Ловец Снов

      Первое, что пронзило сознание Айи, вытягивая её из глухой, без сновидений, темноты, было не ощущение, а его отсутствие. Отсутствие привычного холода в костях, свинцовой тяжести кошмаров и тугого узла тревоги под рёбрами. Вместо этого — покой. Глубокий, всеобъемлющий, почти забытый. И тепло, живое, настоящее. На её плече покоилась маленькая головка в россыпи золотых кудрей, что пахли степными травами и полуденным солнцем. Ровное, мерное дыхание Исаны касалось кожи, посылая по телу волны умиротворения.       С осторожностью, не свойственной девушке её ремесла, с бережностью, о которой она давно забыла, Айя высвободила свою ладонь из цепких детских пальчиков и бесшумно приподнялась на локте. Узкая кушетка девочки была придвинута вплотную к её лежанке.       Комната уже была залита рассветным золотом. Косые лучи пронзали пространство, превращая мириады пылинок в медленный, гипнотический танец. У старого стола стояла Талья, ее сильные узловатые руки с почти медитативной грацией замешивали тесто.       — Проснулась, дитя моё? — голос Тальи был тих и проникал в самую душу. Она не обернулась, чувствуя её взгляд кожей.       Айя встала, ощущая босыми ступнями теплоту нагретых солнцем половиц. Она подошла ближе, и воздух наполнился густым, живым запахом теста и дрожжей.       — Это ты придвинула кушетку?… Я бы проснулась, если бы она сама тащила её по полу.       Движения Тальи замерли на мгновение. Она обернулась, и в глубине её глаз, в сетке морщин, вспыхнул огонёк.       — Я видела, как ты металась во сне, Айя. Тьма снова подступала к тебе. Все годы, которые ты жила тут, я заваривала успокаивающие травы, готовила настойки, но твои внутренние бури не подвластны моим отварам. А эта кроха, эта девочка… она проснулась, подошла к тебе и просто взяла тебя за руку. И твоя буря утихла. Я помогла ей придвинуть ее лежанку, чтобы девочка легла с тобой. Рядом с Исаной ты спишь сном младенца. Как она это делает, Айя? Что в ней за сила?       — Это началось ещё там, в портовом притоне на Западе. Её прикосновение… оно прогоняет кошмары. У меня нет объяснений этому.       — Объяснение проще, чем ты думаешь, — голос Тальи прозвучал мягко. Тёплая улыбка озарила её лицо. — Вы связаны нитями судьбы. Ваши пути не просто пересеклись в той степи. Они сплелись воедино. Эта девочка, Айя… она — твоё исцеление. Твоё будущее.       — Не говори чепухи, матушка, — отмахнулась Айя. На губах промелькнула тень улыбки при воспоминании о неумолкаемой болтовне Исаны в дороге. — Она просто ребёнок. Невероятно упрямый, своенравный и болтливый ребёнок.       — Поможешь мне с тестом, Айя? — мягко прервала её Талья.       — Конечно, матушка.       — Тогда переоденься. Надень платье, возьми моё, оно немного великовато, но тебе будет куда удобнее, чем в этих прокопчённых кожаных доспехах.       Айя не стала спорить. За цветастой ситцевой занавеской она нашла простое льняное платье — цвета выгоревшей на солнце лаванды. Ткань хранила знакомый, въевшийся в память запах полыни и летнего зноя, запах её собственного детства, проведённого здесь.       Переодевшись, она испытала невероятное облегчение, ощутив свободу в каждом движении. Девушка тщательно вымыла руки в глиняной миске, закатала широкие рукава и с решимостью, с которой обычно бралась за меч, погрузила ладони в податливую, живую прохладу теста.       Исану разбудил божественный аромат. Запах свежеиспечённого хлеба заполнил собой всё пространство, проникая, казалось, в самую душу. Солнечный луч ласково светил в её веки. Девочка приподнялась на локте и замерла, её глаза распахнулись от изумления.       У стола, в столпе утреннего света, который превращал мучную пыль вокруг неё в золотое сияние, стояла Айя. Грозная воительница, наёмница, была одета в простое крестьянское платье. Её тёмные волосы были небрежно собраны на затылке, а на щеке красовался белый мазок муки. Сосредоточенно нахмурив брови, она мощными, уверенными движениями вымешивала огромный ком теста, а Талья, с ухватом в руках, с нескрываемой нежностью и любовью наблюдала за ней.       Айя почувствовала этот полный восхищения взгляд и подняла голову. Уголки её губ дрогнули в усмешке.       — Проснулась, лентяйка?       — Я не лентяйка! — возмущённо фыркнула девочка, свешивая ноги с кушетки.       — Наша Исана пробудилась? — донёсся голос Тальи от жарко дышащей печи.       — Да, соизволила открыть глаза, — отозвалась Айя, снова погружая руки в упругую массу. — Ты знаешь, который час, девочка?       — А можно мне? Можно я тоже попробую? Я никогда не месила тесто! — Исана подскочила к столу, её глаза горели неудержимым любопытством.       — Разумеется, юная аристократка не утруждала себя подобной работой, — поддразнила её Айя. — Вышивала шёлком да играла на лютне, полагаю?       — Я многое умею! — с обидой в голосе ответила девочка, но тут же придвинулась ближе, заворожённая тестом. — И научусь ещё большему, правда, госпожа Талья?       — Безусловно, дорогая. А теперь ступай, умойся. За занавеской есть старые платья Айи, когда она была твоего возраста. Выбери любое.       Девочка метнулась к кувшину, торопливо ополоснула лицо и скрылась за занавеской. Через мгновение она выпорхнула оттуда в простом платьице, которое было ей чуть велико и забавно подпоясано верёвкой.       С возгласом неподдельного восторга Исана погрузила обе руки в прохладную, вязкую массу. Время для неё остановилось. Она мгновенно оказалась перемазана мукой с ног до головы, но её лицо при этом светилось такой безудержной радостью и безмятежностью, что Айя застыла, заворожённая этим зрелищем. Девочка со смехом поднимала руки, с восторгом наблюдая, как тесто тянется за её пальцами эластичными нитями, и её чистый, звонкий смех заполнял комнату, отражаясь от старых стен. Талья, прислонившись к тёплому боку печи, смотрела на эту сцену.       И в этот самый момент Айю пронзило озарение. Острое, ясное, неоспоримое. Она поняла, что запомнит этот миг навсегда.       Смеющаяся девочка, с ног до головы перепачканная мукой, купающаяся в столпе солнечного света. Густой запах хлеба. И безмерная, невыразимая благодать, разлившаяся в самом воздухе.       Она не могла изменить прошлое. Не могла смыть кровь и пепел со своих рук и из своей памяти, но она могла подарить этой девочке настоящее — счастливое, безопасное, наполненное смехом и запахом свежего хлеба. Могла дать ей то, что сама когда-то давно обрела в этом доме — право быть просто ребёнком.       Глядя на сияющее, перемазанное мукой лицо Исаны, Айя впервые за много лет почувствовала, как её собственная искалеченная душа, покрытая рубцами и шрамами, начинает оттаивать.