Pringles, курить вишнёвые слойки и здороваться с видеоиграми на солнечном сердце. И оно светится так сильно, возможно, даже ярче маминого «нет» и футболки с кока-колой! Море похолодало. И Помни тоже.

***

-- Помни! Эй! Помни! Джекс, помоги её достать! — и чужие руки, пропахшие клоунами, берут, трогают за живот. Положили Помни на пол, а у неё — цветочные очки в глазах, темнота вокруг. Как очнулась, то задрожала от холода, выплюнула воду, закашляла. -- Принеси одежду! — крикнул Джекс, — Давай! — и Рагата уже убежала за шёлковым полотенцем, пирожками с ежевикой, и, возможно, за молочными шортами. А у Помни конечности не двигались, она всё кашляла, крупно дышала и кое-как пыталась встать. И Джекс её одевал в морковную заботу, и Помни даже почти почувствовала её вкус во рту. — Ну, ну! Хватит! Дура, что-ли? Не сопротивляйся. Хочешь, кофту свою на тебя накину? Теплее станет. Прости, сигами воняет, курил недавно. Хотя тебе сейчас, наверное, всё равно. Вот, держи. — Спасибо, — и кофта была уже на плечах. — Чего ты так, чуть не утонула ведь! Если б Гэнгл не заметила, что тебя больно долго нет, так бы и доставали уже тебя мёртвую. — А тебе разве есть до меня какое-то дело? Надоел! — И всё равно гадкая такая. Я же переживаю. — Не кури больше своих слоек... — В смысле? Ты про что? — Да отстань! Домой я. — Куда? Голая, что-ли? Не пущу я тебя так домой, и провожу сначала. И, действительно, сидели они так странно, она — раздетая, только чужая кофта на плечах, и он — в футболке и джинсах. И ничего никого не смущало. — Ты красивая, Помни, — звучат слова мальчишки, и кажется, словно над Помни вдруг расцвела радость и корица. — Чего? — хрипло вздрагивает она. — Морда у тебя милая, знаешь, — дрыгает он головой, и у него почти застревает звёздный блеск в виске. Кажется, выпал в карман. — У меня? — У тебя, у тебя. А я, как думаешь, я красивый? — Не знаю. У тебя в волосах бегают фиолетовые черепахи, переводные татуировки дрожат на ногах... — А ещё я вырезаю из хлеба эльфов и обмакиваю их в сметане. — Ты просто урод. Но, может быть, красивый, — усмехается Помни, и её медовая кожа покрывается поцелуями мурашками. — Джекс, у вас тут всё в порядке? — орёт Рагата через дверь и всё-таки решает открыть её. Два подростка живут на полу под тусклой лампой. Леденцы желтятся в ванной, последняя собачка прыгает на бортике. — Да! Давай сюда полотенце, Рагата, — Джекс начинает утирать Помни кожу, но любовь ведь так просто не стереть, — думает Помни, весело наблюдая за заботой парнишки. Ты очень красивый.

***

Уже светало. Помни, поджав ноги, хлебала чай. Джекс гладил девочке лоб, иногда мелко целуя в румяные щёки. Помни надеялась, что этот рассвет не расплавится вместе со звёздами на тёплом небе. Протянуть бы руку — дотянуться крошками пальцев до испекающегося солнца. Словно мандариновый пирог в духовке, с детской ванилью сверху. Красота навязчиво заполняла кухню. Рагата ушла спать ещё в темноте, только Помни не могла уснуть, а Джексу слишком нравилось заплетать новые косички на голове девочки. — Поверни голову направо, пожалуйста, — просит Джекс, вплетая в волосы новую резинку с блёстками и ароматом конфет с Хэллоуина. — Ладно. Всегда бы ты был таким вежливым, — шепчет Помни, выполняя чужую просьбу. Печенье с корицей таяло во рту. — Всегда бы ты была такой послушной. — Джекс скользнул ладонью по шее девочки, и его пальцы собирали клубочки вязаного рассвета на её коже. Из стареньких окон в её лицо забились прозрачно-жёлтые лучи, мягкие и пыльные. Помни зажмурилась, как будто это могло помочь спастись от назойливого света. Плита, стоявшая рядом, пахла разлитым какао из кружки Джекса, коричневая жидкость разлепилась по твёрдой поверхности, будто готовилась пузыриться. Рассыпанный сахар на столе хрустел под худющими запястьями Помни, удобно расположившимися на мебели. -- Есть ли мне рядом с тобой место? -- спросила Помни. -- Ты слишком хороший. — Со мной, — Джекс приблизился ближе к подруге. — У тебя всегда есть место. Тебя это устраивает? — До тебя я общалась только с девочками. Я их люблю, очень, но вдруг появился ты, когда тебя привела Гэнгл. И ты ведёшь себя так, будто готов отдать мне всё, что у тебя есть и чего у тебя ещё нет. Мне не надо. — шепчет она скозь зубы, всё ещё пережёвывая во рту кусочек печенья. И она склоняет голову к плечу Джекса, пока тот не возражает. — Не знаю. Всё, что мне было нужно, я растерял, и осталась ты. И я готов отдать тебе всё, что у меня есть. Я кину тебе своё одеяло с клоунами, верну звёзды из коробки и передам полстакана морковного сока. Я отдам тебе себя. И Джекс продолжил гладить лоб Помни. Тяжёлые веки девочки закрылись, а чай продолжил остывать, пока в голове задался само собой вопрос: «Откуда он знает про звёзды?»... И ответ: «Лишь бы не курил слойками...» И Джекс продолжил глупо улыбаться на месте, даже когда уже небо стало чисто-голубичным, а Помни головой упала ему на колени. А потом пришла Зубл. Беззаботно грохнулась на стул рядом, поджав колени к груди и обнажила мелочные шрамы на своих ягодицах, конечно, не специально. Глаза её слегка слипались, видимо, от недавнего пробуждения. — Как там у тебя... С Помни? — ухмыльнулась сонно девочка, глядя на подругу, лежащую на коленях Джекса. — Что-то вы слишком поздновато. Знаешь, люди обычно женятся... Уже в тринадцать! — Ой, да заткнись! — скрипнул зубами Джекс, сжимая ладони в кулаки. — Сам не понял ещё, — сказал парень, опуская взгляд ниже на милое лицо девушки. — А у тебя что с Гэнгл, небось прям при нас зажимались сегодня? Зубл звонко усмехнулась, фыркнув: -- Счастье любит тишину, -- подмигнула. И ушла. Вот же ж!...

***

Закатная ночь яркая и немощная: в ней колени не так сильно трясутся, люди меньше врут на улице. Смотреть кассеты кажется интереснее, и карамельный сироп вдруг становится вкуснее. Смотрел Джекс в ночь с непривычным ощущением незаконченности какого-то дела, дрыгал ногами от возбуждения и зевал на подоконнике, вкушая себе, что же может идти не так. Везде резвятся чужие взгляды, слышатся страшные разговоры, как будто каждая звезда на небе говорит Джексу: «Ты потерял что-то очень ценное»... А между плевками, между расстроенными многоэтажками, стояла она. Девушка его мечты. Иксовые ноги в коротеньких не по погоде шортах, дрожащий нос и запах молока... Под фонарями просвечивалась бежевая куртка, наверняка согревающая только полный блестящих заколок живот. И зуб, затерявшийся теперь где-то в стиральной машине Рагаты. Джекс уже тоже хотел спешить домой, пополнить банку Pringles новыми окурками. -- Эй, Джекс! -- прервала его мысли Гэнгл, уже бегущая на свой пухленький автобус. — Слушай, тут Помни, кажется, дневник свой забыла... Может, позвонишь ей? Не далеко ушла наверное, а дневник, как я знаю, ей многого стоит. Спасибо! Бросила девчонка чужой дневник на диван, и уже убежала. Не успел Джекс и ответить, что он сам, как бы, спешит... У дневника этого звёздная обложка, украшена всеми рыбками мира и малиновым компотом. И смотрит так голо, что покраснеешь от стыда, хотя, вроде, не ты все эти чудеса на одной странице разлил! Джекс набирает номер Помни, готовится уже позвонить, но замечает розовую закладку в конце блокнота, видимо, что-то важно отмечающую. И Джекс знает, что должен сейчас же открыть скрипящее окно, крикнуть «Хэй!» и бросить! Прямо в маленькую фигурку издалека, чтобы точно поняла, как он обиделся на то, что дневник то личный. Что пахнет он не кофтой Джекса, не окурками Джекса и даже не объятиями Джекса. Но парнишка хочет наконец понять, почему чувствует дрожь, зачем хочет поцеловать медовые губы и как перестать курить слойки. И поэтому открывает заветную страничку. И замирает. И плачет. И, кажется, орёт: я

люблю

тебя.

Очень сильно! Ох, Помни... Ты вся такая немножко глупая. У тебя в кармане лежит зуб, что вывалился вчера за завтраком. Я шёл мимо складок одеяла и хрустел коленями. Тебе ведь было холодно в твоём джинсовом море? Наутро будешь помнить только косички, разлитое какао и мои слова о том, что ты - самое ценное, что у меня есть. Не осталось, а есть. Август у меня в комнате, который ты пыталась проветрить. Как ты можешь быть такой милой? А что тебе сегодня снилось? Солнечное сердце, наши голые тела и окурки, которые я, наконец, выбросил. А ещё любовь. Когда вспомнишь про неё, конечно. Помни. «Я так мечтаю о тебе, ибо больше нет во всём мире такого же уникального человека, как ты. Ты дрожишь, когда притворяешься кем-то без души. И ты хочешь дрожать, когда чувствуешь, что всё-таки душа в тебе огромна. Не плачь, я влюблена до одури в тебя и твою фальш, которую ты так пытаешься до меня донести. Я глупая, очень. Но, знаешь, я так мечтаю о тебе. Потому что ты, — всё, что у меня есть. Я готова ещё целую вечность вдыхать запах твоей отвратительной кофты, режущей мне нос. Потому что люблю тебя просто за то, что ты есть в моей жизни. И прости меня за все мои грубости, но я так мечтаю о тебе. Я не хочу взрослеть. Но ради тебя я готова стать взрослой... И теперь мне хочется плакать, и тебе, наверное, тоже. Так поплачь. Мне хочется карамели и хочется любви, мне хочется промокнуть под небом твоего городка. Мне хочется в последний раз половить с тобой звёзды из нашего неба. Или из твоих глаз? Я буду искать тебя среди бесконечных облаков, если ты вдруг растворишься на своём балконе. И я тоже растворюсь. Мы растворимся вместе. Будет больно, но мы с тобой и не через такое проходили. Я заберу искры из твоего сердца, чтобы забрать твои страдания. Я так

мечтаю

о тебе.

Ты не суди меня, что я так часто влюбляюсь в тебя заново. Ты прекрасен. И я хочу смотреть на наше небо — и видеть там тебя. И я буду грустить. А всё же... Если ты тоже мечтаешь обо мне, ты поплачь сегодня сладким ливнем над моим домом. Я даже выйду на балкон и наконец узнаю, что ты тоже хочешь так сильно раствориться во мне, как и я в тебе. И тогда нам никогда не придётся прощаться! Останется только -- любовь, Джекс».