Ловец Снов

      Лошадь мерно перебирала копытами по пыльной дороге, уводящей от всего, что Исана когда-либо знала. Она сидела впереди, чувствуя железную хватку Айи на своём поясе. Каждое движение наездницы отзывалось в её собственном теле — жёсткий ритм, не оставляющий места непослушанию. Побег? Мысль была смехотворной. Айя настигла бы её в считанные мгновения. Исана с ужасом представляла себе ледяную ярость в глазах наёмницы. Мольбы? Они разбивались бы о каменную стену её ненависти. И потому Исана просто молчала, опустив голову, подчиняясь судьбе, что везла её, как вещь, навстречу позорному торгу.       Она была абсолютно одна. Никого. Никого, кроме Айи. Её единственная связь с прошлым, с теплом очага Тальи, была воплощением её самого мрачного будущего. Исана понимала эту ненависть. За время жизни на Востоке она впитала её с воздухом, с пищей, с каждым взглядом, полным неприкрытой вражды. Ненависть к Западному королевству здесь была данностью, как солнце или дождь.       Всё началось с личной мести.       Давным-давно королева Мора, обезумев от горя после гибели матери, развязала чудовищную машину войны. Двадцать долгих лет она перемалывала земли. Север был почти стёрт с лица земли, его культура, его народ — обращены в пепел и прах. Западное королевство, зачинщик ужаса, само истощилось и обнищало, его города вымирали от голода, а поля зарастали сорняком. Война докатилась своим огненным валом и до Востока, и до далёкого Юга, оставив после себя шрамы и руины. Запад принёс горе миллионам.       Маленькая Исана когда-то спросила Талью, почему ненавидят даже тех, кто не брал в руки оружие? Старая знахарка горько усмехнулась:       — Потому, дитя, что молчание — это тоже ответ. Молчаливое согласие. Они видели, как их королева отправляет армии на уничтожение целого народа, и не подняли голос. Не взбунтовались. Не отказались исполнять её безумные приказы. Под их тихое, покорное потворство исчезали с карты мира целые деревни северян. Они позволили этому случиться. Ненависть к Западному Королевству это коллективная ответственность за их молчаливое согласие.       Даже сейчас, сорок лет спустя, эхо той войны звучало гулко. Рабов с Севера стало так много, что их цена упала, и алчные взоры работорговцев обратились к другим королевствам.       — Почему их просто не отпустят? — наивно спрашивала Исана.       — Думаешь, это так просто? — качала головой Талья. — За них заплачены деньги. Они — инвестиция, собственность. Хозяин не станет просто так отдавать то, во что вложил золото.       Судьба самой Тальи была редкой удачей — захваченную ребёнком, её не сломали в рудниках, а вырастили в услужении и даровали вольную. Но тысячи других не знали такой милости. Теперь рынки были переполнены новым поколением — детьми и внуками тех самых рабов, рождёнными в неволе, покорными и безымянными.       И сейчас Айя везла её, живую диковину с Запада.       Исана была иной — не с платиновыми волосами и фарфоровой кожей северянок, а с тёплыми, золотыми волосами, словно пшеничное поле под южным солнцем, и нежной кожей, хранящей отсвет забытого лета. Она была гордой, не сломленной — а значит, особенно ценной.       Айя знала: за такую взрослую, образованную, сохранившую следы былой красоты даже несмотря на бледные шрамы от пут в подвале, она получит огромную сумму. Эти шрамы не портили Исану; они лишь придавали её хрупкости пикантную историю страдания, которая так ценилась на чёрных рынках.       Исана же, подчиняясь железным объятиям, что везли её в неизвестность, смотрела на убегающую дорогу. Но глубоко внутри, под покровом отчаяния, тлела одна-единственная искра — слабая, но неугасимая. Искра надежды. Она ждала момента. Одного-единственного мига небрежности, одного поворота судьбы на этом долгом пути, когда можно будет рвануться в сторону, скрыться в лесной чаще, раствориться в тенях и бежать. Бежать без оглядки, навстречу свободе или гибели — но только не в позорные объятия рабства.

***

      Комната на постоялом дворе была тесной, пропахшей дымом и старым деревом. Айя молча поставила перед Исаной глиняную миску с дымящимся жарким. Пар поднимался в холодный воздух, но девушка лишь равнодушно скользнула по еде взглядом.       — Ешь, Исана, — приказала Айя. Её голос был низким и не терпел возражений.       — Не хочу…       — Накормить тебя силой? Я могу, — Айя не повышала голос, но каждое слово било точно в цель. — Мне нужно довести тебя здоровой. Целой.       Исана подняла на неё глаза. Айя не шутила. Взгляд наёмницы был тяжёлым, стальным, лишённым всякой теплоты. Она была угрозой, воплощённой в плоти — сильной, властной, неумолимой. Ненависть, что вела её, могла заставить сделать с Исаной всё что угодно. Воспоминание о той ночи, когда Исана поняла, что Айя видит в ней уже не ребёнка, а женщину, заставило её содрогнуться.       — Ешь, я сказала.       Девушка вздохнула, её плечи опустились в немом поражении. Она взяла ложку. Рука дрогнула. Она заставила себя зачерпнуть кусок мяса, поднести ко рту. Еда была безвкусной, словно пепел.       — Молодец, Исана, — Айя слегка усмехнулась, наблюдая за ней. — Ты нужна мне сильной.       — Ещё бы… Больше заплатят, — тихо, с трудом проговорила Исана, давясь каждым куском.       — Какая ты у меня умная, — в улыбке Айи прозвучала ядовитая насмешка.       Когда пришло время спать, Исана послушно легла под грубое шерстяное одеяло, свернувшись калачиком. Она уже проваливалась в забытьё, как вдруг резкое прикосновение заставило её вздрогнуть и проснуться.       Она обернулась. Айя стояла над кроватью с мотком прочной верёвки.       — Не доверяю я тебе, западный крысеныш, — холодно произнесла наёмница. — Нет у меня желания носиться по всему королевству в поисках сбежавшей западной девчонки.       — Не надо… — взмолилась Исана, отползая к стене. — Я не сбегу, куда мне бежать?!       — Доверять выродкам не в моих правилах.       Айя движением, быстрым и не оставляющим шансов на сопротивление, перевернула её на живот. Грубые верёвки впились в запястья, затем в лодыжки. Айя связала их вместе за спиной короткой перемычкой, лишив Исану возможности не то что встать, но и просто перевернуться. Каждый узел был затянут с точностью.       — Позови, если что-то будет нужно, — Айя накинула на связанную девушку одеяло. Голос её был почти бытовым, будто она говорила о погоде. — Я не просыпаюсь от твоих движений. Но если позовёшь — услышу. И не пытайся развязаться. Вязать узлы — первое, чему меня научила Рианон.       Исана слабо дёрнулась, проверяя путы. Верёвки не поддавались, впиваясь в кожу при малейшей попытке пошевелиться. Оставалось лишь найти наименее неудобное положение и смириться. Она закусила губу, пытаясь сдержать слёзы унижения и обиды, но они текли сами, тихо запекаясь в уголках глаз и на подушке.

***

      Тишину в комнате постоялого двора разорвал приглушенный, прерывистый стон.       — Милана…       Исана замерла прислушиваясь. Звук повторился — хриплый, полный неизбывной боли. Она приподняла голову, насколько позволяли путы. В скупом свете луны, пробивавшемся сквозь щели ставней, она увидела Айю.       То не была грозная наемница. То был израненный зверь в капкане собственных кошмаров. Айя металась на постели, ее мускулы напрягались под тонкой рубахой, словно отбиваясь от невидимых врагов. Лоб блестел от испарины, на лице застыла гримаса боли. Ее пальцы впивались в простыню, будто ища опоры в этом ускользающем мире.       — Мама… — снова вырвалось у нее, и в этом слове была такая детская беспомощность, что у Исаны сжалось сердце.       Она дернулась, инстинктивно рванувшись к ней, но грубые узлы лишь глубже впились в запястья и лодыжки. Боль пронзила тело, холодным ударом напомнив о ее положении. Пленницы. Вещь. Она была связана, как животное, лишенное воли и права на сострадание.       — Я… не могу… — прошептала Исана, и голос ее дрогнул от отчаяния и бессилия. — Не могу подняться… не могу помочь тебе…       Слезы, до этого сдерживаемые унижением, хлынули ручьем. Они текли по вискам, впитывались в грубую ткань подушки, смешиваясь с пылью и запахом прошлых постояльцев. Она плакала не только от своей беспомощности, но и от ее. От этой чудовищной боли, что вырывалась наружу, только когда та теряла контроль.       — Айя!.. Айя… — ее зов был тише шелеста листьев за окном.       Но она тут же замерла, сглотнув ком в горле. Разбудить ее? Увидеть в этих сейчас подергивающихся веках холодную сталь? Столкнуться с яростью, сорвавшейся с цепи? Нет. Страх оказался сильнее порыва. И она осталась лежать. Связанная. Беспомощная. Она могла лишь смотреть. Смотреть, как сильнейшая из наемниц беззащитно бьется в паутине собственного прошлого. Слушать, как из ее губ вырываются имена тех, кого она, потеряла. «Мама… Мирана… Сания…»       Каждый стон отзывался в Исане эхом собственной боли. Она ненавидела Айю. Боялась ее. Но в этот миг, в этом хрупком пространстве между сном и явью, они были просто двумя девушками, израненными жестокостью этого мира. Разделенными путами, но связанными невидимыми нитями судьбы.       — Я не могу… — снова выдохнула Исана, уже почти не надеясь быть услышанной. — Прости…       Тихий, детский стон вперемешку с всхлипом — вот и все, что могла предложить эта ночь. Две вселенные боли, существующие в нескольких шагах друг от друга, но разделенные пропастью недоверия и страха. И над ними обеими — призраки прошлого, что не желали отпускать.