Restart 2.0

«Все мы каждый по-своему платим за то, что мы от рождения — узники крови, которая течет в наших жилах.»

Джеффри Арчер. Узник крови.

«В светлой комнате, освещённой лучами полуденного солнца, сидел мужчина с густой бородой. Его глаза внимательно смотрели на девушку. Блум недовольно устроилась перед ним, сложив руки на груди и поджимая губы. — Я совершенно не понимаю, зачем это нужно, — сказала она, бросая взгляд на деревянный меч, лежащий на столе, и сморщив нос. Глэн, невозмутимый, как скала посреди урагана, неторопливо погладил свою монументальную бороду. Он добрадушно улыбнулся, но по глазам видна непреклонность. — Это традиция, киса. — А в чём суть? — Рыжая взмахнула руками, её голос зазвенел от раздражения. — Я владею одной из самых сильных, если не самой сильной, магией во вселенной. Чем мне может пригодиться оружие? Старик тяжело вздохнул. Его взгляд устремился куда‑то вдаль, за пределы комнаты, словно он искал там поддержку у предков. — Все наследники престола владели искусством меча вне зависимости от их магического потенциала, — начал он размеренно. — Из поколения в поколение в твоей семье передавался меч, подтверждающий это. Он не просто оружие — это символ чести и ответственности. — Хочешь сказать, — Блум будто выплюнула слова, — что без этой совершенно идиотской традиции меня не признают королевой Домино? Мужчина, не выдержав, закатил глаза, но тут же взял себя в руки. — Признают, конечно, — терпеливо ответил он. — Но ты всё ещё не видишь сути, о которой спрашивала, киса. Каждое поколение монархов владело данным навыком… А это значит… — Старик сделал паузу, подбирая слова. — Чем меньше будет сомнений в твоей компетентности, тем устойчивее твоё положение. А те, кто не примет возрождения Домино — и тебя во главе, — будут цепляться за любую мелочь! Чтоб их, Феникс подери… Так что будь умницей, иди на урок, который я для тебя назначил! Рыжая подняла бровь: в её взгляде читалось бунтарство, хотя она прекрасно понимала, что Глэн прав, а Блум ведёт себя ни разу не по‑взрослому. Но это вовсе не отменяло чувства, будто она — сильный, грозный тигр, который одной лапой может убить дрессировщика, но всё же вынужден выступать в цирке, выполняя чужие команды. Видя такое сопротивление, мужчина устало потёр высокий лоб, на котором прорезались глубокие морщины, и спросил: — В чём дело, киса? — Я старалась, старик, правда старалась, — голос рыжей дрогнул. — Но у меня просто нет таланта… Если бы не способность к быстрой регенерации, на мне бы живого места не было. Манекены, тренировочные мечи… За пару дней всё превратилось в труху! Оружие в руках только мешает. Оно чуждо мне. Глэн тяжело вздохнул, встал из‑за стола и подошёл к будущей королеве. Его шаги эхом отдавались в тишине комнаты. Он положил руку ей на плечо — не полную осуждения, а понимания. — Послушай меня внимательно, — произнёс он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Дело не в таланте, Блум. Полагаешь ли ты, что все твои предки были искусными мечниками от рождения? Нет. Многие из них, подобно тебе, полагались на магию. Но они всё равно брали меч в руки. Почему? Потому что это символ. Символ того, что монарх готов защищать свой народ не только за спинами солдат. Что он готов встать в первых рядах, если потребуется. — Он сделал паузу, отстраняясь; его голос стал тише, но не менее убедительным. — Отрабатывай навыки, киса. От тебя не требуют стать мастером. Достаточно показать, что ты готова учиться и чтить традиции, которые формировали твою семью веками.» Вспоминая сейчас тот далёкий момент, Блум в самом деле хотела поблагодарить своего советника Глэна — за то, что он, несмотря на все её протесты и капризы, заставлял тренироваться. Ведь без этого… Блум встрепенулась, выходя из задумчивости, когда тень скользнула к столу. Служанка с тихим стуком поставила поднос с напитками и аппетитно пахнущими закусками. Девушка склонилась в почтительном поклоне, затем так же бесшумно удалилась из кабинета, оставив королеву Домино наедине с молодой выпускницей училища Эраклиона. Просторный кабинет, украшенный гобеленами, возможно, был слишком торжественным помещением для собеседования, но, как‑никак, она была королевой. Блум поправила складки своего наряда и обратила внимание на девушку. — Итак, мисс фон Риго, — произнесла женщина ровным, спокойным тоном, — я даю вам время на обдумывание предложения. А пока можете задавать вопросы. Катарина вежливо кивнула. Её движения были выверены до миллиметра — в них читались и впитанные с детства манеры аристократии, и вбитая годами учёбы в училище чёткость. — Ваше Величество, — голос девушки звучал твёрдо, без тени колебаний, — нет нужды давать мне время. Я всем сердцем желаю поступить к вам на службу. — Но? — уловила Блум заметную паузу, её взгляд стал внимательнее. — Вы правы, есть одно «но», — Катарина на мгновение опустила глаза, собираясь с мыслями, затем подняла их вновь, и в её взгляде королева увидела не юношеский порыв, а зрелость. — Прежде хочу сказать, что вполне понимаю, как это может выглядеть со стороны, и всё же я буду настаивать на данном условии. Я хочу взять… под своё крыло одного юношу. Женщина, несмотря на внутреннее удивление, не подала виду. Её лицо осталось невозмутимым, лишь в глазах мелькнуло любопытство. — Я бы хотела услышать подробности, мисс фон Риго. — Прошу, Ваше Величество, просто Катарина, — девушка улыбнулась, разбавляя тем самым врождённую суровость черт. — Его зовут Натан. У мальчика никого нет, и он сильно ко мне привязан. — И ты хочешь оформить опеку? — с искренним интересом спросила женщина, незаметно переходя на «ты». Катарина помолчала, поджав губы, — как видно, взвешивала каждое слово. В этот момент она выглядела не как выпускница престижного училища, а как человек, несущий на плечах тяжёлую ношу. — Да, — наконец ответила она. — Натан непростой. И я не знаю, смогу ли справиться с его… особенностями, но я буду стараться. — Прости, что перебиваю, — Блум едва наклонилась вперёд, а голос стал мягче, — но разве не лучше, чтобы он находился в семье? И если у мальчика в самом деле есть трудности, разве не стоит найти для него опытных специалистов? — Боюсь, это будет крайне сложно… — Катарина замолкла на секунду, но тут же продолжила. — Натан не привык доверять людям — я бы даже сказала, что его недоверие граничит с параноидальностью. Он видит угрозу во всём. Мой уход лишь усложнит ситуацию: он может воспринять это как предательство. — Если позволишь… — вставила слово королева, внимательно изучая собеседницу. — Отчего взялась такая степень недоверия? Что сделало его таким? — Он пережил нападение на свою семью, — лицо девушки застыло каменной маской, не выдавая чувств. — А после мальчик какое‑то время жил на улице. — И никто не обратил внимания на ребёнка? — брови Блум удивлённо взлетели вверх. «Не может быть. Сердобольных в Магическом мире хоть отбавляй». — Его семья была из немногочисленных кочевников, остановившихся на тот момент в пригороде, — заговорила выпускница сдержанным голосом, словно повторяла давно заученный текст, — возможно, таким образом абстрагируя себя от эмоций. «Кочевники…» — мысленно подивилась Блум. В волшебном измерении они совсем не пользовались популярностью. Предрассудки, настороженность со стороны оседлого населения. Кочевники — люди, выбравшие свободу передвижения вместо стабильности, странствия вместо укоренённости. Их не понимали, их сторонились, а порой и откровенно презирали. — Кочевники редко задерживаются надолго на одном месте, и местные власти зачастую не ведут их учёт, — продолжила Катарина. — Когда произошла трагедия, местные решили, что кочевники просто снялись с места и отправились дальше по своему маршруту. Никто не стал разбираться, не поднял тревогу. В суете и неразберихе после атаки — а она была масштабной, работала группировка — на одинокого перепуганного мальчика просто не обратили внимания. Блум нахмурилась, её пальцы машинально выстукивали нервный ритм на подлокотнике кресла. — То есть его даже не искали? — Нет. Семья погибла, а остальным было не до них. К тому же никто особо не сближается с кочевниками. Дети жестоки, а взрослые часто не замечают того, кто не кричит о своей нужде. Они предпочитают не видеть проблемы, если она не касается их лично. «Прямолинейно. Девчушка не робкого десятка, раз взялась говорить об этом вслух». Она оценивающе посмотрела на Катарину, подмечая детали. — И как ты его нашла? — Случайно. Я патрулировала местность и заметила его в развалинах старого склада. Он прятался, жил там, питался объедками. Видно, что боялся каждого шороха — вздрагивал от любого звука, взгляд постоянно метался по сторонам. Когда я попыталась подойти, он швырнул в меня камнем и бросился прочь. Тогда я вызвала службу спасения и стала ждать, пытаясь наладить с ним контакт: говорила тихим голосом, не делала резких движений. Возможно, именно из‑за этого он мне и стал доверять… Не могу сказать точно. Блум замерла, осмысливая услышанное. В её голове быстро проносились соображения — ситуация выходила за рамки обычного запроса о приёме на службу. Она откинулась на спинку кресла, изучающе глядя на Катарину. — Понимаю, — медленно произнесла королева, подняв подбородок. — Ты считаешь, что только ты можешь ему помочь. Ты стала для него якорем в бушующем море. Но давай рассуждать здраво. Ты сама только что окончила училище — у тебя впереди новая должность, масса обязанностей. Ты уверена, что сможешь дать ему всё необходимое? Стабильность, безопасность, образование, поддержку? Сможешь ли ты быть для него не просто сиюминутным героем, а опорой на долгие годы? Катарина выдохнула, впервые за диалог её плечи опустились. — Ваше Величество, я осознаю все сложности. Понимаю, что впереди — новая служба, ответственность перед вами и Домино. Но я также понимаю, что Натан не выживет в системе, которая его уже однажды бросила. Выпускница вновь выпрямилась, на мгновение став похожа на курсанта, докладывающего командиру: спина прямая, взгляд твёрдый, руки сложены перед собой. — Во‑первых, у меня есть базовые навыки психологической поддержки — в Эраклионе этот курс входил в обязательную программу военной подготовки. Мы изучали методы работы с посттравматическим стрессом, в том числе у детей. Ещё мы разбирали принципы когнитивно‑поведенческой терапии. Во‑вторых, я проанализировала доступные ресурсы. При дворе есть опытные наставники, медики и психологи. Я не планирую действовать в одиночку — я буду запрашивать консультации и следовать их рекомендациям. Блум с немалым удовольствием слушала, отмечая про себя, что Катарина не просто поддалась порыву жалости. Её план продуман, структурирован, лишён излишней эмоциональности. Но хорошо ли это? — В‑третьих, — продолжала она, — я учла фактор привязанности. Натан уже доверяет мне — это критически важный ресурс. Резкая смена окружения может спровоцировать регресс: усиление тревожности, замкнутость, вспышки агрессии. Девушка замолчала, давая королеве время осмыслить сказанное. Между ними повисло напряжение — не враждебное, а взвешивающее. Блум мысленно раскладывала аргументы по полочкам. — Возможно, и есть люди, которые смогут помочь ему лучше меня. Но мы потеряем время — драгоценное время для его восстановления. И, что самое главное, я разрушу доверие, которое уже с ним построила, попытавшись «отдать в хорошие руки». В словах Катарины не было максимализма или слепой жалости, но был холодный расчёт, подкреплённый знаниями и готовностью действовать. Королева отметила про себя структурированность мышления собеседницы: та оперировала фактами и психологическими концепциями. «Какая необычная ситуация. Стоит ли полагаться на самосознание девушки? Не переоценивает ли она себя?» Подумав, королева всё же кивнула: — Хорошо, Катарина. Я одобряю твоё условие. Но с оговоркой: ты будешь еженедельно предоставлять отчёт о состоянии Натана и ходе его адаптации. В отчёте должно быть отмечено всё, что может свидетельствовать о прогрессе или регрессе. И — обязательно держи связь с психотерапевтом. Я распоряжусь, чтобы дворцовый медик также был в курсе ситуации. Её зовут Роза, она специалист широкого профиля, я передам её контакт чуть позже. Девушка тут же встала, склонив голову в поклоне: — Благодарю, Ваше Величество. Я не подведу вас. «В последнее время слишком много детей на один квадратный метр в моём окружении», — задумалась королева, вспоминая мальчишку Генри, которого Глэн привёл пару месяцев назад во дворец. — Главное, — женщина сделала паузу, глядя прямо в глаза Катарине, — не подведи его. *** Она не подвела, — думала Блум, вглядываясь в лучи восхода — те, что, вопреки стене за окном, всё же пробивались сквозь стекло, окрашивая комнату в оттенки алого и золотого, подобно крови на позолоченном доспехе рыцаря. Катарина в самом деле сделала всё, что было в её силах. Сложно представить, что из настороженного, даже агрессивного мальчишки, который, несмотря на дрожь в теле, всё равно любил подстрекать и напрашиваться на подзатыльник, вырос душа компании — весельчак, способный разрядить обстановку одним лишь присутствием. Блум прикрыла глаза, вдавливая голову в подушку. Во время войны Натан иногда возвращался к тому озлобленному на мир, перепуганному мальчишке, что, подобно беспризорникам из городских трущоб старых эпох, действовал по принципу «дают — бери, бьют — беги». Его поведение напоминало Блум истории о детях улиц, описанных в романах Диккенса. А после… После того как они потеряли Кэти, Натан взял её ношу на себя, заняв должность. Та искра, что была в нём ранее, не угасла, а скорее… Будто он — зажигалка, что горит от случая к случаю, вспыхивая неровным пламенем. Его шутки стали изрядно чёрными, хотя раньше они были лишь иногда язвительны. Она чувствовала, как Натан ими пытался отгородиться от боли. И всё же… Постепенно мальчик превратился в мужчину — не по возрасту, а по сути, как герои древних эпосов, прошедшие через испытания. А в редкие минуты, когда вокруг не было чужих глаз, в нём проскальзывало что‑то знакомое: тот самый огонёк, который когда‑то заставлял его дразнить старших, влезать в неприятности и первым бросаться на помощь. Но перед этим… «— Не ждите громких речей, Ваше Величество, их не будет, — заявил Натан, стоя на подиуме, пока швея брала мерки на его новый мундир. Он вступал в должность генерала, и эта мысль казалась ему одновременно нелепой и неизбежной. Блум усмехнулась, вспоминая, как когда‑то этот «генерал» прятал в кармане жуков, чтобы пугать придворных дам. — Наглец, — фыркнула королева, не пряча улыбки. — Лично я не питаю ожиданий, но другие… Женщина двинулась с места и посмотрела на него через зеркало напротив. — Другие будут смотреть, обсуждать и, вне всякого сомнения, порицать. — Пусть, — отозвался он наконец, чуть пожав плечами. — Мне ли бояться чужих языков? В конце концов, я не впервые оказываюсь под прицелом. Натан пересёкся с взглядом в зеркале, подняв бровь. — Или вы боитесь, что я всё ещё он? Тот самый паршивец с улиц, который дразнил стражников и таскал яблоки с рынка? — Ещё? Нати, милый мой, не смеши, пожалуйста. Не «ещё», — мягко поправила она, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. — Ты не «всё ещё он». Ты — это ты, и, поверь мне, я не против. — Блум нахмурилась. — Натан, послушай. Я не стану произносить банальные утешения вроде «у тебя всё получится» или «всё будет хорошо», потому что не знаю, каков будет исход. Ты можешь оказаться не самым искусным генералом, а можешь отыскать собственный путь к исполнению обязанностей, не преступая основных правил. Будущее рассудит. Но знай: я верю в тебя. Натан впервые за долгое время искренне улыбнулся, чуть повернувшись к королеве, не нарушая работу швеи. — Говорят, с возрастом мы сильно меняемся — становимся солиднее, «взрослее», — протянул он, задумчиво глядя вдаль, будто видел перед собой не комнату дворца, а далёкие улицы своего детства. — Но я думаю, всё не так просто. — Швея наконец закончила и отошла в сторону, и Натан покачал головой, взъерошивая кудри. — Мы просто учимся прятать своего внутреннего ребёнка за всей мишурой и серьёзным лицом. А он всё равно время от времени высовывает язык — и слава Дракону. Значит, мы ещё не окончательно "повзрослели".» Блум фыркнула, отбрасывая тени прошлого, и повернулась к тёплому телу рядом. Мужчина спал в блаженном неведении относительно её мыслей, его дыхание было ровным, как ритм прибоя у скалистого берега. Девушка всматривалась в точёные черты лица Валтора, отмечая умиротворённость, которую редко можно заметить днём. Придвинувшись ближе, она потёрлась носом о его шею, ощущая под кожей бегущую кровь, мерный пульс и его, только его родной запах, ассоциирующийся с теплом и безопасностью. Во сне, даже не осознавая происходящего, Валтор инстинктивно обнял её, издав звук, похожий на урчание большого кота. Эти импульсы сами собой успокоили девушку и погрузили в сон — глубокий и наконец безмятежный. *** Они размеренно шли по длинному коридору отеля, ведь впереди их ждала встреча с остальными членами группы. Неожиданно Валтор остановился как вкопанный и замер. Поскольку её рука покоилась на сгибе локтя мужчины, Блум тоже остановилась. — Милый? — в её голосе прозвучала нотка тревоги. — Я забыл кошелёк, — произнёс он с раздражением, нахмурившись так, будто решал философскую дилемму, а не совершил вполне обыденный поступок. Валтор, несмотря на старательное поддержание образа некоего идеала — этакого совершенства без изъянов или, скорее, слабостей, — в глазах Блум обретал подлинную ценность совсем в другом. Её больше привлекала иная его сторона: тот самый миг, когда маска безупречности давала трещину. Румянец смущения, неловкость, редкие запинки в голосе, когда он вдруг сбивался с пафосной речи… Эти моменты были для девушки подобны золотым слиткам, которые она собирала и тщательно охраняла, как дракон свои сокровища в глубинах памяти, но время от времени доставала и любовалась. В этой неидеальности и заключалась его подлинная идеальность для Блум — парадокс, достойный размышлений Платона. Девушка улыбнулась и подняла руку к его лицу. — Иди. Я буду ждать тебя в холле. И только мужчина хотел возразить — возможно, привести какой‑то аргумент, — как девушка послала по их невидимой связи приятный импульс. Это было сродни гипнотическому воздействию: мышцы Валтора расслабились, он невольно потёрся о её ладонь и, схватив руку, запечатлел на ней поцелуй. — Хорошо. Девушка похлопала его по плечу, и тот, неохотно кивнув, направился назад по коридору ускоренным шагом. Блум же продолжила путь, но внезапно остановилась, уловив знакомые голоса, ведущие оживлённую беседу. Вокруг звучали и другие люди, слышимые её сверхслухом, — отель жил своей обычной жизнью, но эти два голоса выделялись. Они не только были знакомы ей, но и, судя по всему, их обладатели прекрасно проводили время. Сама не понимая почему, Блум замерла на месте, наблюдая со стороны, не решаясь прервать диалог, который выглядел… интимным? Двое молодых людей сидели за баром, полностью поглощённые разговором, не обращая внимания на окружение. — Нет, серьёзно, Жан? — посмеиваясь, сказал первый парень. — Француз, которого зовут Жан… По‑моему, это самое банальное, что я слышал за последнее время, без обид. — Grands Dieux! — Жан схватился за сердце с театральным жестом, достойным актёра «Комеди Франсез», но затем улыбнулся. — Не более предсказуемо, чем сын пастора по имени Адам, согласись? — со смешком, без злобы поддел он собеседника. — Один‑один, признаю, — засмеялся юноша. — И всё же чисто из любопытства… — Почему Жан? — Точно! — Comment t’expliquer… — вымолвил вампир. — Моего отца звали Жан. Адам неловко застыл, уже приготовившись извиняться за бестактность, но тот невозмутимо продолжил: — И отца его отца тоже так назвали, и отца отца его отца… — Я понял, понял, ха‑ха. — В те времена было принято называть детей в честь предков — эта традиция восходит ещё к античным временам, когда имя считалось не просто ярлыком, а связующим звеном с духами рода, как у римлян с их praenomen, nomen и cognomen. Но мой отец, скорее всего, руководствовался не традицией, а в очередной раз показал, какой он самодовольный придурок, — хмыкнул Жан, заканчивая объяснение с такой грубостью, совсем не похожей на его обычное поведение. — Воу, так… Это было весьма красноречиво, — осторожно отметил Адам после паузы, словно ступая по минному полю. — Pardonne. Этот человек давно гниёт в земле, но всё равно способен вывести из себя. Видимо, талант, — пожал плечами мужчина с кислой усмешкой. Адам неловко прикусил губу. Молчание повисло между ними, но он всё же решился продолжить: — Что ж, если мы по‑прежнему соревнуемся в историях о несовершенных предках, то вынужден признать: мой родитель тоже далёк от титула «отец года». — О, я кое‑что слышал об этом. Я в городе сравнительно недавно, но до меня дошли, скажем… слухи о местном пасторе — том, что нашёл общий язык с представителями криминального мира. — Тебе не кажется это забавным? Служитель бога на короткой ноге с преступниками… И как бы я ни старался держаться в стороне, эта связь всё равно меня настигает, — парень покачал головой, затем, усмехнувшись, поднял взгляд к потолку, словно ища ответа у равнодушных звёзд или, что более приземлённо, у люстры на потолке. — Ну а как насчёт тебя? Вампир призадумался. — Мой был олицетворением жадности — праздным ничтожеством, готовым предать самых близких ради богатства. И вот ирония судьбы, Адам, — Жан фыркнул и покачал головой. — Я отчётливо вижу всю низость его натуры, знаю, что он давно истлел в земле… Но порой, в какие‑то мгновения, всё равно ловлю себя на мысли: а одобрил бы он то, что я делаю сейчас? В этом есть и доля смеха, и безмерная печаль. Может, мы все — лишь отражения своих предков, призраки, обречённые повторять их ошибки? — Это диагноз, чувак. Психологи на нас озолотятся, — утвердил Адам, облокотившись на спинку стула, крутя в руках кружку. Его взгляд задержался на нервном смешке Жана, из‑под чьих губ проглядывались клыки. — Получается, мы оба в каком‑то смысле заложники родительских «наследий». Только я всё ещё пытаюсь противостоять идеологии отца, что исповедь не стирает грехи и не очищает душу, стоит выйти из конфессионала… А ты, похоже, доказываешь самому себе, что не такой, как он. — О, — Жан приподнял бровь и криво улыбнулся. — Если бы я тратил время на то, чтобы что‑то доказывать призраку, давно бы сошёл с ума. Не доказать, мой дорогой Адам, скорее… воспоминания и установки словно въелись в сознание — они заставляют сомневаться в собственных решениях, как будто внутри меня живёт собственный инквизитор, выносящий приговор. Порой это изрядно раздражает, хотя и не мешает жить по‑настоящему… La vie commence là où commence ta liberté, — он помолчал, а затем изрёк: — По крайней мере, я искренне надеюсь, что мой выбор — это действительно мой выбор. — Возможно, люди привыкли, что кто‑то должен их оценивать, — Адам задумчиво провёл пальцем по краю кружки, наблюдая, как блики света играют на стекле. — Типа привычка с детства: сделал — жди вердикта. Не знаю, как для остальных, но лично я хочу быть один в своей голове. Вампир поднял бокал, возвещая о тосте. — Sois toi‑même, les autres sont déjà pris, — произнёс он. — Тогда за выбор. За то, чтобы быть собой, а не отражением чьих‑то ожиданий. За свободу от проклятия наследственности. — За выбор, — повторил Адам и чокнулся с ним своей кружкой с чаем. — Дорогая? — неожиданно сзади к Блум подошёл Валтор, приобнимая за талию. Девушка даже не вздрогнула, почувствовав его приближение. — Ничего, любовь моя. Пошли, — она потянула его вперёд под озадаченным взглядом мужчины. «И когда эти двое успели так сблизиться?» *** Они вновь собрались всей необычной компанией на новый виток «шоу цирка Дю Солей». Место действия не менялось: ресторан отеля на первом этаже, укромный уголок, почти скрытый от посторонних глаз. Завтрак уже остался позади — остатки трапезы напоминали натюрморт в стиле сюрреализма: кто‑то допивал последнюю порцию кофе, а кто‑то просто сидел, погружённый в свои мысли. — Итак, господа и, конечно, дама, — игриво пропел Жан. Его глаза блестели, как у лиса в курятнике. — Начнём? — А что начинать? — пожал плечами Адам. — Ничего нового за ночь не произошло. — Не стоит быть столь категоричным, — сдержанно возразил вампир. — В нашем распоряжении имеется весьма ценный ориентир — записи месье Флетчера. — Честно говоря, мне до сих пор сложно принять тот факт, что Флетчер действительно побывал здесь и оставил, если можно так выразиться, своего рода инструкцию, — с оттенком недоумения произнесла Блум. — И в самом деле, — протянул Адам, постукивая пальцами по столу, словно пытаясь извлечь из него ответы. — Он, как некое исключение, вполне мог бы оставить прямые указания, да хоть плакаты развесить об этом месте. Однако у нас лишь забытая им тетрадь с едва различимым ключом к выходу. Все ненадолго замолчали. «Действительно. Он мог предпринять шаги, чтобы помочь тем, кто оказался в ловушке, — пусть не устранить саму временную петлю, но хотя бы облегчить участь последующих пленников. Возможно, тогда удалось бы избежать гибели тех подростков?» Поджав губы, она решила переключиться на другую тему. — Предлагаю сосредоточиться на выработке стратегии дальнейших действий, — сказала Блум, стараясь придать голосу уверенность. — Имеет ли ещё смысл искать причины смерти предыдущих жертв и вообще выстраивать цепь причинно‑следственных связей, если Флетчер почти прямым текстом написал, что есть триггер — то, что изначально запустило петлю и поможет из неё выйти? — Полагаешь, речь идёт о каком‑то конкретном предмете? — включился в разговор Огрон, пристально изучая её. Его взгляд был острым, как лезвие, которым он как будто хотел вскрыть её голову и посмотреть ход мыслей. Жутко, если честно. Поменял ли он о ней своё мнение кардинально? Как видно, мужчина обдумал вчерашнее откровение и теперь… А что теперь? Это лишь предстоит выяснить. — Возможно, — Блум повернула голову, желая отвлечься. — Или определённое событие, дорогая, — вклинился Валтор, неспешно отпивая кофе. Пока, слава Дракону, не замечая перемен. — Мы не можем с уверенностью полагаться на что‑то одно. Затем послышался размеренный голос Гантлоса: — Мы слишком зациклились на деталях и упускаем общую картину. Что, если триггер — это не предмет и не единичное событие, а совокупность условий? Адам нахмурился. — То есть рассматривать всё как систему? — медленно произнёс он. — Допустим, нам нужно оказаться в определённом месте в определённое время, да ещё и выполнить какой‑то «ритуал»? — Он показал пальцами жест кавычек. — Звучит… чересчур сложно. — Но не невозможно, — твёрдо возразила Блум. Валтор поставил чашку на блюдце с едва слышным стуком. — Но что, если эта «точка» меняется с каждым циклом? — глубокомысленно сказал он. — Мы ходим по кругу, а условия выхода каждый раз сдвигаются, превращаясь в бессмыслицу. Поэтому… нам нужно искать стабильность. Что остаётся постоянным в каждом ветке? — Постоянство во временной петле — разве это не парадокс? — спросил Адам, его пальцы непроизвольно сжались вокруг карманных часов. — Предыдущие жертвы, — неожиданно прервала его Блум. — Что‑то мне подсказывает, они пробовали разные способы выбраться, но в итоге… — Они мертвы, — закончил за неё Адам. — То есть при любой переменной ответ один — смерть. Как неизбежный финал любой трагедии — от Софокла до Шекспира. Супер. — Вот оно, постоянство, — подхватил Жан. — Не место, не время, не ритуал. А исход. «А ведь жертвы действительно вышли из петли, вернувшись в реальность, только… мёртвыми». Все впали в коллективный ступор, обдумывая сказанное. — Вот мы и пришли к ответу на твой первоначальный вопрос, любовь моя, — выдал Валтор, беря кружку и допивая кофе. — Смысл есть. И вновь Блум подумала, что сократить не получится. Лёгкого пути нет. *** Их небольшая группа, пусть и не выработала детально проработанный план действий, но чётко определила ключевые цели. Теперь они осознавали правила игры — по крайней мере, большую их часть. Зная границы клетки, и птица может искать щель для побега. После короткого «совещания» участники разделились на пары. Несмотря на подтверждённые данные о ведущейся за ними слежке, все действовали слаженно и без колебаний. Итак, на данный момент у них выявились две главные задачи: • Найти триггер — механизм, запускающий цикл. Звучит абстрактно, но как есть. • Выяснить, кто причастен к смерти тех, чьи роли они теперь невольно играют. А прямо в это время… Блум шла рядом с Валтором по Вилминг‑стрит, её взгляд скользил по фасадам домов, выискивая что‑то неуловимое — знак, символ, аномалию. Но находила всё тот же стиль ар‑деко, как следует обставленные прилавки и щеголеватых прохожих. Они молча шагали, чутко вслушиваясь в окружение, пока не вышли к широкой магистрали. По дороге ехали старинные автомобили — блестящие «Форды» и «Паккарды», изредка перемежаясь конными экипажами — некими осколками уходящего века. На перекрёстке стоял полицейский в форме и фуражке, регулируя движение жестами и пронзительным свистом. Перейдя на другую сторону, они свернули в более тихий, «спальный» переулок — с аккуратными домами и палисадниками. Здесь пахло свежескошенной травой и выпечкой, доносились голоса детей. Вдруг Блум заметила пару: мужчина бережно поддерживал под руку женщину на последних месяцах беременности. Та улыбалась, поглаживая живот, и в её глазах читалось тихое счастье. Блум невольно коснулась своего ещё плоского живота. Мысли девушки унесли её к группе первых жертв, а конкретно — к Элизабет (о беременной девочке‑подростке она думать принципиально не хотела — открывать ещё один ящик Пандоры? Нет, спасибо. В ближайшее время — точно). Та тоже была с плоским животом до самого момента смерти. «Любила ли она мистера Кейна больше, чем безызвестного писателя Кристофера? А любила ли она вообще хоть одного? — размышляла Блум. — Или, быть может, любовь вовсе не играла роли? Что, если за фасадом чувств скрывались лишь холодный расчёт и стремление к собственному благополучию?» Элизабет хотела бросить мирную, пусть и бедную жизнь, и родить ребёнка в богатой, но опасной обстановке. — Обеспечить материальные блага ценой моральных компромиссов или сохранить целостность семьи, пусть и в бедности? — сказала Блум, провожая взглядом женщину, скрывшуюся за поворотом. Валтор, разумеется, услышал и чуть крепче обнял её за талию. Пусть и не сразу, но мужчина понял, о чём — или, точнее, о ком — она говорит. — Ребёнок ничего не решает, — погружённо произнесла рыжая. — Он просто появляется на свет — и получает тот мир, который выбрали за него. Если Элизабет действительно собиралась уйти к Кейну, она, возможно, уже представляла, как её малыш будет кататься в дорогом автомобиле, играть в большом доме… Но понимала ли она в полной мере, что цена такой жизни — постоянная опасность? Что ребёнок вырастет с осознанием: его отец — не просто богатый человек, а часть системы, где кровь и власть идут рука об руку? Мужчина сбавил шаг и опустил свой взгляд на неё. — Дорогая, ты пытаешься выстроить параллель? — спросил он несколько напряжённо. Только с его слов Блум осознала, что параллель между ней и Элизабет действительно существует. Отец её ребёнка — Валтор. Тёмный маг, преступник, зло в глазах многих. Девушка прикусила внутреннюю сторону щеки, сдвинув брови. Параллель и правда прослеживалась — пусть и не во всех деталях. — Неосознанно, милый. Мысли вслух, не обращай внимания, — покачала она головой. — Я не могу не обращать на это внимания, — твёрдо ответил Валтор. Его пальцы дрогнули под её рукой, выдавая внутреннюю борьбу. — Ты хочешь об этом поговорить? Блум вздохнула, облизнув пересохшие губы. — Дело не в тебе… Или, точнее, не только в тебе, а в том, кто мы оба есть. Мишень на нашей семье будет всегда, вне зависимости от того, как мы поступим. Это факт. Нам остаётся лишь минимизировать риски. — Разумно, — чуть погодя кивнул Валтор, игриво проведя пальцами по её позвоночнику. Блум, не ожидая «нападения», вздрогнула и едва толкнула его локтем в притворном возмущении. Оба понимали: их жизнь — вечный балансир. Они будут ходить по канату, как в «Одиссее» Гомера, зажатые между Сциллой и Харибдой. Другого пути у них нет. — Элизабет собиралась уйти от мужа… — вновь вернулась к первоначальной теме рыжая. — Как думаешь, он знал? Или хотя бы подозревал? Валтор задумался. Ветер подхватил его длинные волосы и бросил прядь на лоб. Он посмотрел на вывеску кинотеатра, где афишировали новый фильм с Гретой Гарбо, и произнёс неторопливо: — Если и подозревал, то, скорее всего, не хотел признавать очевидного. Из всего, что мы узнали, в моей голове сложился довольно чёткий образ. Люди типажа Кристофера зачастую предпочитают игнорировать тревожные сигналы — им куда удобнее пребывать в иллюзии благополучия, нежели столкнуться с неприглядной реальностью. Блум кивнула, разглядывая потрескавшийся асфальт под ногами — трещины напоминали линии на ладони хироманта, предсказывающего судьбу. Она провела носком туфли по одной из них, остановившись лишь на секунду. — Но если он всё‑таки знал… — продолжила девушка. — Если Кристофер понимал, что Элизабет готова бросить его ради другого… Разве это не могло стать мотивом? Писатель — чувствительная натура: унижен, отвергнут… В таком состоянии человек способен на многое. Эмоции — опасный катализатор. Валтор молча кивнул. Вдалеке зазвучал гудок морского судна — вероятно, они подошли близко к причалу. Мужчина бросил взгляд на витрину антикварной лавки, где среди пыльных фарфоровых статуэток и латунных подсвечников поблёскивало что‑то металлическое — старинное зеркало, искажавшее отражение. — Ты права, моя дорогая… Это весомый мотив, но где доказательства? — произнёс он, мельком увидев себя в нём. — Впрочем, если допустить гипотетический сценарий… Возможно, Кристофер не знал о наличии любовника, однако мог подозревать существование ребёнка — но своего ребёнка. Допустим, Элизабет, устав от необходимости лгать супругу, решилась на откровенный разговор, рассчитывая на его мягкость, понимание и снисходительность. Тёмный маг сделал паузу, разглядывая своё искажённое отражение, сузив глаза. — Предположим, она раскрыла ему всю правду: что внезапно появившиеся средства — результат аферы её любовника, что ребёнок не имеет к нему никакого отношения, а сама Элизабет уже длительное время ему не верна. Подобный удар способен сломить даже стойкого человека. А учитывая психологический портрет Кристофера… Он вполне мог утратить самоконтроль. Блум тут же подхватила мысль: — Действуя в состоянии аффекта… Возможно, он относится к типу людей, склонных долго накапливать негативные эмоции, а затем — внезапно «взрываться». Как показывает практика, в первую очередь под подозрение попадают лица из ближайшего окружения жертвы — в особенности супруги. — Правильный ответ порой самый очевидный, — согласился Валтор, наклонив голову к ней, и тени легли на его лицо, создавая узор, напоминавший маски комедии и трагедии. — Однако мы вновь упираемся в ключевой вопрос: где доказательства? Кристофер также мёртв. — Его смерть могла наступить после гибели Элизабет, — сказала Блум и тут же покачала головой. — Мы можем предполагать сколько угодно. Сложно собирать улики, которых ещё даже нет. — Верно. Тем не менее мы также можем предположить: Элизабет была убита возле колодца, после чего тело сброшено в него. Маловероятно, что преступление совершено в ином месте, а затем тело перемещено через весь отель либо улицу. — Логично, — кивнула она. — И это совпадает с теорией о Кристофере. Вряд ли писатель на полставки обладает большой силой, чтобы переместить тело на значительное расстояние, даже при отсутствии свидетелей. Он скорее действовал спонтанно. — Итак, — прищурился Валтор, глядя на узкий переулок, откуда почти незаметно — но не для них — наблюдали люди в козырьках. — Главный вопрос остаётся открытым: кто в рамках данной версии лишил жизни Кристофера? Блум тоже заметила слежку, но внешне она осталась невозмутимой. — В городе, где правит мафия? Выбор невелик, — ответила она. — Но я бы сделала ставку на самого мистера Кейна. Вдруг он узнал, что его любовница мертва от рук мужа… — В таком случае события развивались стремительно, — согласился он. — Поскольку «свежие» тела нашли с небольшим промежутком времени. — Судя по всему… — Блум протянула, незаметно оглядываясь по сторонам. Она неосознанно прижалась к нему, и тот мгновенно отреагировал — закрыл её своей широкой спиной. — У мистера Кейна нет проблем с информаторами, — продолжила она, понизив голос до шёпота. — А значит, у него есть и возможность, и мотив. Валтор повернул голову, его губы коснулись её виска — уловимое прикосновение, дарующее силу. Они блуждали по улицам, застывшим в янтаре 20‑х, — то тут, то там. Воздух был изрядно сухим, предупреждая о возможном дожде, а, смотря на гамму тёмных туч, приближающихся всё ближе, вероятность этого возрастала в разы. Не желая быть застигнутой погодой, девушка искала кофе или ресторан, где можно было пообедать, и… Блум вдруг резко утянула Валтора в магазин — витрина манила разнообразием детской одежды, а главное — яркой вывеской «Распродажа». Внутри царила атмосфера выставки: кружевные платьица с вышивкой и беретики с ленточками, одинаково подходящие и мальчикам, и девочкам, и даже одежда для совсем крох. Она погрузилась в перебирание с ритуальной сосредоточенностью — касалась кончиками пальцев, пытаясь определить таким образом состав ткани. Она была так поглощена этим занятием, что не заметила, как Валтор неловко пытается проследовать за ней сквозь плотную группу женщин. — Милый, посмотри! — воскликнула она, держа в руках смешной вязаный чепчик с помпоном. Но, не увидев Валтора рядом, слегка растерялась, однако быстро отыскала его взглядом. Даже в этой толпе его невозможно было не заметить. Валтор возвышался над всеми — высокий, с прямой спиной… Он, как всегда, напоминал высеченную статую, и особенно это бросалось сейчас в глаза: те же чёткие линии силуэта, то же ощущение некой отстранённости от мирской суеты. Несколько мужчин, безропотно следовавших за своими спутницами, казались рядом с ним слишком блёклыми, но оттого реалистичнее, наверное. Подойдя в несколько шагов, Блум взяла его за руку. Она подвела его к свободному месту и с торжественным видом показала свою находку. Валтор неуверенно взял чепчик для малышей. Его взгляд, перебегавший с вязаной вещицы на собственные руки, выражал нечто большее, чем просто недоумение, — будто он столкнулся с символом новой реальности, которую не мог до конца осознать. Поджав губы, он задумчиво провёл пальцами по вязке. — Это… красиво? — неуверенно выговорил он. Блум подавила смешок, накрыв его руки своими, словно она говорила: «Я вижу твои усилия, и они ценны». — Десять очков в пользу тёмного мага с шикарным телом, — игриво сказала рыжая, забирая обратно вещь и со вздохом кладя её на место. Валтор лишь поднял бровь и наклонил голову в немом вопросе. — Тебя нужно познакомить с поп‑культурой Земли, любовь моя, — похлопала она его по плечу, вгоняя мужчину в ещё большие непонятки. — Как жаль, что мы не сможем забрать из временной петли пару вещичек, — вздохнула Блум, проводя пальцем по краю кружевного воротника платья. Взгляд её скользнул по витрине, за которой мерцали отблески уличного света. Когда они попали сюда, их собственные вещи бесследно исчезли. Одежда превратилась в униформу ролей, отведённых им в этой драме. И, следуя логике, если они не смогли принести сюда ничего из своего времени, то и забрать что‑либо обратно не получится. — Я могу что‑нибудь придумать… — произнёс Валтор. Блум покачала головой: — Нет нужды. Она уже хотела выйти из магазина, но задержалась у витрины. Грусть коснулась её души — осознание того, что её копание среди полок было лишь бессмысленной тратой времени. Через стекло Блум увидела, как по улице прошла группа людей. Впереди — пожилая дама в длинном платье старомодного кроя, полностью скрывавшем фигуру. Она вела за руку маленькую девочку, которая то и дело норовила выскользнуть, воплощая неукротимость энергии юности. Позади следовали мужчина и женщина — судя по всему, родители девочки: дама в коротком платье и с модной стрижкой «боб», её спутник — в строгом костюме с галстуком‑бабочкой. Старушка обернулась и что‑то строго сказала внучке. Та на мгновение притихла, но глаза её по‑прежнему горели неукротимостью, которая не способна потушить никакая мудрость веков. «Сколько раз в истории повторялась эта сцена?» — подумала Блум. Отцы и дети. Старость и молодость. Память и забвение. Каждое поколение — это одновременно и продолжение, и отрицание предыдущего, своеобразный вечный цикл. Эта сцена почему‑то натолкнула девушку на мысль: она вдруг вспомнила афишу в книжном магазине неподалёку, где красовался силуэт «мага». — Какое мероприятие может объединять разных людей вне зависимости от пола, возраста и статуса? — задумчиво произнесла Блум, поворачиваясь к Валтору. — Что способно на миг стереть границы убеждений и подарить чудо, пусть даже иллюзорное? Валтор посмотрел на неё, ожидая ответа, в равной степени сочетая скепсис и заинтересованность. — Фокусы, милый, — улыбнулась девушка. — Великое искусство иллюзии. Ведь что есть временная петля, как не самая изощрённая иллюзия хода времени?