Love Story

      Лучи заходящего солнца играли в оконных стёклах, наполняя гостиную уютным золотистым светом. Маленький мальчишка, восьми лет, сидел, поджав ножки, за журнальным столиком, забыв о раскраске и замершем в руке карандаше. Его большой, пытливый взгляд скользил по комнате, где царила приятная суета. Весь дом готовился к празднику — дню рождения его младшего брата. Мальчик наблюдал, как его отец-альфа, уверенно стоя на стремянке, цепляет шары к потолку, которые ему один за другим подаёт папа-омега. А у входной двери были слышны голоса дедушек. — Я же говорил тебе, не таскай такие тяжёлые ящики! — это дедушка-альфа мило, но строго ворчал на своего супруга, который едва не пронёс мимо на кухню увесистый ящик с морепродуктами. — Дай сюда! Он ловко перехватил коробку, и омега даже не успел возразить. Тот, кого только что отругали, не расстроился. Напротив, он стоял и смотрел на мужа с такой нежной, немного виноватой улыбкой, что в его глазах читалась безграничная любовь. «Интересно, — подумал Кюбин. — альфы в нашей семье все такие? Заботливые и ворчливые одновременно?» — Кюбин-а, всё хорошо? — ласковый голос папы вывел мальчика из раздумий. Омега отдал последний шар в руки мужа и присел рядом на ковёр, положив тёплую руку на плечо сына. — О чём задумался? Мальчик повернул к нему задумчивое лицо. — Папа, а когда приедут дедушки Хао и Ханбин? — ему вдруг стало любопытно понаблюдать и за их взаимоотношениями. Папа улыбнулся и взглянул на изящные наручные часы. — Хм… Должны быть уже скоро. Осталось совсем немного. — Дорогой, — окликнул их с высоты стремянки отец, с комичной беспомощностью размахивая рукой с непокорным воздушным шаром. — подай скотч, пожалуйста. — Конечно, сейчас! — папа тут же вскочил на ноги, будто по команде, и стремительно ринулся на поиски скотча. Мальчишка продолжил своё тихое наблюдение. Его глаза переводились с родителей, обменивающихся взглядами, полными нежности и понимания, на кухню, откуда доносился приглушённый разговор дедушек. — Дорогой, ну я же могу и сам почистить. — парировал дедушка-омега, смешно и обиженно надув губы, пытаясь отвоевать у супруга нож для рыбы. — Конечно, можешь, — альфа не сдавал позиций, уже уверенно приступая к делу. — ты у меня всё можешь. Но зачем тебе напрягаться, когда тут есть я? Я с радостью сделаю это за тебя. К тому же, — его голос смягчился до шёпота, который уловил только Кюбин. — я не хочу, чтобы ты поранился. Мальчишка склонил голову набок, его губы тронула едва заметная улыбка. Вскоре раздался звонок в дверь, и Кюбин вскочил с места, предвкушая встречу с другими дедушками. Папа первым открыл дверь, и в прихожую вошли двое мужчин. Один, статный альфа с серебристыми висками, крепко обнял папу, а затем потрепал Кюбина по волосам. Другой, омега с мягкими чертами лица и доброй улыбкой, тут же подхватил мальчишку на руки, одаривая его нежным поцелуем в щёку. Кюбин внимательно наблюдал за их взаимодействием. Дедушка Ханбин, альфа, заботливо снял с дедушки Хао пальто и повесил его на вешалку. Хао, в свою очередь, достал из сумки небольшой пакет и присел на корточки перед Кюбином, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и с лукавой улыбкой протянул ему яркий бумажный пакет. — Это тебе, внучок. Небольшой аванс на будущие шедевры. — сказал он, и его глаза лучились добротой. Мальчик с замиранием сердца заглянул внутрь. Его глаза загорелись, а рот расплылся в безмолвном восторге. В пакете лежал роскошный набор для рисования: не просто карандаши, а целая радуга оттенков, фломастеры с тончайшими стержнями, тюбики с красками, от которых пахло чем-то волшебным, и даже новая пачка идеальной белой бумаги. Всё, о чём он мог только мечтать. — Дедуля! Спасибо! — выдохнул Кюбин и тут же бросился в объятия Хао, сжимая в руке заветный подарок так крепко, будто боялся, что он исчезнет. Хао рассмеялся, мягко обняв внука и похлопав его по спине. Тем временем Ханбин, сняв пальто и оставшись в элегантном свитере, окинул гостиную тёплым, оценивающим взглядом, полным радостного оживления. — Так, а где же главный виновник торжества? — громко проговорил он, делая преувеличенно осторожные шаги вглубь квартиры. Отец Кюбина, стоявший рядом, улыбнулся. — Он спит, у него тихий час. — он крепко, по-мужски, пожал руку Ханбину, а затем повернулся к Хао. Поздравительные объятия тестя были совсем другими — тёплыми, семейными, безгранично душевными. В этот момент из кухни, смахивая руки на полотенце, появился дедушка-альфа. Его лицо озарилось широкой, радостной улыбкой, едва он увидел гостя. — Ханбин! Старина, наконец-то! — он раскрыл руки. — Тэхён, дружище! — Ханбин отозвался с неподдельным энтузиазмом и тут же, почти по-медвежьи, налетел на мужчину, похлопывая его по спине так, что тот на мгновение качнулся назад. Кюбин снова погрузился в свои наблюдения. Альфы в его семье были сильными, уверенными, но прежде всего любящими и заботливыми. А омеги… Омеги были источником тепла и нежности, создавая уют и гармонию в доме. И, кажется, именно это сочетание делало их семью такой особенной и счастливой.

────୨ৎ────

      Когда последние лучи солнца окрасили комнату в золотистые тона, всё было готово. Воздух густо пах томлёными специями, жареным мясом и сладкой глазурью торта. И именно в этот момент из спальни донёсся радостный гомон — проснулся именинник. Вскоре за большим столом, ломившимся от еды, собралась вся семья. Центром вселенной стал Юджин, сияющий в смешной бумажной короне с цифрой «5». Его восторженные глаза разбегались от тарелок с едой до огромного именинного торта, увенчанного пятью яркими свечами. Кюбин, сидевший напротив, отложил палочки. Его интересовало не столько угощение, сколько другая картина, разворачивающаяся за столом. Он наблюдал. Как всегда, внимательно и тихо. Его взгляд скользил от одной пары к другой, выхватывая детали, невидимые для тех, кто был поглощён весельем. Он видел, как его отец-альфа, прежде чем налить себе напиток, молча подвинул чашку его папы-омеги и наполнил её тёплым чаем, который тот любил, и всё это без единой просьбы. Его дедушка Тэхён, не отвлекаясь от оживлённого разговора с дедушкой Ханбином, одной рукой ловко очищал от панциря креветки и тут же перекладывал их на тарелку дедушке Чонгуку, который в это время что-то увлечённо рассказывал его папе-омеге. Тот даже не прервал рассказ, лишь машинально взял палочками угощение и продолжил жестикулировать, абсолютно принимая эту заботу как нечто само собой разумеющееся. А напротив него дедушка Ханбин, заметил, как дедушка Хао потянулся за соевым соусом, но порыв был слишком силён, и бутылочка пошатнулась. Рука Ханбина молнией оказалась рядом, аккуратно подхватывая её. «Держи, дорогой», — тихо сказал он, вкладывая ёмкость в пальцы Хао. И на секунду его большая ладонь накрыла кисть омеги, и они обменялись взглядом, в котором промелькнула целая история любви. И Кюбин понял. Это был не просто ужин. Это был сложный, красивый и абсолютно слаженный танец — танец заботы и внимания. Тихий язык любви, на котором говорили все альфы в его семье. И он сидел, зачарованный этим беззвучным балетом, чувствуя, как его собственное сердце наполняется теплом от этого зрелища.

────୨ৎ────

      После ужина вся семья, словно один отлаженный механизм, дружно убралась со стола. Посуда звенела на кухне, смех и шум воды сливались в один жизнерадостный хор. Когда последняя тарелка была вытерта, а крошки сметены, настало время прощания. Дедушки Тэхён и Чонгук, обменявшись понимающими взглядами, тут же предложили Ханбину и Хао переночевать у них. — Вы только с самолёта, не трястись же обратно в гостиницу. Да к тому же у нас места больше. Не спать же вам тут в гостиной на диване. — мягко, но настойчиво сказал Тэхён, помогая Чонгуку надеть пальто. — Отдохнёте нормально, поболтаем. Поживёте пару деньков у нас, пока не решите вернуться обратно в Канаду. Ханбин и Хао, уставшие, но счастливые, с благодарностью приняли приглашение. Кюбин, прислонившись к косяку в прихожей, всё так же внимательно наблюдал. Его глаза, казалось, фотографировали каждую деталь: как большая, уверенная рука дедушки Ханбина поправляла воротник пальто на дедушке Хао, как дедушка Тэхён, взяв самую тяжелую сумку дедушки Чонгука, шепнул ему что-то, от чего тот улыбнулся и покраснел. Это был немой язык заботы, который он видел в своей семье каждый день. Проводив гостей, в квартире воцарилась умиротворённая тишина, нарушаемая лишь весёлым шуршанием обёрточной бумаги из гостиной, где Юджин с серьёзным видом разбирал свои подарки. — Я так рад, что всё прошло хорошо и спокойно. — с лёгким вздохом облегчения произнёс Мэттью, шагая в гостиную и с любовью глядя на младшего сына. — Я тоже рад. — Джиун, нагнав супруга, мягко обнял того со спины, прижимаясь грудью к его спине и закрывая глаза. Его руки обвили талию омеги. — И наш именинник держался достойно, не капризничал. Молодец! Оба стояли несколько мгновений, наблюдая, как Юджин пытается развязать упрямый бант, и их сердца наполнялись тихой, глубокой радостью. — Я так счастлив… — прошептал Мэттью, накрыв своими ладонями руки мужа, лежавшие на его животе. — И всё благодаря тебе. — Ты же знаешь, я всё для тебя сделаю, лишь бы ты всегда улыбался. — так же тихо ответил Джиун, чувствуя, как по спине пробегают знакомые мурашки. Кюбин, стоявший в дверях, слышал каждое слово. Он видел эту картину — два силуэта, слившихся в один на фоне тёплого света гостиной. — Отец, — тихо позвал он, заставляя родителей мягко вздрогнуть и обернуться. — ты сильно любишь папу? Джиун повернулся с немым вопросом, взглянув на старшего сына. Мэттью тоже развернулся в его объятиях, озадаченный. — Конечно, люблю. Больше всего на свете. А почему ты спрашиваешь? — голос альфы был мягким, без тени упрека. Кюбин прошёл вглубь комнаты и тяжело плюхнулся на диван, будто на его плечи вдруг взгромоздилась неподъемная ноша. — В нашей семье все альфы будто на цыпочках ходят перед омегами. — начал он, глядя куда-то в пол. — Гонук сказал, что таких альф называют… подкаблучниками. — он произнёс это слово с трудом, словно оно было горьким на вкус. Джиун и Мэттью снова удивлённо переглянулись. В их взгляде не было гнева, лишь лёгкая грусть и желание понять. — Кюбин-а, — ласково начал Мэттью, подсаживаясь рядом с сыном и кладя руку ему на колено. — а почему твой друг вдруг сказал такое? — Он вчера видел, как вы приехали из магазина, — объяснил мальчик, наконец подняв на них глаза. — и отец таскал все тяжёлые сумки, а тебе даже самый маленький не дал. Гонук сказал, что так делают только слабаки, которые прогибаются под омег. Его отец никогда так не делает, и он, Гонук, будет таким же — сильным и главным. Джиун глубоко вздохнул и сел с другой стороны от сына, создав вокруг него защитный круг. — Ну, во-первых, помогать тому, кого любишь, не слабость, а огромная сила, сынок. — сказал он спокойно и твёрдо. — И это называется не «прогибаться», а любить. Никто в мире не знает, как правильно жить. Но если ты по-настоящему любишь человека, то твоё главное желание — это сделать его счастливым. И для этого ты готов на всё. Не потому, что должен, а потому, что не можешь иначе. Кюбин внимательно смотрел на отца, в его глазах читалась борьба между словами друга и тем, что он видел и чувствовал сам. — Ты сам этому научился? — спросил он, и в его голосе звучала настоящая, детская жажда понять. — Ну, у меня перед глазами всегда был самый лучший пример. — он посмотрел в сторону прихожей, где совсем недавно стояли их родители. — Твой дедушка Тэхён всю жизнь показывал мне, что самое большое богатство и признак настоящей силы альфы — это не крики и приказы. А счастливые глаза его омеги. Когда твой омега счастлив, счастлив и ты. И вся ваша семья. Вот и вся тайна. Мэттью взглянул на супруга с такой бездонной теплотой и нежностью в глазах, что казалось, будто в комнате стало светлее. — А как дедушки Тэтэ и Гук познакомились? — вдруг спросил Кюбин, подтянув ноги под себя и устроившись поудобнее, как будто готовясь слушать самую увлекательную сказку. — Я знаю историю дедушек Ханбина и Хао, они мне сами рассказали. Про поезд и пропавший паспорт. А эту я не знаю. Джиун мягко улыбнулся. Вопрос был неожиданным, но приятным, словно старый фотоальбом, который давно не открывали. — О, ну, это долгая история, сынок. — Расскажи, — тут же подхватил идею сына Мэттью и с интересом устроился поудобнее на диване. — Кюбину будет интересно, а я, признаться, не все детали знаю. Ты всегда отделывался общими фразами. — Хорошо-хорошо. — сдался Джиун, но по его лицу было видно, как ему самому потеплело от этих воспоминаний. Он принял более удобную позу, его взгляд стал задумчивым, устремлённым в прошлое. — Они познакомились холодной осенью 1986 года. Листья уже пожелтели и опали, а лужи начали покрываться тонким льдом…

────୨ৎ────

*Сеул, 1986 года*

      Молодой Чон Чонгук, пахнущий свежими надеждами, масляными красками и дешёвым, но старательно выбранным одеколоном, был живым воплощением провинциального рвения. Он только что поступил на факультет искусств Сеульского национального университета, и сам факт этого ещё не до конца укладывался в его голове. Сеул, огромный, громкий и ослепительный, поначалу пугал его до дрожи в коленках. Он приехал из Камчхона, маленького, уютного микрорайона в Пусане, где все знали друг друга, а здесь тонул в людском море. Стипендия была его спасательным кругом, возможностью жить в университетском общежитии и не думать пока ни о чем, кроме учёбы. Его комната была маленькой, а кровать жёсткой, но для Чонгука это был его собственный уголок в большом городе. — Эй, Чонгук-а, — раздался ленивый, но добрый голос с соседней кровати. Это был его сосед по комнате и пока что единственный друг, Пак Чимин. — сколько пар у тебя сегодня? Чимин лежал на кровати, закинув руки за голову, и наблюдал, как Чонгук с почти военной точностью складывает в потёртый рюкзак учебники, папку с эскизами и коробку с карандашами. — Три. — ответил Чонгук, проверяя, на месте ли всё. — А что? — Может, сходим в закусочную пообедать? — Чимин облизнулся, явно уже мысленно поглощая еду. — Одному идти скучно. Чонгук улыбнулся. В предложении Пака была та самая простота и теплота, которых ему так не хватало в Сеуле. —Ну, думаю можно. — кивнул он, застёгивая рюкзак и перекидывая его через плечо. Его движения были собранными и энергичными. — Увидимся после пар. Он вышел из комнаты, щёлкнув дверью, и быстрым шагом направился к выходу из общежития. Воздух в коридоре пах старым линолеумом и едой из соседних комнат. Мыслями он уже был на лекции по истории искусств, строил планы на новый эскиз, и потому не заметил, как прямо у выхода, на крыльце, снова врезался во что-то… вернее, в кого-то. Твёрдое. Высокое. От него пахло дорогим древесным одеколоном и чем-то неуловимо мощным. Чонгук отшатнулся, едва не выронив рюкзак. Перед ним стоял он. Тот самый альфа. Стройный, с идеальной стрижкой и дорогим, даже по тем временам, портфелем. Это была уже не первая их случайная встреча на этом самом крыльце. Казалось, их расписания были каким-то мистическим образом синхронизированы. — Прошу прощения. — тут же выпалил Чонгук, машинально сделав вежливый, почтительный поклон. Его щёки вспыхнули румянцем смущения. Альфа лишь молча кивнул в ответ, его взгляд на секунду задержался на раскрасневшемся лице Чонгука, затем скользнул в сторону. Он тоже слегка склонил голову в формальном извинении и, не сказав ни слова, обошёл его, когда на крыльцо вышел его друг и они оба ушли, растворившись в утренней толпе студентов. Чонгук застыл на мгновение, всё ещё чувствуя на себе призрачное тепло от столкновения и стойкий аромат дорогого одеколона. Он тряхнул головой и решительно шагнул вперёд, навстречу новому дню, стараясь не думать о загадочном альфе, с которым они, казалось, обречены постоянно сталкиваться.

────୨ৎ────

      Следующая их встреча произошла спустя пару дней в длинном университетском коридоре. Чонгук бежал, сжимая в руках стопку учебников и папку с эскизами. Пары уже начались пять минут назад, а до аудитории было ещё идти и идти. Его сердце бешено колотилось в такт стучащим по полу кедам. Резко заворачивая за угол, он снова врезался во что-то твёрдое. Сильный удар, и стопка книг вырвалась из его рук, рассыпавшись по полу с громким, привлекающим всеобщее внимание шумом. Папка раскрылась, и десятки белых листов с набросками разлетелись веером. «О нет, нет, нет!» — пронеслось в панике в голове Чонгука. Он, не глядя на того, в кого врезался, тут же опустился на колени и начал судорожно хватать книги и ловить улетающие эскизы, чувствуя, как от стыда и неловкости у него горят уши. Перед ним тоже присел кто-то. Длинные, элегантные пальцы в дорогих часах аккуратно подхватили несколько его рисунков. Чонгук медленно поднял взгляд и замер. Перед ним на корточках сидел тот самый альфа. В его глазах читалась не досада, а скорее легкая улыбка и желание помочь. — Кажется, это становится нашей традицией. — произнёс альфа, и его голос оказался на удивление спокойным и глубоким, без тени раздражения. Он бережно сложил листы, стараясь не помять углы, и протянул их Чонгуку. — Мне… мне так жаль! — выдохнул Чонгук, сгребая в охапку последний учебник. Его пальцы слегка дрожали. — Я всегда куда-то бегу и не смотрю под ноги. — В университете всегда есть куда бежать. — альфа мягко улыбнулся, вставая и поправляя рукав своей кофты. Он легко поднялся с корточек и протянул руку, чтобы помочь подняться Чонгуку. Тот, смущенно кивнув, принял помощь. Ладонь альфы была сухой и теплой. — Ты опаздываешь? — Э-э… Да, на историю искусств. — пробормотал Чонгук, прижимая книги к груди как щит. — Аудитория 312? — уточнил альфа. Чонгук лишь кивнул, удивлённо подняв брови. — Слышал, что профессор Чхве обычно начинает с переклички. У тебя ещё есть минут пять. Беги по прямой, потом налево. — С-спасибо! — Чонгук снова кивнул, чувствуя себя полным идиотом. И прежде чем снова сорваться с места, он на секунду задержался. — Извините ещё раз. И… спасибо за помощь. — Не за что. — альфа снова улыбнулся, и на этот раз улыбка дошла до его глаз, сделав взгляд мягче. — Постараемся в следующий раз выбрать для столкновения более подходящее место. Чонгук не нашёл что ответить и, снова пробормотав благодарность, рванул бежать по указанному маршруту, чувствуя на своей спине тёплый, задумчивый взгляд, который провожал его до самого поворота.

────୨ৎ────

      Тэхён учится на факультета бизнес-администрирования в одном из престижных университетов Сеула. Будущее молодого человека было предопределено: он должен был унаследовать и приумножить семейное дело. Их семья считалась зажиточной и занимала прочное положение в обществе. Всё это было результатом многолетнего труда его отца, который построил с нуля успешную логистическую компанию. Она специализировалась на срочной доставке свежайших морепродуктов с острова Чеджудо в лучшие рестораны и на рынки крупнейших городов Южной Кореи. Его деловая хватка и неустанная работа стали фундаментом их благополучия. Папа Тэхёна, напротив, выбрал другую роль. Он был «домохозяином», именно он создавал уют и порядок в их просторной квартире в самом центре Сеула, с любовью готовил ужины, ждал их и был эмоциональным стержнем семьи. Внешнее благополучие их жизни было очевидно: дорогая одежда и аксессуары, новейшие гаджеты. Они могли позволить себе всё самое лучшее. Но для Тэхёна этот комфорт был не просто подарком судьбы, а прямым результатом жертв и тяжелого труда отца. Это осознание одновременно и тяготило его, и мотивировало. Он стоял на распутье: оправдать ли ожидания и погрузиться в уже налаженный бизнес или найти свой, уникальный путь, доказав, что он не просто наследник. Всё в сознании Тэхёна изменилось, после очередного столкновения в коридоре. Казалось, он стал появляться на пути Чонгука чаще. То он оказывался за соседним столиком в библиотеке, то пил кофе в той же крошечной закусочной, куда Чонгук ходил с Чимином. Сначала их диалоги ограничивались кивками и сдержанными «приветами». Потом Тэхён начал задавать вежливые вопросы о занятиях, о том, как Чонгук привыкает к Сеулу. Его интерес был ненавязчивым, а манера говорить — спокойной и обволакивающей, как тёплое одеяло. Чонгук, сначала робевший и отвечавший односложно, постепенно начал раскрываться. Он обнаружил, что за маской идеального, недоступного альфы скрывается умный, на удивление ироничный и внимательный человек. Тэхён никогда не выказывал превосходства, напротив, он с искренним интересом расспрашивал Чонгука о его эскизах, о технике рисования, о художниках, которые его вдохновляли. Так зародилась их дружба. Их первым настоящим свиданием, хотя тогда это ещё не называлось так, стала поездка на выставку современного искусства в один из весенних дней. Тэхён «случайно» упомянул о ней, а Чонгук, чьи глаза сразу же загорелись, «случайно» оказался свободен. Они провели там несколько часов, споря о смыслах, шепчась в полутёмных залах и украдкой поглядывая друг на друга. Прошло ещё полгода. Шесть месяцев тихих встреч, долгих прогулок по вечернему городу, разговоров обо всём на свете на скамейке в университетском парке. Шесть месяцев, за которые случайное влечение переплавилось в глубокую привязанность, а робкая дружба — в нечто большее. И вот однажды, тёплым вечером августа 1987 года, Тэхён привёл Чонгука на смотровую площадку, с которой открывался вид на весь сверкающий Сеул. Город шумел внизу, а здесь, наверху, было тихо и по-особенному значимо. Тэхён просто взял обе руки Чонгука в свои, посмотрел ему прямо в глаза, и в его обычно таком уверенном взгляде читалась трепетная неуверенность. — Чонгук-а, — его голос был тише обычного, но каждое слово падало весомо. — я знаю, что мир огромен и в нём много всего непонятного. Но для меня он стал на сто процентов яснее и ярче только с тобой. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь слабым завыванием ветра. Чонгук затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. В глазах Тэхёна он видел отражение всего Сеула, но главное — собственное смущённое отражение. Он ждал, боясь пошевелиться, словно малейшее движение могло разрушить хрупкую, едва уловимую связь между ними. — Я не умею говорить красивые слова. — продолжил Тэхён, слегка улыбнувшись. — И, наверное, сейчас не самое удачное время и место для… этого. Но я больше не могу молчать. Чонгук-а, ты стал для меня больше, чем другом. Ты стал для меня… всем. С этими словами он наклонился и коснулся своими губами губ Чонгука. Поцелуй был лёгким, невесомым, как прикосновение бабочки. Он не требовал ничего, лишь утверждал, что-то важное и долгожданное. Чонгук закрыл глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте. Вкус сладости и робкое тепло губ Тэхёна… всё это смешалось в единое целое, наполняя его душу невероятным ощущением счастья. Когда они отстранились друг от друга, в глазах обоих читалась нежность и какое-то новое, ещё не до конца осознанное понимание. Чонгук не ответил словами, он просто крепче сжал руки Тэхёна в своих. Ему не нужны были слова, чтобы выразить всё то, что переполняло его сердце. Ему было достаточно просто быть рядом, в этот тёплый летний вечер, на вершине Сеула, с человеком, который стал для него центром вселенной.

────୨ৎ────

*февраль 1988 года*

      — Ты серьёзно собираешься знакомиться с его родителями? — недоверчиво фыркнул Хосок, бесцельно ковыряя палочками в почти доеденной лапше. Тэхён лишь пожал плечами, как будто речь шла о самой естественной вещи на свете. — Ну да. Мы уже больше полугода вместе. Думаю, пришло самое время. — Время? — вмешался Юнги, подняв бровь. — Ты же с полдюжины омег встречался, и ни с кем тебя ни разу не тянуло на «подвиги» вроде знакомства с родителями. Что в этом таком особенного? — Всё в нём особенное. — парировал Тэхён, ловко наматывая на палочки порцию лапши. — И вообще, я в этом году универ заканчиваю. Не вечно же от глупостей страдать, пора и остепениться. — Ладно, остепениться, это понятно. — Хосок отложил палочки и посмотрел на друга пристально. — Но ты же сам говорил, что твои родители уже присмотрели для тебя «достойную партию». Тэхён махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Это их планы, а не мои. Чонгук — восхитительный, умный и добрый человек. Мои родители это увидят и примут его как родного. Я в этом не сомневаюсь. Между тремя друзьями повисло напряжённое молчание. Хосок и Юнги переглянулись в немом диалоге, полном тревоги. Казалось, Юнги проиграл в их безмолвном споре, потому что именно он тяжело вздохнул и повернулся к Тэхёну. — Тэхён… — он начал осторожно, подбирая слова. — Ты вообще в курсе, откуда Чонгук? Где и как живут его родители? Тэхён нахмурился. — Ну, из пригорода. Точно не знаю, я ведь ещё только собираюсь с ними знакомиться. В чём проблема? — Проблема в том, что это не просто «пригород». — тихо, но чётко произнёс Хосок. — Это Камчхон, бедный район, который все называют «деревней в городе». Его родители не просто «живут» там. Они арендуют клочок земли и с утра до ночи выращивают на нём овощи, чтобы потом торговать ими на рынке. Еле-еле сводят концы с концами. Палочки в руках Тэхёна замерли в сантиметре от его приоткрытого рта. Лапша медленно сползла обратно в чашу. Секунда, вторая… Затем он с глухим стуком положил палочки на стол. Его взгляд, ещё минуту назад беззаботный, стал жёстким и настороженным. — Откуда вы это знаете? — его голос прозвучал тише и холоднее. — Это не секрет, Тэхён, — покачал головой Юнги. — все это знают. Просто ты, видимо, был слишком ослеплён, чтобы заметить. Или он сам тебе не сказал? Тэхён промолчал, и это было красноречивее любых слов. Юнги наклонился вперёд, и его следующий вопрос прозвучал не грубо, а с неподдельной, почти болезненной тревогой. — Ты точно уверен, что готов связать свою жизнь, свою блестящую, обеспеченную жизнь, с сыном бедных фермеров? Ты представляешь, что скажут твои родители? Что скажет всё ваше окружение? Это же социальное самоубийство. Тэхён откинулся на спинку стула, невидящим взглядом уставившись в стену. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки воспоминаний: нежные прикосновения Чонгука, его искренняя улыбка, умные, полные любви глаза. Он вспоминал их долгие разговоры ни о чём и обо всём, их мечты и планы на будущее. Ни разу, ни единого раза Чонгук не обмолвился о своём происхождении, словно это было чем-то постыдным, чем-то, что нужно тщательно скрывать. И Тэхёну стало больно и обидно. Не из-за того, что Чонгук был сыном фермеров, а из-за того, что он не доверял ему настолько, чтобы поделиться правдой. — И что теперь? — спросил Тэхён, стараясь сохранить спокойствие. — Вы предлагаете мне бросить его? Потому что его родители недостаточно богаты? — Дело не в богатстве, Тэхён, — мягко ответил Хосок. — дело в том, что вы из разных миров. Ты привык к роскоши, к дорогим вещам, к определенному кругу общения. Чонгук вырос в бедности, он наверняка привык к тяжелой работе, к скромному образу жизни. Сможете ли вы примирить эти два мира? Сможешь ли ты отказаться от всего, к чему привык, ради него? Готов ли он к давлению, которое обрушится на него со стороны твоей семьи? Тэхён снова замолчал. Он понимал, что друзья правы. Это не было простым делом. Это было огромным испытанием, которое могло сломать их обоих. Но он также знал, что не может просто так отпустить Чонгука, не попытавшись бороться за их любовь. — Я не знаю. — честно признался Тэхён. — Но я хочу попытаться.

────୨ৎ────

      Встреча в ресторане было назначено на семь вечера. Тэхён предложил выбрать заведение сам, настаивая, что это его обязанность как приглашающей стороны, однако Чонгук мягко, но непреклонно отказался. Он выбрал небольшой, уютный и недорогой ресторан корейской кухни недалеко от кампуса. Место было скромным, но чистым, с тёплой атмосферой и столиками, отделёнными друг от друга высокими спинками скамей, что создавало ощущение уединения. Тэхён пришёл на полчаса раньше. Он нервно поправлял манжеты дорогого пиджака, заказал минеральную воду и без конца смотрел на входную дверь. Его сердце колотилось с непривычной силой. Он продумал всё до мелочей: как встать при их появлении, как поприветствовать, какой винный этикет соблюсти, несмотря на то что вино он заказывать не стал — чувствовал, что это будет неуместно. Ровно в семь дверь открылась, и в ресторан вошли трое. Впереди шёл Чонгук, в куртке и в своём единственном парадном костюме, купленном к выпускному в школе. Он выглядел собранным, но по его бегающему взгляду Тэхён понял, насколько он взволнован. А за ним… Тэхён замер. Шли его родители. Отец-альфа, высокий и жилистый. Пальто, явно поношенное и не дорогое, ткань костюма блестела на локтях и коленях, но была чисто вычищена. Рубашка под пиджаком сидела мешковато, а воротник слегка натирал шею. Он шёл прямо, выпрямив плечи, с достоинством человека, который не раз встречал трудности лицом к лицу. Рядом с ним, едва поспевая, шёл папа-омега. На нём было такое же простое пальто и костюм, явно перешитый, но отглаженное до хрустящей свежести. Его руки, привыкшие к тяжёлой работе, нервно теребили манжеты пиджака. На руках блестел тонкий браслет и пару колец, явно позолоченные. Он смотрел вокруг широко раскрытыми глазами, полными робкого трепета перед этим незнакомым, слишком «городским» местом. Чонгук заметил Тэхёна и слабо улыбнулся, делая едва заметный приглашающий жест. Тэхён мгновенно встал, выпрямившись во весь свой рост, и сделал глубокий, почтительный поклон. — Добрый вечер. Очень рад вас видеть. Благодарю, что нашли время приехать, — его голос прозвучал ровно и уважительно, без тени высокомерия или снисходительности. Отец Чонгука, мистер Чон, оценивающе посмотрел на него, кивнул в ответ и коротко, по-деловому, протянул руку. — Ким Тэхён? Чон Чонсу. Приятно познакомиться. Его рукопожатие было твёрдым, а ладонь шершавой от многолетней работы. Папа Чонгука, господин Ли Ынкван, ответил на поклон Тэхёна своим, более сдержанным, и тихо прошептал: — Очень приятно. Все уселись. Повисло неловкое молчание. Официант принёс меню. Тэхён вежливо предложил родителям Чонгука выбрать блюда первыми. Господин Чон бегло просмотрел список цен и нахмурился. Заметив хмурые брови отца Чонгука, Тэхён тут же вставил слово. — Не смотрите на цены, сегодня я вас угощаю. — Мы не хотим делать тебе лишних расходов. — сказал Чонсу прямо, глядя на Тэхёна. — Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. — мягко, но уверенно ответил Тэхён. — Для меня большая честь пригласить вас сегодня. Выбирайте всё, что пожелаете. Чонгук под столом сжал пальцы в кулаки. Он видел, как папа украдкой тычет отца локтём в бок, словно призывая его молчать. Заказ сделали, и снова наступила пауза. Тэхён первым нарушил молчание. Он повернулся к господину Ли. — Чонгук часто рассказывает, как замечательно вы готовите. Говорит, ваши кимчи и тток самые вкусные на свете. Глаза господина Ли широко раскрылись от удивления, а затем засияли от смущённой радости. — Ой, да что ты… Он преувеличивает. Простая еда, ничего особенного. — Нет, не преувеличивает, — тепло улыбнулся Тэхён. — я в этом уверен. Мой собственный папа, кстати, тоже прекрасно готовит. Он говорит, что в еде душа семьи. Этот простой комментарий, казалось, слегка растопил лёд. Господин Чон перестал изучать узор на скатерти и посмотрел на Тэхёна с вновь обретённым интересом. Разговор пошёл легче. Тэхён не говорил о своей семье с позиции богатства и статуса. Он рассказывал о том, как отец учил его плавать, как папа ждал их с работы и учёбы с тёплым ужином. Он расспрашивал родителей Чонгука о Камчхоне, о том, сложно ли выращивать собственные овощи, делая это с искренним, неподдельным интересом, без тени снобизма. Когда еду принесли, Тэхён незаметно для всех, но абсолютно естественно, взял на себя роль заботливого хозяина. Он первым подал господину Ли чашку с супом, аккуратно подвинул поближе к господину Чону тарелку с мясом, не делая из этого большого события. Он вёл себя не как богатый наследник, снизошедший до бедных родственников, а как молодой человек, который искренне хочет произвести хорошее впечатление на семью того, кого он любит. Под конец ужина, когда напряжение почти полностью улетучилось и господин Ли даже рассмеялся над какой-то его шуткой, Тэхён посерьёзнел. Он отложил палочки в сторону и посмотрел прямо на мистера Чона. — Господин Чон, господин Ли, — начал он, и его голос приобрёл особую, весомую интонацию. — я понимаю, что наша ситуация может вызывать у вас вопросы и беспокойство. Наши семьи… из разных социальных слоёв. Но я хочу заверить вас в одном: мои чувства к вашему сыну самые искренние и серьёзные. Я ценю в нём его доброту, его талант, его упорство. Я восхищаюсь им. И я намерен сделать всё возможное, чтобы его будущее, наше будущее, было счастливым и обеспеченным. Я прошу у вас не благословения прямо сейчас, а лишь возможности доказать это своими поступками. В наступившей тишине было слышно, как за соседним столиком звенят ложки. Господин Чон внимательно смотрел на Тэхёна, ища в его глазах малейшую фальшь. Но видел он только твёрдую уверенность и честность. Наконец, он тяжело вздохнул и медленно кивнул. — Мы простые люди, Тэхён. Мы не знаем ваших городских правил. Для нас важно только одно: чтобы наш Чонгук был счастлив. И чтобы с ним хорошо обращались. — он перевёл взгляд на сына, и в его строгих глазах мелькнула глубокая, отческая нежность. — Он намного сильнее, чем кажется. Но его сердце… его сердце очень мягкое. Его легко ранить. — Я понимаю. — тихо сказал Тэхён. — И я обещаю, что буду беречь его сердце как величайшую ценность. Господин Ли смахнул скупую слезу с ресниц и улыбнулся. Этой улыбки, полной надежды и робкой веры, Тэхёну было достаточно, чтобы понять — самый важный рубеж на сегодняшнем вечере был взят. Он не получил их полного и безоговорочного одобрения. Это было бы слишком просто и неискренне. Но он заслужил шанс. Шанс доказать, что любовь — это нечто большее, чем социальный статус и толщина кошелька. И для начала этой долгой битвы за их с Чонгуком общее счастье этого было достаточно.

────୨ৎ────

      — Ты бы видел его в тот день… — голос Чонгука прозвучал тихо и задумчиво, его взгляд был устремлён в потолок их скромной комнаты в общежитии, но видел он совсем другую картину. — Он был таким… другим. Не таким, как всегда. Слова находил самые тёплые, глаза лучились уважением. Он так старался понравиться, так искренне рассказывал о наших планах… Я, кажется, влюбился в него заново прямо за тем ужином. Чимин, лежавший на своей кровати и лениво листавший учебник, отложил его в сторону. Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и внимательно посмотрел на друга. Улыбка тронула его губы. — Похоже, твой альфа успешно покорил твоих родителей? — Папу — сразу и безоговорочно. А отец… — Чонгук замялся, перебирая край одеяла. — ещё сомневается, но ему вроде как нравится Тэхён. — Это же прекрасно! — искренне обрадовался Чимин. — А в эти выходные… — Чонгук сделал паузу, чтобы придать своим словам больше веса. — В эти выходные я иду знакомиться с его родителями. Эффект был мгновенным. Чимин замер на секунду, а затем резко сел на кровати, как будто его ударило током. — С его родителями? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Ты имеешь в виду… тех самых родителей? ­ — Ага. — коротко кивнул Чонгук, снова уставившись в потолок, стараясь сохранить видимость спокойствия, которого не было внутри. — Чонгук, — Чимин вздохнул, выбирая слова. — ты ведь знаешь, что у вас с Тэхёном немного разные… социальные слои? — Да, Тэхён упомянул это на ужине. — Чонгук пожал плечами, стараясь себя убедить. — Но я не думаю, что разница настолько… кардинальная. Главное — что мы чувствуем друг к другу, разве нет? — Поверь мне, — голос Чимина стал мягким, но невероятно серьёзным. — разница не просто «кардинальная». Она колоссальная. — О чём ты? — Чонгук наконец оторвался от изучения потолочной трещины и повернулся к другу. В его тёмных глазах читались недоумение и зарождающаяся тревога. — Ты же знаешь логистическую компанию «Sea Today»? Тех, чьи грузовики с логотипом в виде волны ты часто видишь на дорогах? — Ну, да, конечно, слышал. — кивнул Чонгук. — Они занимаются доставкой морепродуктов премиум-класса по всей стране. При чём тут они? — При том, — Чимин выдохнул, — что основатель и генеральный директор «Sea Today» — это Ким Намджун, отец Тэхёна. Лицо Чонгука застыло, а затем медленно стало бледнеть. Он будто окаменел, не в силах издать ни звука. — Что? — это слово вырвалось у него скорее как хриплый выдох, полный недоверия и ужаса. Он медленно поднялся с кровати, словно его ударили. — Ты разве не знал? Тэхён не рассказывал тебе. — Нет. Взгляд Чимина был полон сочувствия. — Они не просто «богаты», Чонгук. Они из той прослойки общества, которая вращается в своём собственном кругу. И встречать тебя они будут, что бы там ни говорил Тэхён, в первую очередь по твоей внешности. Тебе нужен безупречный костюм, дорогие туфли и аксессуары, которые не стыдно показать им — И… и где же я всё это возьму? — голос Чонгука дрогнул. Он беспомощно развёл руками, оглядывая их скромную комнату с потертым линолеумом и простой мебелью. — У меня нет денег даже на один рукав от такого костюма! Это же безумие! —Не переживай. — Чимин вскочил с кровати с решительным видом и подошёл к своему шкафу. Он достал оттуда аккуратно висящий на плечиках тёмно-синий костюм. — Вот. Мне его подарили на совершеннолетие, надевал всего раз. Осталось найти тебе рубашку, туфли и, может, какие-то часы. Пройдёмся по общаге, поспрашиваем у ребят. Соберём тебе образ, от которого они обалдеют. Чонгук смотрел на костюм, а затем на друга, и в его глазах читалась не благодарность, а настоящая паника. — Чимин… — его голос стал шёпотом. — Но разве так можно? Это же… это же чистой воды обман. Я приду к ним, одетый в чужие перья, буду изображать из себя того, кем не являюсь. Я не соответствую их миру. Что, если они всё поймут? Что, если это лишь сильнее разозлит их? Что, если они посчитают, что их сын связался с каким-то… аферистом? И это только подтвердит их самые худшие опасения! Он замолчал, тяжело дыша. Страх быть отвергнутым и осуждённым был сильнее любого волнения перед встречей. Чимин подошёл к Чонгуку и положил руку ему на плечо, пытаясь передать хоть немного уверенности. — Послушай, я понимаю твой страх. И ты прав, это своего рода маскарад. Но давай посмотрим на это с другой стороны. Ты не собираешься притворяться аферистом, ты просто хочешь показать себя с лучшей стороны. Ты же не станешь меняться ради них, ты останешься собой, Чонгуком. А одежда… одежда — это всего лишь способ представить себя, произвести первое впечатление. Пак отошёл на шаг, оглядывая друга. — Тэхён любит тебя, Чонгук. И если он хочет познакомить тебя со своей семьёй, значит, он верит, что ты им понравишься таким, какой ты есть. Но, к сожалению, мир устроен так, что первое впечатление играет большую роль. И если у тебя есть шанс его улучшить, почему бы им не воспользоваться? Ты будешь самим собой, но в красивой обёртке. — А если они всё равно меня отвергнут? Если они всё равно увидят во мне только бедного студента из общежития? — голос Чонгука звучал отчаянно. — Тогда это будет их потеря, а не твоя, — твёрдо ответил Чимин. — но ты хотя бы будешь знать, что сделал всё, что мог. И помни, Чонгук, главное — это ты и Тэхён. Если ваша любовь достаточно сильна, вы сможете преодолеть любые препятствия. А эта встреча — всего лишь одно из них. Давай, примерь костюм. Посмотрим, как он на тебе сидит.

────୨ৎ────

      Вечер встречи наступил. Воздух в просторной гостиной дома Кимов был прохладным и пахнущим дорогой мебелью и свежими цветами. Чонгук, затянутый в костюм Чимина, который сидел на нем почти идеально, чувствовал себя инопланетянином, заброшенным на другую планету. Каждый предмет интерьера, от огромной хрустальной люстры до абстрактной картины на стене, кричал о богатстве и статусе, которых он был лишен. Первым их встретил Ким Намджун. Высокий, импозантный альфа в идеально сидящем костюме, он пожал руку Чонгуку крепким, деловым рукопожатием, его взгляд был быстрым и оценивающим. — Чон Чонгук? Тэхён много о вас рассказывал. Проходите. — его голос был ровным, вежливым, но без тепла. Почти сразу же в его кабинете зазвонил телефон. — Простите, мне надо принять этот звонок. Работа не ждет. Сокджин, займись гостями. Из глубине квартиры появился Ким Сокджин. Он был поразительно красив и одет с безупречной, немного небрежной элегантностью. Его взгляд, скользнув по Чонгуку, выразил вежливое, но холодное любопытство. — А, вот и наш гость. Наконец-то. Тэхён так таинственно всё обставлял. — он улыбнулся, но его глаза оставались ледяными. — Проходите в гостиную. Ужин почти готов. Они уселись в глубокие кожаные кресла. Повисло неловкое молчание. Сокджин, не сводя с Чонгука внимательного взгляда, первым нарушил тишину. — Так вы учитесь на художника? Как мило. А на что вы планируете жить после окончания? Или искусство — это такое… хобби? — его голос был сладким, но каждый звук был отточен как лезвие. Чонгук почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я… я надеюсь посвятить себя искусству, господин Ким. Искусство — это не хобби, это призвание. Я планирую участвовать в выставках, искать заказы… — Ах, заказы, — Сокджин томно взмахнул рукой, сверкнув идеальным маникюром. — это так нестабильно. Один месяц есть деньги, другой — нет. Мой Тэхён-и же привык к определенному уровню жизни. Вы ведь понимаете, о чём я? Тэхён, сидевший рядом с Чонгуком, положил руку ему на колено, сжимая его в молчаливой поддержке. — Папа, — мягко, но твердо произнес он. — я уверен, Чонгук добьется огромных успехов. Его талант невозможно не заметить. — Конечно, дорогой, конечно. — Сокджин улыбнулся сыну, и его взгляд на секунду смягчился, но, обращаясь снова к Чонгуку, снова стал колючим. — Просто я беспокоюсь о будущем своего сына. Вы ведь из… Камчхона, да? Там, наверное, совсем другие представления о комфорте. В этот момент вернулся Намджун. — Все устроились? Отлично. — он бросил взгляд на часы. — Сокджин, насчёт того контракта с «Jeju Fresh»… я не могу понять их логику. Мне нужны цифры с прошлого квартала. Омега вздохнул с лёгкой претензией. — Сейчас? Прямо сейчас, в разгар ужина с гостем? — Бизнес не ждёт, дорогой. Найди мне папку, пожалуйста. Сокджин, бросив на Чонгука взгляд, полный немого упрёка, словно это он был виноват в неуместной просьбе мужа, вышел из комнаты. Ужин проходил в похожей атмосфере. Сокджин, искусно маневрируя между ролью гостеприимного хозяина и строгого критика, то расспрашивал Чонгука о его семействе с подчёркнутым, вежливым пренебрежением, то отпускал колкости насчёт «голодной жизни художника». Тэхён каждый раз старался мягко, но настойчиво отбиваться от его выпадов в сторону Чонгука. — Папа, Чонгук получил стипендию в Сеульском Национальном Университете, это огромное достижение. — говорил он, когда папа завёл разговор о «стабильной работе в офисе». — Конечно, сынок. — соглашался омега, поправляя салфетку. — Просто я читал, что многие талантливые художники так и остаются непризнанными. Жаль будет потратить годы впустую. Намджун же большую часть времени был погружен в себя или в работе, извиняясь и выходя из-за стола, чтобы принять очередной «экстренный звонок». Когда он присутствовал, он задавал Чонгуку прямые, деловые вопросы: «Каков ваш план на ближайшие пять лет?», «Как вы оцениваете рынок современного искусства?», выслушивал ответы с вежливым, но отстраненным видом и снова погружался в свои мысли. Было ясно, что для него Чонгук не более чем мимолетная причуда сына, не стоящая глубокого погружения. В какой-то момент, когда Сокджин в который раз намекнул на «огромную разницу в воспитании», Тэхён не выдержал. — Папа, — его голос прозвучал тише, но твёрже обычного. — мне бы очень хотелось, чтобы этот вечер прошёл в более тёплой атмосфере. Чонгук — мой гость. И человек, которого я люблю. Наступила напряженная пауза. Сокджин выглядел поражённым и немного уязвлённым. Даже Намджун оторвался от тарелки и посмотрел на сына с неожиданным интересом. Именно в этот момент Чонгук, который до этого робел и молчал, неожиданно заговорил. Его голос был тихим, но чётким. — Господин Ким, — обратился он к Сокджину. — я прекрасно понимаю ваши опасения. И да, мой мир отличается от вашего. Но то, что я вырос в Камчхоне, научило меня ценить не стоимость вещей, а их суть. Ценить тяжелый труд, искренность и верность. Именно это я могу предложить вашему сыну. И я готов делать всё возможное, чтобы стать достойным его. Не с точки зрения счёта в банке, а с точки зрения того, что действительно важно. Он повернулся к Намджуну. — А вас, господин Ким, я понимаю. Дела важны. И я уважаю вашу преданность своему делу. Я надеюсь, что однажды вы увидите во мне не просто студента, а человека, который так же преданно и страстно относится к своему призванию, как вы к своему бизнесу. В гостиной воцарилась тишина. Тэхён смотрел на возлюбленного с сияющими глазами, его лицо озарила тёплая, безгранично гордая улыбка. Эту тишину резко разорвал ледяной, ядовитый смешок Сокджина. — Вот же наглец. — фыркнул он, с силой сминая льняную салфетку в своем кулаке и швыряя её на стол, словно это были все притворные приличия вечера. — Какие красивые, правильные слова. Ещё скажи, что счастье не в деньгах, все мы тут очень тронуты. Он откинулся на спинку стула, его идеальные черты исказила гримаса презрения. —Я прекрасно вижу по твоему взгляду, чего ты на самом деле хочешь. Ты хочешь быть с моим Тэхён-и только для того, чтобы беззаботно плавать в будущем на волнах денег, которые годами зарабатывал мой муж! Ты хочешь удобную жизнь, а не его! — Папа! — голос Тэхёна прозвучал не просто громко, а резко, как хлыст, наполненный болью и негодованием. — Он не такой. Ты даже не пытаешься его узнать. Ты видишь только ценник на его одежду, а не человека в ней. Чонгук сидел бледный, сжав кулаки под столом. Глаза его блестели не от слёз, а от горькой обиды. Он собрался с духом, чтобы ответить, но его опередил неожиданный голос. — Сокджин! — это был Намджун. Он не повысил голос, но одно только его слово, произнесённое низким, усталым баритоном, заставило всех замолчать. — Довольно. Ты переходишь все границы. — Но, дорогой, он же… — начала было Сокджин, но Намджун остановил его взглядом. — Я сказал, довольно. — Намджун перевёл свой тяжёлый, аналитический взгляд на Чонгука. — Думаю, ужин окончен. — альфа положил льняную салфетку на стол и встав, молча отправился в свой кабинет. Тэхён подошёл к Чонгуку и молча взял его за руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой. Не отпуская его руки, он повёл омегу за собой к выходу, спиной чувствуя на себе тяжёлый, осуждающий взгляд папы. Сокджин, наблюдавший за этой картиной, не выдержал. Его голос, сдавленный от ярости и обиды, прозвучал резко, пронзая тишину прихожей: — Я не одобряю твой выбор, Тэхён-и! Ты слышишь меня? Забудь об этом провинциале! Больше не смей встречаться с ним! Чонгук вздрогнул, словно от пощёчины. Он, не поднимая головы, торопливо, почти панически, стал натягивать чужое пальто и чужие лакированные туфли, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, а предательские слёзы застилают глаза. Ему казалось, что стены этого роскошного, но чужого и враждебного дома смыкаются вокруг него. Едва завязав шнурки, он молниеносно выскочил за дверь, не в силах провести здесь ни секунды больше. Тэхён, на ходу натянув собственную обувь, бросился вслед за ним. Он догнал Чонгука уже на прохладной, освежающей улице. Чонгук остановился и наконец, позволил себе выдохнуть — глубоко, с надрывом, как человек, чудом выбравшийся из западни. И тогда слёзы, сдерживаемые с таким трудом, хлынули потоком. Тихие, горькие, обжигающие щёки рыдания сотрясали его тело. — Чонгук-и. — тихо, с безграничной нежностью позвал Тэхён, осторожно подходя ближе. Он мягко повернул к себе лицо возлюбленного. Большими, нежными пальцами он принялся стирать мокрые, солёные дорожки с его щёк, с его горящих век. Его прикосновения были бесконечно бережными, полными раскаяния и любви. — Прости меня. Прости за этот ужасный вечер. Прости за слова моего папы… Я не знал, что он… что всё зайдёт так далеко. Чонгук, всё ещё всхлипывая, тряхнул головой, пытаясь собраться. Его пальцы вцепились в рукав пальто Тэхёна, словно ища в нём опоры. — Ты… — его голос сорвался на шёпот, хриплый от слёз. — Ты не виноват. Это не ты… Это я… Я просто не подхожу. — Не смей так говорить! — твёрдо, почти строго пресёк его Тэхён, притягивая Чонгука к себе и крепко обнимая. Он чувствовал, как тощее тело омеги мелко дрожит у него на груди. — Ты слышишь меня? Никогда. Это они не правы. Они слепы и глухи, заперты в своём золотом мире. Но я-то вижу. Я вижу тебя. Самого сильного, талантливого и прекрасного человека, которого я когда-либо встречал. Он опустил голову, прижимаясь щекой к его волосам, вдыхая его простой, чистый запах, так контрастирующий с удушающими духами его дома. — Мне всё равно, что они думают. Моё сердце выбрало тебя. И оно никогда не ошибается.

────୨ৎ────

*2025 год*

      Тишина в гостиной повисла густая, будто после отзвучавшей тяжёлой драмы. Мэттью смотрел на супруга широко раскрытыми глазами, в которых читалось не столько неверие, сколько попытка осмыслить услышанное. — Твой дедушка… правда был таким… ужасным? — осторожно переспросил он, подбирая слова. Ему, выросшему в любящей и принимающей семье, было сложно представить такую жестокость внутри родственных стен. Джиун задумался на мгновение, его взгляд стал отстранённым, устремлённым вглубь памяти. — Я плохо его помню. Он умер, когда мне было лет семь. Но… — он слабо улыбнулся, и в улыбке этой была горькая ностальгия. — в памяти плотно засели отдельные моменты. Как он тайком, за спиной у отца, покупал мне огромные леденцы на палочке или шоколадные батончики, которые родители запрещали. Как подмигивал мне, делая вид, что мы заговорщики. Он мог быть… щедрым. Но только на своих условиях. И только когда это не угрожало его репутации. Кюбин, до этого молча слушавший, подтянул колени к груди и обхватил их руками, глядя на отца с детской, но уже очень серьёзной проницательностью. — Отец, а почему прадедушка Сокджин так… так плохо относился к дедушке Гуку? Он же хороший. Джиун перевёл взгляд на сына, а затем на младшего, Юджина, беззаботно катавшего машинку по ковру. Он вздохнул, выбирая слова, понятные ребёнку. — Видишь ли, Кюбин-а, в те времена у многих людей, особенно очень богатых и знатных, как твой прадедушка, были… очень строгие и старомодные правила. Они считали, что всё должно быть «как у людей». — Он сделал ироничные кавычки пальцами. — И считалось большим позором, если столичный альфа из такой семьи брал в мужья омегу не из своего круга. Особенно из провинции. Для них это было словно предательство своих корней, своего рода. Они боялись, что это испортит их репутацию, что над ними будут смеяться. Они ставили условности выше счастья собственных детей. Прадедушка Сокджин очень боялся того, что подумают о нём другие, и этот страх сделал его… жестоким по отношению к тому, кто был просто не похож на него. Кюбин нахмурился, переваривая информацию. — Но это же глупо! — выпалил он с пылом, присущим детям, чувствующим несправедливость. — Дедушка Гук лучший! Он всегда помогает мне рисовать динозавров! Джиун рассмеялся, и в его смехе звучала и грусть, и нежность. — Абсолютно с тобой согласен, сынок. Это было очень глупо. Но, к счастью, мир, люди и менталитет меняется. Мэттью молча протянул руку и взял ладонь супруга в свою, крепко сжав её. В этом жесте была вся его поддержка, всё его понимание и безмолвная благодарность за то, что построил свою семью на любви, а не на предрассудках. — А что было дальше? — Кюбину было любопытно, чем же всё-таки закончилась история любви дедушек.

────୨ৎ────

*март 1988 года*

      С тех пор как двери роскошной квартиры Кимов захлопнулись за спиной Чонгука, прошли недели. Тэхён не отступил. Его решение быть с Чонгуком лишь укрепилось после того отвратительного вечера. Он продолжал встречаться с ним открыто, наперекор воле отца и яростному сопротивлению папы. И если Намджун выражал своё неодобрение молчаливым игнорированием и погружением в работу, то Сокджин вёл настоящую холодную войну. Каждая случайная встреча, каждый вынужденный визит Тэхёна домой превращались для Чонгука в испытание на прочность. В тот день Тэхён уговорил его заехать, чтобы забрать учебник. Чонгук отнекивался, предчувствуя беду, но Тэхён заверил, что дома никого нет. Тишина в огромной квартире действительно была пугающей. Они прошли по сияющему паркету, готовые уйти, когда в прихожей возникла высокая, импозантная фигура Сокджина. Он явно вернулся раньше. Увидев их, его идеально подведённые глаза сузились, а на губах появилась та ядовитая, сладкая улыбка, которую Чонгук уже начал бояться. — А, сынок вернулся. И… твой спутник тут. — произнёс он, намеренно избегая имени, будто Чонгук был безликой тенью, призраком. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по старой, но безупречно чистой куртке Чонгука, задержавшись на слегка потёртом рукаве. — Я вижу, твой вкус к… практичной одежде не изменился. Скажи мне, — он обратился уже напрямую к Чонгуку, и в его голосе зазвенела фальшивая заинтересованность. — на какой барахолке ты отыскал такой удивительный экземпляр? Хочу посоветовать сходить туда нашему уборщику. Его ветровка выглядит уже так немодно. Воздух словно вырвали из лёгких. Чонгук почувствовал, как по щекам разливается огненный румянец, а ладони становятся ледяными. Он опустил глаза, желая провалиться сквозь этот пол. Но прежде чем он смог что-то промолвить, Тэхён резко шагнул вперёд, заслонив его собой. Его пальцы крепко сцепились с пальцами Чонгука, сжимая их в твёрдое, живое кольцо защиты. — Папа, хватит. — голос Тэхёна был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. В нём не было ни тени прежней почтительности, только холодная сталь. — Что такое? — Сокджин театрально приподнял брови, изображая неподдельное удивление. — Я же просто интересуюсь. Может, он поделится с нами своими финансовыми советами? Для нашей семьи, привыкшей к неразумной расточительности, такой опыт мог бы быть очень поучительным. Научи нас, как растянуть одну купюру в 10 тысяч вон на целый месяц. Тэхён выдержал его взгляд, не моргнув. — Его имя — Чонгук. И он не спутник и не эксперт по экономии. Он — тот, кого я люблю. — не дожидаясь ответа, Тэхён резко развернулся к Чонгуку, и его взгляд мгновенно смягчился. — Пошли. И, не отпуская его руки, Тэхён твёрдым шагом направился к выходу, оставив папу одного в огромной, роскошной и мёртвой прихожей.

────୨ৎ────

      Одним из самых болезненных и публичных ударов стала их случайная встреча в университете. Сокджин, будто сошедший с глянцевого журнала в своем идеальном пальто, приехал передать Тэхёну забытые ключи от дома. Он застал их в шумном коридоре между парами: Тэхён, Чонгук и их друг Чимин беззаботно о чем-то смеялись, стоя у окна. Увидев отца, улыбка мгновенно сошла с лица Тэхёна, сменившись настороженностью. Сокджин подошёл легкой, небрежной походкой, его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой. — Тэхён-а, вот твои ключи. Старайся не быть таким забывчивым. Повезло, что мой маршрут сегодня пролегал мимо твоего университета. Еду в салон. — он протянул ключи, и его холодный, оценивающий взгляд скользнул по Чимину, одетому с бунтарской небрежностью, а затем упал на Чонгука, на его простую, хоть и аккуратную рубашку и поношенные джинсы, выцветшие на коленях. — О, я вижу, ты обзавёлся целой компанией… попутчиков. — произнёс он, растягивая слова, наполняя их ядом. Он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как замирают их улыбки. — Надеюсь, ты хотя бы проверяешь их на вшивость, прежде чем заводить столь тесное знакомство, сынок? Хотя… — он притворно-сочувственно вздохнул, окидывая их взглядом с ног до головы. — судя по внешнему виду, проверять уже, пожалуй, поздно. Воздух вокруг них сгустился и стал ледяным. Чимин, обычно быстрый на острый ответ, замер с открытым ртом, не в силах поверить в такую откровенную грубость. Чонгук побледнел, словно от внезапного удара в солнечное сплетение. Он физически отступил на полшага, и его плечи сгорбились под тяжестью этого унижения. Каждый мускул на лице Тэхёна напрягся, глаза вспыхнули чистейшей яростью. — Папа! — его голос громыхнул по коридору, заставив пару студентов обернуться. — Немедленно извинись! — Ой, какие все чувствительные, прямо ранимые цветочки. — Сокджин фальшиво рассмеялся, легкомысленно помахивая изящной рукой. — Видимо, тонкая душевная организация — это отличительный признак твоего нового… круга общения. Что ж, не задерживайся, Тэхён. Отец ждёт тебя к обеду. Нам есть что обсудить относительно твоего будущего. Он развернулся и ушёл, оставив за собой шлейф дорогих духов и тяжёлую, унизительную тишину. Чонгук стоял, потупив взгляд, и молчал. В тот день он не сказал ни слова, а просто крепко держал руку Тэхёна, словно боясь, что его вот-вот отнимут. Чимин первым выдохнул: — Не завидую я тебе с таким папой. Но Чонгук не слышал. Он стоял, потупив взгляд в потрёпанный линолеум, его щёки пылали. Он не произнёс ни слова, лишь молча, с отчаянной силой, вцепился в руку Тэхёна, словно это был единственный якорь, удерживающий его в реальности, где его только что публично объявили паразитом. Его пальцы дрожали, и Тэхён чувствовал это, каждый стыдливый тремор, каждую задетую насмешкой струну его души. Эти колкости стали привычным фоном их отношений. Сокджин никогда не кричал и не устраивал истерик при посторонних. Он действовал тоньше, ядовитее, всегда прикрываясь маской «заботы» и «шутки». Он умел найти самое больное место — происхождение Чонгука, его бедность, его неуверенность в будущем — и надавить именно на него. Но Тэхён был непоколебим. Каждая новая колкость Сокджина лишь сильнее привязывала его к Чонгуку. Он видел, какую силу проявляет его омега, сколь достойно он держится, не опускаясь до оскорблений в ответ. И эта тихая стойкость восхищала Тэхёна больше, чем любое проявление богатства или власти. Он знал, они выдержат. Они должны были выдержать.

────୨ৎ────

*июнь 1988 года*

      Когда Тэхён уже сдавал последние экзамены, он понял, что хочет жить с Чонгуком всю свою жизнь. Его любовь к нему росла с каждым днём и становилась только крепче. Это лето было не финишем, а самым важным стартом — началом их общей взрослой жизни. И Тэхён был полон решимости начать её правильно. Он тщательно всё спланировал. Откладывал деньги из карманных денег и даже устроился на подработку. Он обсудил всё с Чимином, который, вспомнив историю с костюмом, сначала схватился за голову, но потом с энтузиазмом включился в подготовку. Даже Хосок и Юнги, видя непоколебимую решимость друга, поддержали его, отбросив прошлые сомнения. Место он выбрал то самое — смотровую площадку, где когда-то прозвучали их первые признания и где теплый летний воздух смешался со сладостью первого поцелуя. И сегодня её озаряло тёплое, золотистое солнце летнего заката. Чонгук, ничего не подозревавший, считал, что они просто идут на обычную прогулку, чтобы отметить окончание недели. Тэхён вёл его за руку, и его ладонь была на удивление тёплой и чуть влажной от волнения. — Что-то случилось? — спросил Чонгук, поднимаясь по лестнице. — Ты какой-то задумчивый. — Всё хорошо. — улыбнулся Тэхён, и его сердце бешено заколотилось. Они вышли на площадку. И Чонгук замер от удивления. Вся её площадь была усеяна лепестками алых роз. У перил стоял небольшой столик с двумя стульями, на котором дымились их любимые горячие напитки и пирожные из ближайшей кофейни. Но главное — вокруг, на мольбертах и даже прикреплённые к перилам, стояли рисунки. Десятки рисунков. Это были зарисовки их жизни: первая неуклюжая встреча в коридоре, они за одним столом в библиотеке, прогулка в парке, тот самый ужин с родителями… И все они были нарисованы рукой Тэхёна. Он, оказывается, тайно брал уроки все эти месяцы, чтобы запечатлеть их историю. Они были не идеальны, но на душе Чонгука было так тепло от того, как Тэхён старался. — Тэхён… — прошептал Чонгук, и глаза его наполнились слезами. Он обводил взглядом рисунки, не в силах вымолвить ни слова. — Это всё… — Я хотел сохранить каждое наше мгновение. — тихо сказал Тэхён, подходя к нему. — Потому что каждое из них было бесценным подарком для меня. Он взял Чонгука за руки и посмотрел ему в глаза. В его взгляде не было ни тени былой юношеской неуверенности, только твёрдая, взрослая любовь и решимость. — Чонгук-а, мы прошли через многое. Через непонимание, через осуждение, через попытки нас раскидать. Но мы выстояли. Потому что то, что между нами — сильнее любых предрассудков. Ты — моя опора, мой лучший друг, моя самая большая муза и любовь всей моей жизни. Я не представляю своего будущего без тебя в нём. Тэхён отпустил его руки и медленно опустился на одно колено. Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Открыв её, он показал простое, но изысканное серебряное кольцо. Сердце Чонгука замерло. Он забыл, как дышать. — Чон Чонгук, — голос Тэхёна прозвучал твёрдо и ясно, разносясь в тишине вечера. — согласен ли ты выйти за меня? Пройти со мной весь оставшийся путь? Дай мне возможность каждое утро просыпаться рядом с тобой и каждую ночь засыпать, обняв тебя. Я буду любить тебя, уважать и оберегать до конца своих дней. В горе и в радости, в богатстве и в бедности. Я обещаю. Выходи за меня. Слёзы текли по щекам Чонгука, но это были слёзы абсолютного, безоговорочного счастья. Он смотрел на человека, который ради него бросил вызов всему миру, который научился рисовать, чтобы выразить свои чувства, который опустился перед ним на колени, предлагая не кольцо, а своё будущее, свою верность и свою душу. Он не мог говорить, поэтому просто кивнул, с силой, размазав слёзы по лицу. И затем, словно боясь, что это сон, упал на колени перед Тэхёном и обнял его так крепко, как будто хотел навсегда впечатать в себя это мгновение. — Да! — наконец выдохнул он, его голос дрожал от счастья. — Тысячу раз да! Я твой. Всегда был и всегда буду. Тэхён, его руки тоже слегка дрожали, снял кольцо из коробочки и надел его на безымянный палец Чонгука. Оно село идеально. Они поднялись и застыли в объятиях, пока последние лучи солнца окрашивали город и их будущее в золотой цвет надежды. Они целовались под бескрайним небом Сеула — два человека, которые нашли друг в друге целую вселенную и теперь были готовы покорить любые горизонты вместе. И в тот вечер, глядя на сияющие глаза своего возлюбленного, Тэхён понял: это и есть его главная победа. Не над родителями, не над обстоятельствами. Победа любви, которая оказалась сильнее всего. И это было только начало.

────୨ৎ────

      На дворе стояло начало сентября 1988 года. Воздух, ещё недавно наполненный предэкзаменационным напряжением, теперь был пропитан другим, куда более приятным волнением — подготовкой к свадьбе. После того как кольцо оказалось на пальце Чонгука, их жизнь превратилась в один сплошной, сияющий пузырь счастья. Всё идёт прекрасно. Тэхён, окрылённый официальным статусом жениха, буквально ни в чём не отказывал своему омеге. Он не просто соглашался, он с упоением погрузился в реализацию свадьбы мечты Чонгука. Они вместе листали журналы, вырезая понравившиеся картинки, объездили все возможные локации в окрестностях Сеула и даже за его пределами, пробовали торты на дегустациях до тех пор, пока у них не начинало кружиться головы от сахара. Для Тэхёна не существовало слишком сложных или слишком дорогих идей. Единственным критерием было: «Будет ли это радовать Чонгука?» Он был готов свернуть горы, лишь бы вечно видеть ту самую, беззаботную и сияющую улыбку любимого человека, которая появлялась каждый раз, когда они обсуждали очередную деталь их будущего праздника. Родители Чонгука, господин Чон и господин Ли, были бесконечно счастливы за сына. Их скромный дом в Камчхоне наполнился новым оживлением. Господин Ли с гордостью демонстрировал Тэхёну старинные семейные рецепты, которые он планировал приготовить для свадебного стола, а его альфа-супруг, хоть и ворчал по привычке, тайком помогал Тэхёну с организацией транспорта для гостей из их района. Они приняли Тэхёна в свою семью безоговорочно, видя в его глазах искреннюю, глубокую любовь к их мальчику. А вот в роскошной сеульской квартире Кимов царила совершенно иная атмосфера. Намджун, отец Тэхёна, занял позицию холодного, молчаливого нейтралитета. Он не одобрял, но и не препятствовал открыто, предпочитая делать вид, что этой свадьбы попросту не существует. Его главной заботой по-прежнему оставался бизнес. Но Сокджин, папа Тэхёна, был не просто не рад — он был в ярости. Новость о помолвке стала для него публичным поражением, личным оскорблением. И он не собирался сдаваться. Однажды вечером, за ужином, который Тэхён, соблюдая формальности, застал дома, чаша терпения Сокджина переполнилась. — Ты не можешь быть с ним! — резко крикнул он, и его голос, обычно томный и сладкий, визгливо сорвался. — Я запрещаю эту свадьбу! Я не одобряю это позорище! Тэхён, который с удивительным, почти ледяным спокойствием наматывал на палочки для еды лапшу, даже не вздрогнул. Он медленно поднял глаза на папу. В его взгляде не было ни злости, ни страха — лишь усталое, безразличное превосходство. — И что? — спокойно произнёс он, откладывая столовый прибор. — Мне, в общем-то, всё равно. — Что? — в глазах омеги вспыхнул настоящий, неподдельный шок. Он ожидал споров, оправданий, попыток убедить, но не этого тотального, унизительного равнодушия. — Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я твой папа! Этот… этот провинциальный выскочка, этот поганец испортил тебя! Ты никогда не вёл себя так со мной, пока не появился этот деревенщина! Он вбил тебе в голову эту дурь! Тэхён вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка. — Папа, Чонгук не «поганец». Он, так же, как и я, чей-то сын. И он так же дорог и любим своими родителями, как и я тебе. Хватит унижать его. Он твой будущий зять. Прими это. — Зять? — Сокджин фыркнул с таким презрением, словно это слово было ему отвратительно. — Он никогда не будет мне зятем! Никогда! Он не войдёт в эту семью, пока я жив! — Это уже не твоё решение, папа. Чонгук — моя судьба, мой омега и мой будущий супруг. Ты можешь кричать, можешь топать ногами, но ты должен смириться с этим. Факт остаётся фактом. — Нет! — Сокджин вскочил, его идеальное лицо исказила гримаса гнева. — Я не смирюсь! Отмени эту жалкую пародию на свадьбу! Немедленно! Тэхён тоже поднялся. Он был выше Сокджина, поэтому казался непоколебимой скалой. — Не отменю. Я люблю его. — А как же я? — выкрикнул Сокджин, и в его голосе впервые прозвучала не только злоба, но и отчаянная, детская обида. — Ты думал обо мне? Что будет со мной? Тэхён посмотрел на него с лёгкой, почти что жалостливой улыбкой. — Папа, у тебя есть отец. Твой муж. Это он должен прожить с тобой всю жизнь, делить с тобой радости и печали, а не я. Моё место теперь рядом с Чонгуком. А твоё рядом с отцом. Сказав это, Тэхён развернулся и вышел из столовой, оставив Сокджина в одиночестве посреди сияющей роскоши. Тот стоял, неподвижный, сжав кулаки, глядя в спину сыну с немым обещанием в глазах. Эта война ещё не была проиграна. Он не позволит какому-то голодранцу из Камчхона разрушить его идеальную семью и отнять у него сына. Никогда.

────୨ৎ────

      День выдался на удивление ясным и солнечным, словно сама природа благословляла их решение. Чонгук держал в руках два плотных конверта из крафтовой бумаги с тиснением — свадебные приглашения, которые они с Тэхёном выбирали с особой тщательностью. Он шёл в квартиру Кимов с затаённой, но крепнущей надеждой. Прошли месяцы с момента помолвки, страсти, казалось, немного утихли. Он верил, почти был уверен, что будущий тесть, видя их непоколебимость, наконец-то смирится с выбором сына. Возможно, даже даст им своё молчаливое благословение. Эта мысль согревала его изнутри, заставляя сердце биться чаще, но не от страха, а от предвкушения долгожданного перемирия. Но как же он ошибался. Воздух в просторной гостиной Кимов, как всегда, был прохладен и стерилен, пахнул дорогой полировкой и свежими, без единого изъяна, белыми лилиями. Намджун, погружённый в финансовый отчёт, сидел в своём кожаном кресле. Сокджин, изящный и хрупкий на вид, будто фарфоровая кукла, пил чай у окна, холодно глядя на раскинувшийся внизу город. Зайдя в квартиру, они прошли в гостиную. Чонгук, чувствуя, как ладони становятся влажными, сделал глубокий, почтительный поклон. — Добрый день. Мы пришли вас поприветствовать. — его голос прозвучал тихо, но чётко. Намджун медленно поднял глаза от бумаг, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по сыну, а затем задержался на Чонгуке, будто составляя безмолвный отчёт о его стоимости и перспективах. — Здравствуйте. — откликнулся он с ледяной вежливостью делового человека. Сокджин же не удостоил их даже взгляда. Он демонстративно отвёл глаза в сторону, сделав вид, что рассматривает узор на дорогой персидской вазе, его поза выражала преувеличенное, театральное безразличие. Сжав внутри кулаки, Чонгук сделал шаг вперёд и протянул два конверта. — Мы хотели бы вручить вам наши приглашения. Намджун, нехотя, взял конверт. Его пальцы, привыкшие пересчитывать пачки банкнот, медленно провели по тиснению, оценивая качество бумаги. — Приглашение? Уже определились с датой значит. — констатировал он без тени эмоций, вскрывая конверт. — Да, свадьба состоится 30 сентября. — твёрдо произнёс Тэхён, положив руку на поясницу Чонгука в безмолвной поддержке. И тут Сокджин, словно змея, сорвался с места. Он стремительно подошёл, выхватил нетронутый конверт из рук Намджуна и тот, что Чонгук держал для него, и, не глядя, с яростным, резким движением разорвал их оба пополам, а затем ещё и ещё раз, пока на пол не посыпались белые клочки с обрывками изящного шрифта. — Никакой свадьбы не будет! — его голос, обычно томный и сладкий, взвизгнул, сорвавшись на высокую, истеричную ноту. Он бросил смятые остатки приглашения к ногам Чонгука, словно мусор. — Вы что, совсем совесть потеряли? Собираетесь жениться без нашего благословения? Это позор! Позор на весь наш род! Чонгук замер, смотря на порванные клочки у своих ног. Казалось, вместе с бумагой рвётся и последняя ниточка его надежды. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и прикусил нижнюю губу до боли, пытаясь сдержать предательскую дрожь и накатывающие горячие слёзы. Он чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки унижения. Тэхён же не дрогнул. Он тяжело, устало вздохнул, и в его глазах читалось не гнев, а бесконечное, почти что физическое отвращение к этой бесконечно повторяющейся мелодраме. Он посмотрел на папу с таким выражением, будто видел его впервые и окончательно разочаровался. — Папа, — его голос прозвучал тихо, но с убийственной, ледяной усталостью. — сколько уже можно? Ты действительно думаешь, что эти дешёвые театральные жесты что-то изменят? — Как ты не поймёшь, что он обуза для твоего блестящего будущего? Якорь, который утянет тебя на дно! — голос Сокджина визгливо сорвался, потеряв последние следы аристократического спокойствия. — С ним ты ничего не добьёшься! Вы оба скатитесь в ту грязь, из которой он так и не выполз! Ему, конечно, там привычно, но ты… Мой сыночек… Ты не для этого рождён. Я не для этого вынашивал тебя девять месяцев и двенадцать часов мучился, рожая! Я ночами не спал, когда ты болел! Я вложил в тебя всю свою жизнь, всю душу! Я лелеял каждую твою черту! И я не отдам тебя в руки этой деревенщины. Эти слова, полные яда и презрения, повисли в воздухе. Казалось, даже Намджун почувствовав, как далеко зашёл его супруг. И вдруг тихий, но твёрдый голос нарушил гнетущее молчание. — Вы правы, господин Ким. Все взгляды устремились на Чонгука. Он поднял голову, и в его глазах не было страха, лишь горькая, кристальная ясность. Слёзы, готовые вот-вот хлынуть, он сдерживал с невероятным усилием. — Вы растили своего сына в заботе и тепле. Ограждали его от всего плохого. Это… это действительно достойно уважения. — его голос дрогнул, но не сломался. — Но ваша забота… она похожа на золотую клетку. И однажды она задушит в Тэхёне всё живое. Все его мечты, всю его волю. Вы поймёте это… но будет уже слишком поздно. Вы потеряете его навсегда, и виной тому будете только вы сами. — Что ты имеешь в виду? — Тэхён насторожился, его взгляд метнулся от бледного лица папы к искажённому страданием лицу Чонгука. В воздухе запахло бедой, внезапной и необратимой. Но Чонгук больше не смотрел на него. Он исчерпал лимит унижений. Он любил Тэхёна больше жизни, но он любил и себя. У него была своя гордость, своё, выстраданное тяжёлым трудом достоинство. И так дальше жить он был не согласен. — Я был рад знакомству с вами. — он сделал глубокий, безупречно вежливый поклон сначала Намджуну, потом Сокджину. Его движения были отточены и полны какой-то прощальной, леденящей душу грации. Затем он развернулся и твёрдым шагом направился к выходу из гостиной, а вскоре за ним хлопнула и входная дверь квартиры. — Моя забота… задушит? — Сокджин фыркнул, но в его смешке уже слышалась неуверенность, пробивалась запоздалая тревога. — Боже, что за чушь он несёт? Поганец… просто поганец… Но Тэхён уже не слышал его. Сердце его бешено колотилось, предчувствуя нечто непоправимое. Он рванулся с места, как ошпаренный, и бросился вдогонку. — Чонгук! Стой! Чонгук-а! Он догнал его уже на улице, схватив за руку и грубо развернув к себе. — Что всё это значит? — его голос сорвался, в нём плескались страх, злость и полное непонимание. — Объясни мне немедленно! Чонгук медленно поднял на него взгляд. И Тэхён увидел, что по его бледным, безжизненным щекам медленно скатываются слезы. Он словно окаменел, и в его глазах читалась такая бездонная боль, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Я больше не могу… — прошептал Чонгук, и его голос был похож на треск льдинки. — Я не могу быть причиной твоих ссор с семьёй. Причиной этой… этой ненависти. Дрожащими пальцами он снял с безымянного пальца то самое серебряное кольцо — символ их надежд, их будущего, их борьбы. Он задержал его в своей ладони на мгновение, словно прощаясь, а затем бережно, с невыносимой нежностью, положил в раскрытую ладонь Тэхёна. Металл был ещё тёплым от тепла его тела. — Мы должны отменить свадьбу, Тэхён-а. Прости меня. Мир Тэхёна рухнул в одно мгновение. Звуки улицы, шум города… всё исчезло, захлестнутое оглушительным гулом в ушах. Он смотрел на маленькое кольцо, лежащее на его ладони, и не мог поверить. Это была не просто ссора. Это был конец.

────୨ৎ────

*2025 год*

      Тишина в гостиной повисла густая, словно после финального аккорда тяжёлой мелодии. Маленький Кюбин, устроившись между родителями на диване, смотрел на отца широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря из непонимания и детской жажды справедливости. — Они… они не поженились тогда? Правда? — его голосок прозвучал тихо и растерянно. Для него, выросшего в атмосфере безусловной любви, эта история казалась немыслимой трагедией. — Правда. — тихо кивнул Джиун, с грустью глядя в большие, похожие на его собственные, глаза сына. Он потрепал его мягкие волосы. — Я был удивлён не меньше твоего, когда услышал эту историю. — Но… но как же? — Кюбин помотал головой, его детская логика отказывалась принимать такой оборот. — Если они так сильно любили друг друга… Как они тогда сейчас вместе? Восьмилетке было ещё не под силу понять все сложные и болезненные изгибы взрослых отношений, где любовь — не всегда синоним счастья, а иногда и причина самой горькой боли. Мэттью, до этого молча слушавший, тихо вздохнул. Он посмотрел на своего альфу, сильного, уверенного мужчину, главу их семьи, и в его глазах вспыхнуло безграничное уважение и капелька грусти. Он мягко обнял Кюбина с другой стороны, создав вокруг сына защитный круг. — Твой папа… он невероятно сильный человек. — тихо сказал омега, и его взгляд был прикован к лицу супруга. — Сильный духом. Тогда, несмотря на самую сильную в мире любовь к твоему отцу, он столкнулся с ужасным выбором. И он… он всё же выбрал себя. Своё достоинство. Своё право не быть унижаемым и презираемым каждый день. Я не знаю, — голос Мэттью дрогнул. — смог бы я на его месте быть таким же смелым и мудрым. Если бы твои родители не одобрили наш с тобой союз… я, наверное, готов был бы терпеть что угодно, лишь бы быть с тобой. А твой папа… он оказался храбрее. Он понял, что любовь не должна быть унизительной. И что иногда, чтобы сохранить её чистой и настоящей, нужно… отпустить. — Да, мой папа мудрый человек. — улыбнулся Джиун, вспомнив лицо папы. — Но это сделало их только сильнее. Ведь позже им пришлось столкнуться и с другими препятствиями, чтобы, наконец, обрести общее счастье.

────୨ৎ────

*Ноябрь 1988 года*

      — Может, ты уже выйдешь к нему? — Чимин, прислонившись лбом к холодному стеклу, не отрывал взгляда от улицы. — Он уже четвёртый час, как маятник, туда-сюда ходит. И с каждым кругом выглядит всё потеряннее. Замёрзнет ведь, идиот, и заболеет. Почти зима на дворе, не лето. — Ничего. — голос Чонгука донёсся с кровати, ровный и нарочито безучастный. Он не подходил к окну, стараясь даже не бросать взгляд в ту сторону. Вместо этого он с упоением, граничащим с отчаянием, вырисовывал каждый листочек на академическом натюрморте — домашнем задании по рисованию. — Его папа вылечит. У них есть деньги на лучших врачей. — Не знал, что ты такой жестокий. — Чимин обернулся, отходя от окна. Его лицо выражало лёгкое недоумение и беспокойство. — Я не жестокий. — Чонгук на мгновение оторвался от рисунка, его пальцы сжали карандаш так, что костяшки побелели. Он с силой выдохнул и отложил и карандаш, и лист в сторону, словно они вдруг стали обжигать ему пальцы. — Просто… — он провёл рукой по лицу. — если я сейчас подойду к окну и посмотрю на него… если я увижу его глаза… я сдамся. И тогда всё начнётся сначала. Вечный цикл ссор, унижений и этой… этой вечной войны с его семьёй. Я не выдержу ещё одного такого раунда, Чимин. Просто не выдержу. — Но вы же любите друг друга! — друг взмахнул руками, и открытая пачка чипсов в его руке захрустела. — Это же так очевидно, даже слепому! Зачем вы мучаете друг друга? — Любви недостаточно. — горько констатировал Чонгук. — Его папа никогда не одобрит наш союз. Никогда. А я… я устал быть тем, кого терпят, кого стыдятся, кого разрывают на куски за спиной. К тому же, — он замолчал, глотая комок в горле. — я слышал, что он уже ходил на свидание с омегой, которого ему выбрал его папа. Чимин присвистнул, широко раскрыв глаза. — Ух ты, вы расстались всего два месяца назад, а он уже по другим омегам ходит. — Время лечит. — произнёс Чонгук с такой фальшивой лёгкостью, что это прозвучало как приговор самому себе. — Но если он уже вовсю знакомится с другими, то какого чёрта он тут под нашими окнами круги наматывает? — не унимался Чимин, снова бросая взгляд на улицу. — Нелогично как-то. — Не знаю. — Чонгук бессильно пожал плечами, снова пытаясь уткнуться в рисунок, но линии расплывались перед глазами. — Может, тогда сходишь и узнаешь? — настойчиво предложил Чимин. — Просто спустись и спроси. Прогони его, если не хочешь видеть. Он тут никого не слушает, дворники уже пытались с ним поговорить, а он сквозь них смотрит. Может, тебя хоть послушается. Чонгук закрыл глаза и глубоко вздохнул. В тишине комнаты был слышен его собственное неровное сердцебиение. А ещё отдалённый, навязчивый звук шагов под окном. Ровных, настойчивых, полных отчаянной надежды. «Может, и вправду меня послушает?» Сердце бешено колотилось, выстукивая нервный ритм где-то в горле. Накинув наспех старую, потёртую куртку и засунув босые ноги в растоптанные кроссовки, Чонгук сделал глубокий вдох и всё же вышел на улицу. Осенний ветер тут же обжёг его разгорячённое лицо, заставив вздрогнуть. Тэхён, заметив его, замер на середине шага, словно марионетка, у которой внезапно оборвали нитки. И затем, будто пружина, сорвался с места, стремительно сокращая расстояние между ними. — Ты вышел… — его голос сорвался, звучал хрипло и с непривычной неуверенностью. На его лице, осунувшемся и бледном от бессонных ночей, заиграла робкая, почти что болезненная улыбка. — Я уже думал, ты не придёшь. — Я вышел, чтобы попросить тебя перестать. — Чонгук говорил, глядя куда-то в район его подбородка, не в силах встретиться с ним глазами. Его слова звучали заученно, будто он повторял их про себя десятки раз. — Перестань околачиваться у общежития. Просто… проходи мимо. Пожалуйста. Не задерживай взгляда на моих окнах. Тэхён горько, бессильно усмехнулся. Он сунул свои длинные, изящные пальцы, теперь красные от холода, в карманы дорогого пальто, которое сидело на нём теперь мешковато. — И это всё? Ты вышел только для этого? Чтобы отчитать меня? — он качнул головой, и в его глазах мелькнула тень былой дерзости, быстро сменившаяся усталой покорностью. — Хорошо. Ладно. Но ответь мне хотя бы на один вопрос. Честно. Ты… ты не вернёшься ко мне? Не может же всё закончиться вот так, в один миг. — Тэхён, мы уже обсуждали это. Всё кончено. — голос Чонгука дрогнул, выдавая его, но он сумел взять себя в руки. — Но ведь ты за меня вышел бы, не за моего папу. За меня! — в голосе Тэхёна прорвалась отчаянная мольба. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. — Нам не нужно его благословение! Мы можем… — он умолк на секунду, и в его глазах вспыхнула дикая, отчаянная идея. Он схватил руку Чонгука, его ледяные пальцы сжались вокруг его запястья с такой силой, будто это был последний якорь в бушующем море. — Давай сбежим. Серьёзно. Просто возьмём и исчезнем. Вдвоём. Сыграем самую маленькую, самую тихую свадьбу на свете, и никому не скажем. Что ты скажешь? На глазах Чонгука вновь, предательски, накатились горячие слёзы. Он смотрел в эти знакомые до боли, прекрасные и сейчас полные безумия глаза, и его сердце разрывалось на части. Каждая клетка его тела кричала «да», умоляла согласиться, забыть обо всём. Но… — Так нельзя. — он прошептал, и его голос звучал сдавленно, будто его душили. Он опустил голову, чтобы скрыть предательские слёзы, и аккуратно, но настойчиво вырвал свою ладонь из цепкой хватки альфы. Пустота, образовавшаяся на её месте, жгла кожу. — Ты не должен ругаться с семьёй из-за меня. Рвать последние связи. Они твоя родня. Твой папа… он желает тебе только лучшего. Возможно… возможно, он прав. И я правда не то самое «лучшее», что могло с тобой случиться. — Это моя жизнь! — голос Тэхёна окреп, в нём зазвенела стальная, непоколебимая твердь. — И решать, что для меня лучше, буду я. Не он. — Мне жаль, Тэхён. Искренне жаль. Но я так не могу. Это неправильно. Давай… давай просто прекратим. Пока мы ещё можем остановиться без того, чтобы возненавидеть друг друга. Тэхён замер, вглядываясь в его опущенное лицо, словно пытаясь найти хоть крупицу неуверенности, слабину. — Ты… правда этого хочешь? — его вопрос прозвучал тихо, почти шёпотом, но он нёс в себе тяжесть последнего, отчаянного приговора. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как по щекам скатываются две горячие, солёные капли. Он сделал самый трудный вдох в своей жизни. — Нет… — выдохнул он с надрывом. — Я не хочу этого. Ни капли. Но я уверен, что так… так будет лучше. Для нас обоих. Наступила тишина. Глубокая, всепоглощающая, из которой было не выбраться. Тэхён больше не спорил. Он просто стоял и смотрел на него, и в его взгляде не было ни злобы, ни упрёка... лишь бесконечная, вселенская усталость и пустота. — Я понял тебя. — наконец тихо кивнул он, всё так же не отрывая взгляда от любимого. Слов больше не было. Не было сил, не было смысла продолжать этот мучительный разговор. Чонгук развернулся, чувствуя, как подкашиваются ноги, и сделал первый шаг к общежитию, к жизни без него. — Я ухожу в армию. Слова прозвучали тихо, почти безжизненно, но они ударили Чонгука в спину с силой физического удара. Он замер на месте, будто вкопанный, не в силах пошевелиться. Воздух перестал поступать в лёгкие. Весь шум улицы, гул машин, отдалённые голоса, исчез, поглощённый оглушительным гулом в ушах. — Что? — это слово сорвалось с губ Чонгука беззвучным шёпотом. Он медленно, словно сквозь толщу воды, обернулся. Глаза его были широко раскрыты от шока. Это же на два года. — Армия? Горькая усмешка тронула побелевшие от холода губы Тэхёна. — Решил внезапно. Подал заявление. Отец, конечно, в ярости, он уже готовился к моему трудоустройству в его компанию. Но в этот раз его мнение меня не интересует. — Ким помолчал, вглядываясь в искажённое болью лицо Чонгука. — Мне нужно… исчезнуть. На время. Остыть. Перестать быть тем избалованным мальчиком Ким Тэхёном, за которого всё всегда решали другие. И… перестать мучить тебя. — Когда? — выдохнул Чонгук, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. — Послезавтра. Ранним утром. — подтвердил Тэхён. Его голос снова приобрёл ту твёрдость, которая всегда заставляла Чонгука чувствовать себя в безопасности. Теперь же она лишь усиливала боль. — Это всё, что я хотел сказать. Тебе не нужно ничего отвечать. Не нужно ждать. Просто… живи, Чонгук-а. Стань тем великим художником, о котором всегда мечтал. Будь счастлив. Он больше не смотрел на него. Сделав последний, прощальный взгляд, полный такой невыносимой нежности, что у Чонгука перехватило дыхание, Тэхён развернулся и пошёл прочь. Его силуэт медленно растворялся в осенних сумерках, сливаясь с толпой незнакомых людей на тротуаре. Чонгук так и не смог сдвинуться с места. Он стоял, как вкопанный, пока тёмная фигура альфы не исчезла из виду окончательно. Он простоял так ещё долго, пока фонари не зажглись по всему городу, освещая его одинокую, замерзающую фигуру. Он понимал, что это по-настоящему конец. И самое ужасное было в том, что это был единственно верный выход. Для них обоих.

────୨ৎ────

*2025 год*

      — Два года… — Мэттью покачал головой, его взгляд был прикован к Юджину, беззаботно игравшего на ковре. В его голосе звучало лёгкое недоумение и жалость. — Они действительно не виделись все эти два года? Совсем? Джиун перевёл взгляд на профиль супруга, и в его глазах на мгновение мелькнула тень печали, словно отголосок чужой, но глубокой боли. — Да. — тихо подтвердил он. — Отец тогда ушёл в армию, а папа… папа остался один. Он продолжил учёбу, погрузился в неё с головой. — Но как твой папа вообще с этим справился? — Мэттью повернулся к мужу, его лицо выражало искреннее сочувствие. — Он же так сильно любил его. Это ведь должно было быть невыносимо. Джиун пожал плечами. — Папа говорил, что поначалу ему было очень тяжело. Он говорил, что первые месяцы были похожи на жизнь в густом тумане. Но учёба, искусство… они стали его спасательным кругом. Он заставлял себя вставать, идти на лекции, часами просиживал в библиотеке или в мастерской. — Джиун замолчал на мгновение, вспоминая рассказы папы. — Конечно, мысли об отце приходили каждый день. Иногда по сто раз на дню. Но папа научился их отгонять. Буквально заставлял себя думать о чём-то другом. О новом эскизе, о предстоящем экзамене. И знаешь… спустя время это стало получаться. Он сказал, что боль притупилась, а потом и вовсе стала тихим фоном, с которым можно было жить. А с началом 1990 года он… он вроде как окончательно оправился. Даже смог вступить в новые отношения. — Что? — маленький Гювин, до этого молча слушавший, удивлённо поднял глаза на отца. Его детский мир, где всё было просто и понятно, дал трещину. — У меня… у меня мог бы быть другой дедушка? Не дедушка Тэтэ? Мэттью и Джиун не сдержали лёгких улыбок, глядя на искреннее смятение сына. — Сомневаюсь, что я вообще мог бы тогда родиться. — мягко рассмеялся Джиун, ласково потрепав волосы Кюбина. — А уж о твоём появлении на свет и речи бы не шло. Несовпадение во времени, местах и генах получилось бы полное. К тому же, — его улыбка стала немного грустной. — твой дедушка Гук встречался с тем альфой недолго. Очень недолго. — Почему? — Мэттью вновь устремил на мужа свой внимательный, полный участия взгляд. В его голосе сквозило любопытство и лёгкое беспокойство. — Ну… — Джиун вздохнул, откидываясь на спинку дивана.

────୨ৎ────

*декабрь 1990 года.*

      Морозный воздух щипал щёки, а снег хрустел под подошвами потрёпанных кед. Чонгук, нагруженный пакетами с новогодними подарками для соседей по общежитию и немного для себя, торопливо шёл по знакомой улице. Последний курс давал о себе знать не только горой учебников, но и лёгкой тревогой о будущем. Уже в следующем году ему придётся покинуть стены общежития и искать новое жильё, но сегодня он отчаянно гнал эти мысли прочь, желая просто насладиться предпраздничной суетой. Подходя к знакомому кирпичному зданию общежития, он замедлил шаг, а затем тяжело вздохнул. У парадного входа, прислонившись к стене, кутался в тонкое пальто знакомый силуэт. Опять. Даже спустя недели после их жалкого расставания. — Почему ты опять здесь? — спросил Чонгук, без предисловий, едва приблизившись. Его голос прозвучал устало и холодно, как декабрьский ветер. — Чонгук! — альфа оттолкнулся от стены, и на его лице расцвела радостная, наигранная улыбка. Он дрожал от холода. — Наконец-то! Я уже совсем замёрз тут, жду тебя. — Так шёл бы домой, чего тут околачиваешься? — Чонгук попытался обойти его, но Мингю преградил путь — Прости меня. — выпалил он, суя Чонгуку в руки жалкий, наполовину замёрзший букет хризантем. Лепестки по краям уже потемнели от мороза. — Мне, правда, жаль, что так вышло. Но ты должен понять, я был абсолютно пьян, вообще не отдавал себе отчёт! Это он сам на меня повис, сам начал целоваться… Я ничего не мог поделать! Чонгук закатил глаза, слушая в очередной раз эту жалкую, заезженную пластинку. Он смотрел на этого взрослого, казалось бы, мужчину, и чувствовал лишь брезгливую жалость. — Ага, конечно. — его голос зазвучал ядовито. — И в туалет он тебя сам за ручку отвёл, и штаны с тебя сам стянул, и всё такое прочее сделал сам, а ты, бедный, просто не смог сопротивляться, потому что был пьян. Какая удобная версия. Не утомляет тебя врать самому себе? С этими словами он с силой ткнул промёрзший букет обратно в грудь Мингю. — Держи свои увядшие цветы. Они тебе больше подходят. И послушай меня хорошенько, в последний раз: больше не приходи сюда, не ищи меня, не пытайся со мной говорить и даже не смотри в мою сторону. Ты мне противен. Лицо Мингю дрогнуло. Глаза наполнились неподдельной обидой и злостью. — Но я же люблю тебя! — в его голосе прозвучала настоящая истерика. — Я даже думал жениться на тебе! Серьёзно! Этот наигранный пафос стал последней каплей. Чонгук горько усмехнулся. — Слушай, если бы ты, правда, любил, то не переспал бы с первым встречным на вечеринке спустя всего два месяца наших отношений. Это не любовь, Мингю. Это патологическая потребность в чьём-то внимании и полное отсутствие уважения ко мне. Он развернулся, твёрдо намереваясь уйти. — Но ты же любишь меня! — ещё раз крикнул ему вслед Мингю, и в его голосе слышались уже отчаяние и злоба. Чонгук остановился на мгновение, но не обернулся. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но абсолютно твёрдым и спокойным, не оставляющим никаких сомнений. — Я люблю себя, Мингю. И я всегда буду выбирать себя. — Да ты с таким настроем подохнешь в одиночестве! — ядовито бросил ему вдогонку альфа, поняв, что проиграл. Чонгук, наконец, обернулся. На его лице не было ни злобы, ни страха — лишь лёгкая, почти что снисходительная улыбка. — Знаешь что? — сказал он мягко. — Лучше в одиночестве, чем в компании изменщика. Счастливо оставаться. И с этими словами он исчез за дверью общежития, оставив Мингю одного на морозе с его увядшими цветами и несбыточными претензиями. Хлопнувшая дверь прозвучала как точка в этой короткой, но поучительной главе его жизни. — И где ты только находишь этих альф, готовых замёрзнуть у нас под окнами? — с притворным ужасом в голосе спросил Чимин, едва Чонгук переступил пород их комнаты. Он сидел на своей кровати, закутавшись в плед, и явно наслаждался только что увиденным спектаклем. — Ты всё видел, значит. — без особых эмоций констатировал Чонгук, снимая промёрзшую куртку и аккуратно вешая её на крючок. В комнате пахло чаем и теплом. — И не только видел, но и слышал! — Чимин оживился, жестикулируя руками. — Окно специально приоткрыл, чтобы не пропустить ни одной драгоценной реплики. Господи, вот же подонок бесстыжий! Сам изменил, а ещё и тебя упрекнуть пытается! У меня бы рука не дрогнула ему в рожу влепить. — Расслабься. — Чонгук слабо улыбнулся, ставя пакет с новогодними подарками на свою кровать. — Я с ним всё выяснил. Думаю, больше он здесь не появится. Можно не переживать. Чимин с сомнением хмыкнул, но мусолить эту тему он не будет дальше. Пак внимательно посмотрел на друга, заметив усталые тени у него под глазами. — Ладно, с этим разобрались. Теперь другой, более важный вопрос: что будешь делать в новогоднюю ночь? — спросил он, подбираясь поближе. Чонгук вздохнул и плюхнулся на край своей кровати, смотря в пол. — Не знаю. Не планировал ничего. Выпью кружку горячего шоколада и лягу спать. — Да что ты такое говоришь? — возмутился Чимин. — Это же Новый год! Нельзя его так встречать! Пойдём с нами в центр. Там будут грандиозные гуляния, фейерверк, музыка! Будет очень весело. Чонгук покачал головой, скептически хмыкнув. — Спасибо, но нет. Не хочу быть третьим лишним в вашей с Юнги парочке. Вы будете целоваться под бой курантов, а я буду стоять сбоку с глупой улыбкой и чувствовать себя одиноким прокажённым. Нет уж. — Да брось ты! — Чимин отмахнулся. — Юнги совершенно не против! Он сам сказал, что хочет, чтобы ты пошёл с нами! Он даже… — омега замялся на секунду, заговорщицки понизив голос. — он даже позовёт с собой одного своего друга. Очень даже симпатичного друга, между прочим. Чонгук медленно поднял на него взгляд, полный немого упрёка. — А-а-а, понятно. Так вы просто захотели устроить мне слепое свидание под видом новогодних гуляний. Я так и знал. — Ну почему сразу «слепое»! — возразил Чимин, его глаза загорелись азартом. — Он тебе точно понравится, клянусь! Он учился с Юнги на одном факультете. Красивый, умный, галантный… В общем, настоящий джентльмен! Совсем не то быдло, что только что под окнами тусовалось. — Если он такой замечательный, — язвительно парировал Чонгук, поднимая бровь. — то почему ты сам с ним на свидание не сходишь, а меня подставляешь? Чимин смотрел на него с таким искренним недоумением, что стало ясно — он даже не понял намёка. — Ты с ума сошёл? — фыркнул он. — У меня вообще-то есть Юнги! Мой альфа! Мой единственный и неповторимый! Я на других даже не смотрю! А тебе просто нужно развеяться и перестать наконец хандрить из-за всяких козлов! Чонгук сдался и рассмеялся, качая головой. Настойчивость Чимина было невозможно сломить. Да и к тому же, ему правда стоит расслабиться. Кто знает, может этот загадочный джентльмен его судьба. — Ладно, ладно, я схожу. — Отлично! — тут же воскликнул Чимин. — Вот и славно! Поверь, этот Новый год станет для тебя особенным!

────୨ৎ────

      Новогодняя ночь 1990 года была морозной и по-настоящему зимней. Воздух в центре Сеула звенел от смеха, музыки и предвкушения чуда. Множество огней гирлянд отражались в глазах тысяч людей, заполнивших площади и улицы. Чонгук, закутавшись в самый тёплый шарф, шёл рядом с Чимином и Юнги, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Он всё ещё сомневался в правильности своего решения прийти сюда. Юнги, казалось, был на седьмом небе от счастья, крепко держа за руку своего омегу и постоянно обмениваясь с ним влюблёнными взглядами. Чимин же, напротив, был странно взволнован и то и дело поглядывал на часы, высматривая кого-то в толпе. — Он точно придёт? — в который раз спросил Чимин, вставая на цыпочки. — Говорил же, что встретит нас у главной ёлки. — Успокойся, всё будет хорошо. — улыбнулся Юнги, одёргивая воротник пальто на своём парне. — Он никогда не подводит. Чонгук молча наблюдал за этой сценой, чувствуя, как лёгкая зависть смешивается с искренней радостью за друзей. Он уже почти смирился с ролью третьего лишнего и готов был просто наслаждаться зрелищем фейерверков, как вдруг его взгляд наткнулся на что-то знакомое. Толпа колыхалась, и сквозь неё прокладывал путь высокий мужчина в тёмном пальто. Его плечи были уверенно расправлены, а походка твёрдой и быстрой. Лицо было скрыто в тени, но в осанке, в каждом движении чувствовалось… что-то знакомое. Сердце Чонгука неожиданно ёкнуло, послав в мозг тревожный, неуместный сигнал. Незнакомец приближался. Свет гирлянд выхватил из темноты сильный подбородок, затем упрямый изгиб губ… И тогда время для Чонгука остановилось. Звуки гуляний, смех, музыка, крики... всё это ушло в немое, затянувшееся эхо. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Его мир сузился до одной единственной точки, до одного человека. Это был Тэхён. Он выглядел иначе. На два года старше, на два года взрослее. В его взгляде, всегда таком уверенном, теперь читалась глубокая, зрелая серьёзность, а в осанке та непоколебимая стойкость, которую даёт армия. Он был таким же красивым, даже ещё более отточенным и собранным, но в нём не осталось и следа от того избалованного юноши, который когда-то умолял его о побеге. Их взгляды встретились через толпу. И в тот же миг на скулах Тэхёна проступили знакомые ямочки, а его губы тронула самая искренняя, самая тёплая и одновременно самая осторожная улыбка, какую Чонгук когда-либо видел. В его глазах не было ни упрёка, ни вопросов — лишь безграничное удивление, радость и тихая, сдержанная надежда. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. Кровь с грохотом ударила в виски, заставив сердце бешено колотиться. Он не дышал. Он не мог дышать. Это было невозможно. Этого не могло быть. — Привет. — голос Тэхёна прозвучал тише, чем грохот праздничного салюта, но для Чонгука он отозвался громовым раскатом. Широкая, немного неуверенная улыбка не сходила с его лица, освещая его черты мягче, чем все городские гирлянды вместе взятые. Чонгук медленно обернулся, инстинктивно ища взглядом Чимина и Юнги, ищущих поддержки, объяснения, хоть какого-то намёка на реальность происходящего. Но их нигде не было видно. Толпа сомкнулась там, где они только что стояли. И в этот миг до него всё дошло. Вся эта настойчивость Чимина, таинственные намёки, «очень симпатичный друг»… Это был не план слепого свидания. Это была западня. Тщательно спланированная и блестяще исполненная операция по его поимке. — Не может быть. — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не столько досада, сколько леденящее изумление. Он был пойман. — Ты ничуть не изменился. — проговорил Тэхён, и его взгляд, тёплый и пристальный, скользнул по лицу Чонгука, будто заново вырисовывая каждую знакомую черту. — Всё такой же… красивый и очаровательный. Слова, сказанные с такой искренностью, обожгли Чонгука сильнее зимнего ветра. — А ты изменился. — парировал он, заставляя себя окинуть альфу оценивающим, нарочито отстранённым взглядом с ног до головы. Плечи стали шире, взгляд твёрже, в самой его позе читалась новая, обретённая уверенность. — Очень. Тэхён с лёгкой усмешкой пожал плечами, и в этом жесте была не прежняя юношеская бравада, а спокойное принятие факта. — Жизнь в армии меняет людей. Чонгук лишь кивнул, сжимая пальцы в кулаки глубоко в карманах куртки. Неловкая пауза повисла между ними, густая и звонкая, контрастирующая с всеобщим весельем вокруг. Это было сюрреалистично, стоять здесь, рядом с человеком, чьё отсутствие он так долго и болезненно залечивал… — Как… поживаешь? — наконец выдавил Ким, и фраза прозвучала до глупости банально, словно они были едва знакомыми коллегами. Его тон был лёгким, но за ним угадывалось напряжённое внимание, жажда узнать каждую деталь прошедших без него лет. — Всё хорошо. — тут же, почти перебивая, ответил Чонгук. — А у тебя как? — А я… — Тэхён сделал небольшой шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию. Воздух между ними снова зарядился знакомым электричеством. — Месяц назад дембельнулся… — он произнёс это с лёгкой, почти мальчишеской ухмылкой, но в его глазах читалась не только радость, но и глубокая, неизбывная усталость. И что-то ещё. Неизменное восхищение, которое он всегда испытывал к омеге. — Поздравляю, тогда. — голос Чонгука прозвучал чуть хрипло. Он заставил себя произнести слова поздравления, но они вышли казёнными, пустыми. — Спасибо. — кивнул Тэхён. Он помолчал, будто собираясь с духом, и его следующая фраза прозвучала уже совсем иначе, обдуманно, твёрдо, без намёка на шутку. — Я решил продолжить службу. Подписал контракт. — Что? — это слово сорвалось с его губ резко, громче, чем он планировал. Сердце, только-только затянувшее старые раны, неприятно и болезненно ёкнуло, напоминая о той боли, что он так тщательно пытался похоронить. Он смотрел на Тэхёна, не в силах скрыть потрясения. — Условия неплохие, — Тэхён говорил спокойно, но его взгляд пристально изучал реакцию Чонгука, ловя каждую эмоцию на его лице. — стабильность, хорошая зарплата, карьерный рост. Это… серьёзное дело. — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень той самой борьбы, что когда-то привела его на эту площадь. — Это моё решение. — Ух ты, — выдохнул Чонгук, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. Он отвёл взгляд, делая вид, что его заинтересовала гирлянда на соседнем дереве, лишь бы не встречаться с этим пронзительным взглядом. — это… это здорово. — слова давались с трудом, каждое из них было булыжником на языке. — Серьёзный шаг. Новые возможности для тебя. — он сделал паузу, сглотнув комок в горле. — Твои родители, должно быть, горды тобой и… Он пытался говорить быстро, заполнить пустоту банальностями, увести разговор в безопасное, нейтральное русло. Но Тэхён не дал ему закончить. — Я всё ещё люблю тебя. Фраза прозвучала не громко, но с такой обжигающей прямотой, что перекрыла грохот праздничного салюта, заглушила гул толпы. Он не кричал, не умолял. Он просто констатировал факт. Чонгука будто парализовало. Его искусственная улыбка застыла и медленно сползла с лица, оставив после себя лишь маску чистого, неприкрытого потрясения. Он замер, не в силах пошевелить ни единым мускулом, ощущая, как земля уходит из-под ног. Воздух перестал поступать в лёгкие, оставив лишь колющую боль в груди. — Любил тогда, — продолжил Тэхён, его голос приобрёл низкие, вибрационные ноты, полные неподдельной, выстраданной боли. — любил эти два года. И люблю сейчас. Его слова висели в морозном воздухе между ними, густые и осязаемые, как дым. Чонгук не мог ответить. Он мог только смотреть в эти глаза, такие знакомые и в то же время совершенно новые, и чувствовать, как стены, которые он так тщательно выстраивал все эти месяцы, дают трещину и рушатся под натиском этой простой, страшной правды. Вся его осторожность, вся его решимость двигаться дальше рассыпалась в прах за одно мгновение, оставив лишь оголённые нервы и оглушительный рёв крови в ушах. Он был обнажён и беззащитен перед этим признанием, и от этого не было спасения. — Я… — на глаза омеги навернулись слёзы. — Я тоже всё ещё люблю тебя, Тэхён. Тэхён протянул руку и осторожно коснулся щеки Чонгука. Его прикосновение было нежным, почти невесомым, но оно обожгло кожу, проникло в самое сердце. Чонгук зажмурился, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Он не пытался её смахнуть. Не было сил. Не было смысла. Тэхён не убирал руку. Большой палец осторожно провёл по мокрой полоске, смахнул её, словно стирая не только слезу, но и всю боль, всё расстояние, все эти долгие месяцы разлуки. — Эти два года… — голос Тэхёна был тихим, едва слышным под залпы фейерверков и радостные крики толпы. — Я каждый день думал о тебе. Каждую ночь. Это было… тяжело. Но это сделало меня другим. Помогло понять. Я больше не тот папин мальчик. Я научился бороться… бороться за то, что действительно важно. Чонгук молча кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Он верил. Видел это в его глазах, новую, стальную твёрдость, смешанную с той же старой, неизменной нежностью. — Я не прошу ничего сразу. — продолжил Тэхён, опуская руку, но не отводя взгляда. — Знаю, что тебе нужно время. Но дай мне шанс. Дай нам шанс. Один единственный шанс всё исправить. На этот раз — правильно. Омега глубоко вздохнул, и его дыхание вырвалось белым облачком в морозный воздух. Где-то вдарили куранты, возвещая о приближении полуночи. Толпа вокруг зашумела громче, начался обратный отсчёт. — Десять! Девять! Восемь! — кричали вокруг. Чонгук посмотрел на Тэхёна. На его лицо, освещённое мигающими огнями гирлянд. На его глаза, полные надежды и такой бесконечной любви, что сердце сжалось от боли и счастья одновременно. — Семь! Шесть! Пять! Он видел себя в этих глазах. Таким же потерянным, напуганным, но безумно любящим. Таким, каким он был два года назад. Таким, каким остался в глубине души до сих пор. — Четыре! Три! Два! — Хорошо, — прошептал Чонгук, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — последний и единственный шанс. — ОДИН! С НОВЫМ ГОДОМ! Небо над Сеулом разорвали вспышки фейерверков. Тысячи разноцветных огней осветили площадь, отразились в миллионах восхищённых глаз. Толпа взорвалась криками восторга, смехом, поздравлениями. Но для них двоих в тот момент не существовало никого. Тэхён не сдержал счастливой улыбки, и его ямочки прорезали щёки глубже, чем когда-либо. Он не стал целовать Чонгука — это было бы слишком просто, слишком внезапно после всего пережитого. Вместо этого он снова взял его за руку, на этот раз крепко, уверенно, переплетя свои тёплые, сильные пальцы с его замёрзшими. — С Новым Годом, Чонгук-а. — сказал он, и в его голосе звучало обещание. Обещание нового начала. Чонгук ничего не ответил. Он лишь сжал его руку в ответ, чувствуя, как лёд вокруг его сердца наконец-то начинает таять под робкими лучами давно забытого тепла. И впервые за долгие два года он позволил себе надеяться. По-настоящему.

────୨ৎ────

*15 августа 1991 года*

      — Я так волнуюсь. — прошептал Чонгук, стоя посреди комнаты жениха и бессознательно сжимая манжеты своего белоснежного костюма. Его взгляд был прикован к собственному отражению в высоком зеркале, но, казалось, он не видел самого себя, а проваливался куда-то вглубь, охваченный приступом панической радости и сомнений. Чимин, вертясь вокруг него как заботливая пчела, то поправлял отворот пиджака, то смахивал невидимую пылинку с плеча. — Еще бы ты не волновался. — его голос звучал спокойно и ободряюще. — Ты выходишь замуж за любовь всей своей жизни. Это нормально чувствовать, будто внутри тебя взрываются фейерверки и одновременно бегают стада диких слонов. Но, — он остановился и посмотрел на друга через отражение в зеркале, ловя его взгляд, — запомни: ты самый красивый и самый достойный жених на свете. Тэхёну чертовски повезло с тобой. Слова друга заставили Чонгука выдохнуть часть напряжения. На его лице расцвела счастливая, немного смущенная улыбка. — Спасибо, Чимин. Без тебя я бы, наверное, сбежал отсюда через окно. В этот момент в дверь постучали. Стук был сухим и властным. Оба замерли, встревоженная тишина повисла в воздухе. Чимин вопросительно взглянул на Чонгука, затем подошел и открыл дверь. На пороге стоял Ким Сокджин, папа Тэхёна. Он был безупречен в своем строгом, тёмном костюме, от которого веяло дорогим парфюмом и непререкаемым авторитетом. Чонгук инстинктивно выпрямился, его плечи напряглись, а улыбка мгновенно исчезла, сменившись настороженностью. Присутствие старшего омеги всегда действовало на него как ледяной душ. — Мы можем поговорить наедине? — спросил Сокджин, его взгляд скользнул по Чимину, ясно давая понять, что его присутствие нежелательно. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он замялся на секунду, сердце учащенно забилось, но затем кивнул, стараясь выглядеть увереннее. — Конечно. Чимин, бросив на друга взгляд, полный немого вопроса и поддержки, вышел, притворив за собой дверь. Но отходить далеко не стал, остался дежурить в коридоре, как страж на посту. На всякий случай. Сокджин медленно вошёл в комнату, его критичный взгляд скользнул по убранству, а затем остановился на Чонгуке. Он не спеша, с ног до головы, оглядел жениха своего сына. Чонгук под этим взглядом готов был провалиться сквозь землю, ожидая очередной колкости или упрёка. Но вместо этого уголки губ Сокджина дрогнули, и на его обычно холодном лице появилась… улыбка. Небольшая, едва заметная, но искренняя. — Тебе идёт этот костюм. — произнёс он на удивление мягко. — Белый — твой цвет. Чонгук был поражён до глубины души. Он замер, не веря своим ушам. Это был первый комплимент от папы Тэхёна за все время их знакомства. — С-спасибо. — наконец выдавил он, с трудом находя слова. — Вы тоже выглядите замечательно. Сокджин легкомысленно махнул рукой, как бы отмахиваясь от пустой лести. — Я знаю. — с лёгкой, свойственной ему самоуверенностью кивнул он, но в его тоне не было высокомерия, лишь спокойная констатация факта. Затем он взглядом указал на небольшой диванчик у стены. — Присядем? Он сам опустился на диван, разглаживая руками складки на брюках. Чонгук, всё ещё ошеломленный, послушно присел рядом, сохраняя почтительную дистанцию, его поза была скованной и внимательной. Он ждал продолжения, готовясь к худшему, но в воздухе уже не чувствовалось прежней ледяной напряженности. Возможно, даже в самом неприступном сердце в день свадьбы сына находится место для маленькой оттепели. — Ты крадёшь у меня сына. — вдруг заявил старший омега, и его голос прозвучал тихо, но с той самой весомостью, от которой сжималось сердце. Он смотрел куда-то перед собой, словно разглядывая невидимую точку на стене. — Но… лучше уж ты, чем кто-то легкомысленный. Чонгук почувствовал, как по его ладоням пробежали мурашки. Он ожидал многого, но не такого. Он медленно повернул голову, встречая взгляд Сокджина. В глубине глаз старшего омеги он увидел не только привычную строгость, но и боль. Настоящую, горькую, отцовскую боль. — Господин Ким, — начал Чонгук, и его собственный голос был спокоен. — я не краду у вас сына. Он всегда будет вашим дорогим и единственным сыном, которым вы всегда будете гордиться. — Чон сделал небольшую паузу, выбирая слова. — Я всего лишь… получаю возможность идти с ним по жизни рядом. Делить с ним радости и трудности. Любить его и быть его поддержкой. И я всегда буду бесконечно благодарен вам за то, что вы воспитали такого человека, как Тэхёна. Без вас его бы просто не было. Он умолк, боясь перейти грань и сказать слишком много. Сокджин молчал, его пальцы медленно постукивали по колену. Воздух в комнате снова натянулся, но на этот раз не от враждебности, а от невысказанных эмоций. Наконец Сокджин тяжело вздохнул. — Он стал замечательным альфой, не так ли? — произнёс он скорее для себя, чем для Чонгука. — Упрямым, своевольным… но с добрым сердцем. Таким же, как у его отца. — Ким повернулся к Чонгуку, и его взгляд стал чуть мягче. — Он выбрал тебя. Против моего желания, против моих советов… Он боролся за тебя. Значит, в тебе есть что-то, что я, возможно, не разглядел с первого раза. Сокджин поднялся с дивана, поправив пиджак. — Так что… не заставляй его жалеть о своем выборе. И… позаботься о нём. Для меня он всегда будет тем маленьким мальчиком, который когда-то боялся грозы. С этими словами, оставив Чонгука переваривать услышанное, Сокджин направился к двери. На пороге он обернулся. — И да… костюм тебе действительно идёт. Не опозорь нас на церемонии. Дверь закрылась, а Чонгук остался сидеть, чувствуя, как камень свалился с души, а на глаза навернулись предательские слёзы облегчения. Это было не одобрение. Но это было начало чего-то нового. Возможно, даже понимания.

────୨ৎ────

      Воздух в коридоре был густым и сладким от аромата цветочных композиций, но Чонгук почти не чувствовал запаха. Его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Каждая клеточка тела дрожала от свалившегося на него вдруг, оглушительного волнения. Он сжимал руку своего отца, крепкого, надежного мужчину, который приехал из Камчхона, чтобы вести его к алтарю, и чувствовал, как колени предательски подрагивают. «Соберись, соберись», — судорожно твердил он себе мысленно, но паника, смешанная со счастьем, лишь нарастала, сжимая горло. Он боялся сделать шаг, боялся запнуться, боялся забыть слова клятвы. Боялся не оправдать доверия Тэхёна. Вдруг он почувствовал, как его ладонь, ледяную и влажную от нервов, накрыло другое, тёплое и шершавое от многолетней работы, прикосновение. Это была рука его отца. Чонгук медленно повернул голову и встретился с его взглядом. И в этих глазах, обычно строгих и уставших, сейчас было столько бездонной нежности и спокойной силы, что дыхание Чонгука на мгновение перехватило. — Не волнуйся, сынок. — тихо, так, чтобы слышал только он, произнёс отец. Его голос был низким, успокаивающим, как тёплое одеяло. — Я рядом. Просто отдай мне все свои переживания, все свои страхи и тревоги. Скомкай их в один комок и отдай своему старому отцу. А сам вступай в свою новую жизнь с лёгким и радостным сердцем. Ты заслужил это счастье. Чонгук молча смотрел на него, чувствуя, как нелепый комок подкатывает к горлу. В этом простом предложении была вся суть отцовской любви — безусловной и жертвенной. — Отец… — единственное, что он смог выдавить из себя, голос дрогнул. Отец мягко улыбнулся, его глаза блеснули на влажных глазах сына. Он свободной рукой поправил прядь волос на лбу Чонгука, заботливым, отцовском жестом. — Ты у меня такой красивый, — прошептал он с гордостью. — как всегда. — отец сделал небольшую паузу, и его взгляд стал серьезнее, полным обещания. — Ты просто помни одну вещь. Твой отец всегда будет любить тебя. Всегда. И сделает для тебя всё, что в его силах. Где бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось, мой дом — твой дом. Моя защита — твоя защита. Ты всегда можешь попросить о помощи. И не бойся возвращаться. Двери нашего дома всегда открыты для тебя, и твои родители всегда, слышишь, всегда примут тебя обратно, не спросив ни слова. Он сжал руку Чонгука ещё крепче, передавая через это рукопожатие всю свою силу, всю свою веру. — А теперь, — выдохнул отец, ободряюще кивая по направлению к дверям, за которыми слышались торжественные аккорды музыки. — пойдем. Твой альфа ждёт. И он, я уверен, волнуется не меньше твоего. И с этими словами, с новообретённой силой в сердце и теплом отцовской ладони в своей, Чонгук сделал глубокий вдох и шагнул навстречу своей судьбе. Страх отступил, уступив место уверенности и тихой, безмерной благодарности. Каждый шаг к алтарю, путь к которому был усыпан лепестками белых роз, казался Чонгуку одновременно и бесконечно медленным, и стремительно быстрым. Сердце колотилось в такт торжественной музыке, заполнявшей всё пространство. Он уже почти не видел лиц гостей, слившихся в радостном пятне по обеим сторонам. Его взгляд был прикован к одной-единственной точке впереди. К алтарю. И к нему. К Тэхёну. И в этот миг, под пронзительно-нежный звук скрипки, его накрыло абсолютное, кристально чистое осознание: вот оно. Его место. Здесь и сейчас. Рядом с этим человеком, чья фигура в идеально сидящем смокинге казалась ему воплощением силы и надежности. Всё его прошлое, все тревоги и сомнения остались где-то позади, растворились в воздухе, и осталась только эта уверенность, тепло разливающееся по груди. Тэхён смотрел на него. Не просто смотрел, а впитывал, обжигал своим взглядом. Его обычно сдержанное и слегка надменное выражение лица сменилось настолько чистым, беззащитным восхищением, что у Чонгука перехватило дыхание. В его широко раскрытых глазах читался восторг, благодарность и безмерная любовь. Чонгук поймал себя на мысли, что ему самому безумно завидно от того, как на него смотрит его альфа. Он бы и сам хотел так смотреть на себя... с таким обожанием. Они замерли у алтаря. Отец Чонгука, его крепкая рука всё ещё лежала на руке сына, словно передавая последние крупицы своей силы. Старый альфа посмотрел на Тэхёна, долгим, оценивающим, но на сей раз без тени сомнения взглядом. Он аккуратно, с нежностью и торжественностью, взял руку сына и положил её в ладонь Тэхёна. — Береги его. — тихо, но внятно произнес он, и в его голосе звучала не просьба, а завещание. — Он всё моё сокровище. Тэхён встретил его взгляд и кивнул, коротко, уважительно, с полным пониманием всей возложенной на него ответственности. — Обещаю. Всю жизнь. Отец Чонгука кивнул, и на его глазах блеснули слезы, которые он не стал скрывать. Он отошёл и занял место рядом со своим супругом, который тут же молча взял его руку в свою, сжимая в безмолвной поддержке. И вот они остались одни, у алтаря. Тэхён с нежностью, но и твёрдостью сжал пальцы Чонгука. Его большая, тёплая ладонь полностью окутала более хрупкую руку омеги. В его глазах плясали искорки — восторг, счастье, лёгкое неверие и торжество. Вот он. Момент, которого он так долго ждал, за который боролся, который отстаивал перед родителями. Не просто красивая церемония. Это было обретение второй половины. Обещание быть с этим удивительным, сильным, прекрасным человеком, его Чонгуком, всю оставшуюся жизнь. И в его сияющем взгляде читалось это обещание, данное не священнику, а самому себе и тому, кто стал смыслом его существования.

────୨ৎ────

*2025 год*

      В гостиной воцарилась тишина, полная умиления и лёгкой грусти. Казалось, даже воздух всё ещё хранил отголоски той непростой, но прекрасной истории. — Какая же это красивая и сильная история любви. — первым нарушил молчание Мэттью, его голос был тихим и полным искреннего восхищения. Он сидел, поджав ноги, и его глаза, обычно такие лукавые и весёлые, сейчас сияли глубоким чувством. — Твои родители прошли через огонь и воду, чтобы быть вместе. Это так… мужественно и здорово. — он посмотрел на Джиуна. — Не каждый альфа готов пойти против воли своих родителей, тем более против такого сильного человека, как твой дедушка. — Те, кто не готов, просто не так сильно любят. — мягко усмехнулся Джиун, пожимая плечами, как будто это была самая простая и очевидная в мире истина. — Когда находишь свою настоящую половину, все преграды кажутся мелкими. Отец это понял сразу. — Дедушка Тэтэ крутой! — вдруг уверенно заявил маленький Кюбин, сжимая кулачок и демонстративно показывая большой палец вверх, как настоящий супергерой. — Он ради дедушки Гука готов был горы свернуть и злого прадедушку победить! Настоящий герой! Джиун рассмеялся, гордость за отца тёплой волной разлилась по его груди. — Да, сынок, это абсолютно точно. — Так вот почему твой отец не стал унаследывать компанию твоего дедушки Намджуна. — вдруг сообразил Мэттью, соединяя воедино услышанные факты. — Он же должен был пойти по его стопам, управлять семейным бизнесом, а не… — Да. — кивнул Джиун, его взгляд стал немного отрешённым, будто он заглядывал в прошлое. — После всей той истории дедушка Намджун, хоть и смирился с выбором сына, но отношения остались… прохладными. Мой отец же был гордым и принципиальным. Он не захотел зависеть от семьи, которая не сразу приняла его любовь. Поэтому он выбрал свой путь и стал военным. Джиун сделал паузу, вспоминая. — Позже, как молодожёнам, государство выделило им служебную квартиру. Это было их первое собственное гнёздышко. А потом начались командировки отца, в которые мы с папой всегда ездили за ним. Это было как большое приключение. Однажды мы даже пять лет прожили в Канаде. Мне там очень нравилось. — лицо Джиуна озарила тёплая улыбка воспоминаний. — А потом отца перевели обратно в Сеул, и мы вернулись. — Так ты тогда с папой познакомился? — с детской непосредственностью переспросил Кюбин, смотря на отца широко раскрытыми глазами. — В Канаде, когда был маленький? Джиун мягко засмеялся и потянулся, чтобы потрепать сына по волосам. — Нет, сынок, не тогда. С папой я познакомился чуть позже. Я окончил школу здесь, в Сеуле, а потом… потом я решил вернуться в Канаду, чтобы поступить в университет. Мне так понравилась эта страна в детстве. — его взгляд снова нашёл Мэттью, и теперь в его глазах играли только нежность и любовь. — И уже учась там, в университете Торонто, в одной маленькой кофейне на углу, я и познакомился с твоим папой. Он был самым ярким солнцем в тот дождливый день. Мэттью покраснел, смущенно улыбнулся и опустил глаза, но его рука потянулась к руке Джиуна, и их пальцы сплелись в едином, знакомом и таком родном замке. История любви, начатая одним поколением, плавно и счастливо перетекла в историю любви другого, чтобы однажды её рассказали уже их внукам. — А почему вы переехали в Сеул, а не остались в Канаде? — не унимался маленький Кюбин, его любопытные глазки перебегали с одного отца на другого. Мэттью мягко улыбнулся и обменялся с Джиуном тёплым взглядом, полным приятных воспоминаний. — Это я попросил твоего отца. — объяснил он, обращаясь к сыну. — Видишь ли, я переехал в Канаду с родителями, когда мне было всего пять лет. И хотя я вырос там, в душе я всегда чувствовал тоску по родине. Мне хотелось быть ближе к корейской культуре, к традициям, к нашей большой семье… Но возвращаться одному было страшновато. Он посмотрел на Джиуна с безмерной благодарностью. — И тогда твой отец, не раздумывая, поддержал мою идею. Он сказал: «Твой дом — это там, где ты счастлив. А если твое сердце рвется в Сеул, значит, и наш дом будет в Сеуле». Он оставил всё, помог мне собраться и организовал весь переезд. Для меня это был самый смелый и самый важный поступок в нашей жизни. Джиун ласково обнял мужа за плечи. — Это было не такое уж и сложное решение. Я просто знал, что твой папа будет по-настоящему счастлив только здесь. К тому же, — он подмигнул детям. — мои родители тоже были безумно рады этому переезду. — Именно. — кивнул Мэттью, его глаза сияли. — И знаешь что, Кюбин? Ты родился уже здесь, в Сеуле, в той самой больнице, где когда-то появился на свет твой отец. И твой братик Юнджин тоже. Так что ваша настоящая родина — это Корея, и мы очень счастливы, что смогли подарить вам возможность расти в окружении родной культуры и ваших корней. — А прадедушка Намджун… он потом простил дедушку Тэтэ? — тихо спросил Кюбин, всё ещё переживая за финал истории. Джиун вздохнул, но улыбка не сходила с его лица. — Прадедушка Намджун был упрямым, но не бессердечным. Когда родился я, его первый внук, он приехал в больницу с огромным букетом цветов для папы и игрушкой для меня. Он не извинялся словами, но его поступки говорили сами за себя. Со временем он полюбил папу как родного сына. Позже дедушка уже вовсю хвастался моими фотографиями, своего внука, всем бизнес-партнёрам. Мэттью добавил, улыбаясь: — Я помню, когда мы впервые приехали в Сеул, прадедушка Намджун устроил нам такой приём в лучшем ресторане города! Он постоянно подкладывал мне еду в тарелку и говорил: «Корми этого канадца получше, а то слишком худой!». — Значит, любовь всё-таки победила? — прошептал Кюбин, уткнувшись носом в плечо отца, внезапно ощутив, как к нему подступает сон. Тёплая ладонь Джиуна нежно погладила его спину. — Всегда побеждает, сынок. Просто иногда ей нужно время, чтобы всех убедить. Даже самых упрямых. В комнате воцарилась тишина, но теперь она была тёплой, сладкой и умиротворённой, как одеяло, укутавшее всех троих. История, рассказанная отцом, витала в воздухе, словно живая нить, соединившая прошлое и настоящее и заставившая по-новому ощутить крепость семейных уз. Вдруг Кюбин приподнялся на локте, его сонные глаза широко распахнулись от внезапного озарения. — Так значит, наша семья — это как команда супергероев? Дедушка Тэтэ — сильный, как Железный человек, дедушка Гук — мудрый, как… как Дамблдор! Ты, отец, — умный, а папа — самый добрый! А мы с Юнджином — это следующее поколение супергероев! Джиун и Мэттью переглянулись, и их синхронный, счастливый смех стал лучшей, самой звонкой точкой в сегодняшней вечерней сказке. — Именно так, сынок. — крепче обнял Джиун сына, а второй рукой потянулся к Мэттью, чтобы привлечь и его к их общему клубку. — Мы — самая лучшая команда. И главная наша суперсила, которая сильнее любой другой, — это любовь. Та самая, что прошла через огонь и воду. И теперь она живёт в нас. В каждом из нас. Кюбин довольно заурчал, устраиваясь поудобнее, его голова наконец полностью отключилась, но напоследок он пробормотал уже в полусне, упрямо: — Я завтра… я завтра обязательно расскажу историю дедушек Гонуку… и он поменяет своё мнение… обязательно… Его дыхание стало ровным и глубоким. Мэттью бережно поправил сбившиеся волосы на его лбу, а Джиун, улыбнувшись, жестом подозвал их младшего сына, который неслышными шажками подкрадывался к дивану, привлечённый общим теплом и тихими голосами. Маленький мальчишка уютно устроился в образовавшемся между старшим братом и отцом гнёздышке, как недостающий пазл, завершивший идеальную картину. Джиун накрыл их всех большим мягким пледом, укутав своё самое большое сокровище. Они сидели так ещё несколько минут, слушая, как дышат их спящие дети, в чьих сердцах только что поселилась большая и важная правда. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была самой громкой и красноречивой: она была полна любви, что дышала, тихо посапывала и мирно спала в их объятиях. И это была самая главная победа. Та, что тише всего звучит и громче всего отзывается. — Я люблю тебя. — прошептал Джиун, и в этих простых словах звучала вся вселенная чувств, благодарность за этот вечер, гордость за их семью, безмятежное счастье от того, что они здесь, вместе. Мэттью повернулся к нему, и свет ночника уловил в его глазах то самое тепло, которое когда-то растопило все преграды между ними. — И я тебя люблю. — его голос был тихим, как шелест страниц старой книги, но уверенным, как биение сердца. Он подарил мужу свою самую тёплую, сияющую улыбку — ту, что была предназначена только для Джиуна, искренняя и беззащитная.