До встречи

      Непонятно, когда впервые всё же Агата Грейс её увидела. Может, зимой прошлого года, когда та возвращалась с колледжа и укутывалась носом в молочный пышный шарф, в котором её дыхание застревало, пока снежинки падали на капюшон чёрной куртки. Может, весной позапрошлого года, когда впервые, наконец, потеплело, и глаза начали привыкать к яркому, раздражающему солнцу.       Даже если не помнит Агата, когда впервые узрела студентку — девушка молодая, может, лет девятнадцать-двадцать, — сейчас, пока наслаждается и вздыхает горький дым, срывающийся клубками с губ меланхолично, почему-то запоминает все встречи и замечает любую мелочь. Таким образом, вчера, ровно в пятнадцать ноль-ноль, Грейс увидела её идущую с чёрной сумочкой на согнутой в локте руке.       Волосы растрепались, словно кончики пытался подхватить ветер и унести за горизонт, как осенние листики, покрывшиеся ржавчиной. Тогда ярко бросились в глаза два кольца на тонкие девичьи пальцы — златые, с хрупкими камушками, подчёркивающие изящность самой обладательницы.       Несмотря на это, брови были нахмурены, а в глазах проросли кислые ягодки негодования.       Была дурная привычка у этой студентки, а именно — не застёгивать сумочку, потому и поняла Агата, в чём причина такого недовольства на юном лице.       Её, оказалось, раздражали книги, что еле помещались внутри, потому и смотрела так хмуро на дорогу, да прошла мимо, даже не зацепившись зеницами за усмехнувшуюся тихо Агату, из-под ресниц глядевшую ей вслед.       Эта встреча тогда быстро потерялась среди очередных встреч с незнакомыми лицами прохожих, но сейчас Агата вспоминала.       На следующий день девушка зацепилась за неё, курящую, взглядом. Мимолётно, с лёгким проблескивающим интересом в тёмных радужках, словно пыталась понять, узнаёт ли женщину или ей кажется, но сигаретный дым, ударивший в ноздри, заставил её поморщиться и отвести очи, да забыть о собственной короткой узнаваемости. Тут же спрятала студентка вновь лицо за рваные волосы, будто боялась своей реакцией зацепить Грейс, что посмотрела в ответ с такой же быстротой, почти не фокусируясь.       Через ещё пару дней таких встреч впервые Агата услышала голос девушки. Нотки сарказма, иронии и юношеской дерзости почему-то отпечатались в памяти. Пусть и смешалась студентка с прохожими, но обрывки фраз до сих пор изредка звенят, когда выходит женщина на улицу.       « — Да кому какое дело-то? Захочет — придёт, нет, так нет… Никто плакать не будет.»       И в тот момент произнесла девушка это с такой лёгкостью, словно шла, не видя мир вокруг и пребывая в своём собственном социуме. Это Грейс показалось… Забавным, не более. Ловила себя изредка на мысли учёная, что ей интересно наблюдать за молодёжью, что кажется такой далёкой от всей этой взрослой чепухи и чертовщины. Возможно, поэтому и начала чаще цепляться за студентку, что ровно в три оказывалась рядом со зданием организации.       На следующий день Агату успели чутка удивить. Впервые увидела истинный цвет глаз незнакомки, и то, как назло, только краем ока из-за сигаретного дыма, что сорвался с губ прямо когда девушка подняла голову к зданию и лучи солнца ей на зеницы упали. Цвет деревянной коры с лёгкими зелёными листьями по краям казался лесной тишью, так иногда не хватающей своей тишиной. Комично, что тогда глаза барышни и правда казались… Молчаливыми и тихими.       Когда та ушла, Грейс, потушив бычок подошвой каблука, задумалась. До того, как рука упала бы на ручку двери, она поняла, что ей казался странным тот факт, что очи незнакомки были маслиновыми, а не карими, как женщина привыкла думать. Солнечный свет был удивителен — мог показать яркость даже там, где, казалось, теплится только густая тьма и пустой мрак.       В любом случае, это был интересный, очень краткий случай.       Через ещё пару дней, вдруг, студентка, видимо, сама постоянно видя Агату, улыбнулась ей коротко, только уголками губ, но с искренностью, пусть и неловкой, словно было чуждо незнакомцам улыбаться. Может, так оно и было. Тогда учёная еле заметно вскинула брови вверх и медленно выпустила дым с накрашенных алой помадой губ, словно пыталась растянуть этот непонятный миг.       Ни разу, кстати, Грейс так и не улыбнулась в ответ, и в её, накрытых северным льдом, очах ни одна частичка тепла не показалась, создавая ощущение, что та была бесстрастна. Учёная, чувство, игнорировала телом само существование этого юного человечка и противоречила самой себе, что позже всё равно глазами ускользала в спину шатенки.       За это время Агата, как бы смешно ни звучало, но начала в голове выстраивать чудаковатые, по её мнению, цепочки, в которых она подчёркивала возможные факты о девушке. Таким образом пришла ко мнению Грейс, что у этой особы нет яркой одежды и нет ничего цветистого в гардеробе — чистый ахроматический монохром в рубашках, футболках, куртках, кофтах, штанах и даже обуви. Что ж, в чём-то их вкусы совпали. Агата тоже не любила яркость, да цветистость и узорчатую ткань.       В три часа дня девушка опять мелькнула на городской улице, но не одна — рядом была, кажется, подруга. Одногодки, может, даже одногруппницы, ведь разговаривали легко, как давние товарищи, прошедшие и списывание за первой партой, и адаптацию в обезьянник, под названием «студенческая группа».       И всё равно шатенка позволила себе беглым взглядом пробежать по Агате, будто пыталась приглядеться и запомнить получше её образ, а может, тоже уловить детали. Очень любила жестикулировать девушка, что была, оказалось, выразительной, и имела лёгкие наклонности к театру. В каждом слове чувствовался, видимо, ей присущий сарказм, ирония и шутливость. Что не фраза, то анекдот.       Агата задержала взгляд дольше на неё, уходящую с подружкой под локоть, чем это требовалось бы. В конце концов, учёная всё равно вернулась к работе, отмахнувшись с лёгкостью от своего наблюдения.       Через недели две, в понедельник, студентка на улице оказалась в платье, отсюда и поняла Грейс, что та была худенькой. Тонкие кисти, кожа белая, не целованная солнцем, пальцы с накрашенными бордовым лаком ногтями. Откуда женщина поняла, что ногти накрашены? В некоторых местах лак облупился и треснул, обнажая светлую пластину. Почему-то это казалось ей притягательнее всяких гелей и даже притягательнее её собственных ногтей, которых, как по иронии, ждала завтра запись на маникюр.       Так время пролетало.       Редкие улыбки, которых можно было посчитать на пальцах, всегда спокойные, почти тёплые взгляды, будто девушка видела давнего знакомого либо приятеля, а изредка звонкий заразительный смех, если она разговаривала с кем-то по телефону.       Пролетело бы время так дальше, если бы не наступила зима.       Мрачное сероватое небо пришло на смену осеннему, что могло порадовать голубизной. Ранние вечера и холод, пробирающий до костей, вскоре стали обыденностью. На город опустился настоящий пессимизм, отражающийся в блестящих витринах магазинов и моллов. Сами люди, постоянно куда-то спешащие, ощущение, что стали ленивее и менее разговорчивыми, ведь Грейс не слышала больше громкие трели на улице.       Не помнит Агата, когда именно заметила эти перемены. Начало зимы или её середина? В целом, это казалось неважным сейчас, когда воспоминания почему-то сильнее начали бить и проявляться всё ярче.       Может, вина, а может осознание, что могла что-то сделать, а по итогу проигнорировала. В день, когда поистине небо затянулось тучами и три часа дня можно было с шестью вечера спутать, Грейс и не сразу обратила внимание, как студентка молча, с опущенной головой, прошла мимо, а за ней тянулся сдавленный воздух и совсем другой холод, нежели тот зимний.       Учёной, что аж прищурилась, показалось, что почувствовала что-то потухающее в девушке, неторопливо идущей домой. По глупости Грейс списала это на усталость от зимней сессии или другой чепухе, связанной с колледжем. Ей, по правде говоря, именно этого и хотелось где-то в глубине души — чтобы это была ерунда, относящаяся к учёбе, но, кажется, небеса зимой не слышат.       С каждым днём, в которых сигареты дорожали и дым становился всё горче, в той самой студентке, чей смех мог прорезать скучность улицы и монотонные разговоры взрослых, что-то мучительно медленно угасало. Вчера Агата видела под её глазами мешки, будто сама ночь поселилась под склерой, но забыла разбросать звёзды, а сегодня в уголках очей девушки красные солёные стрелочки были натянуты.       Грейс по-прежнему, стоя на ступень выше, будто возвышалась над простым людом, курила себе спокойно дорогие сигареты и проходилась хладным взглядом, словно пыталась пробираться под кости, но студентка никогда этого не замечала. Раньше не замечала потому, что была занята своим окружением и мыслями, а сейчас потому, что пустота не давала ничему прорезаться в очи.       Однажды, в декабре, после нового года, кажись, на второй неделе, появившаяся шатенка подняла глаза снова к зданию и остановилась посреди улицы, осматривая надпись. Агата точно не ошиблась — очи были… Пусты. Потухшие, подобно догоревшим спичкам, и тусклые, будто зелень по краям поржавела. Учёная, откровенно аж пялясь, с лёгкой, может быть, надеждой, что на неё посмотрят, медленно тогда затянулась сигаретой.       В зрачках девушки отражалось само здание организации и тонуло в черноте, казавшейся твёрдой, а не липкой и густой, как прежде.       Не посмотрев на Грейс, она ушла, оставив по своим пятам мороз тянуться, как маленькие крошки, исчезнувшие на второй день под снегом.       Выпавший снег в их стране, что видала его, дай бог, на две недели, смог оживить улицы. Дети кидали друг в друга, как по традиции, снежки, пока родители следили за ними, качая головой или поддерживая. Это было… Мило. Агата усмехалась каждый раз, видя вдалеке, как радостные семьи шли куда-то, только им известно.       Всё стало живее, белизна многих порадовала, но не её — студентку, что, как прежде, идя неторопливым шагом домой, будто растягивала момент, когда окажется в квартире. Шатенка ощущалась серым пятном или вороной в стае воробьёв, постоянно клекочущих.       В один раз Агата услышала впервые в жизни, как она ссорилась. Людей практически на улице не было, а тишина, что дарила странное чувство убаюкивания, сменилась жгучим чужим холодом, пропитанным, чувство, чистой ненавистью. Тогда глас девушки сорвался чуть не на низкий рык, и любая фраза была колючей, словно та пыталась кому-то, привязанному к креслу ремнями, впивать иголки в глаз без анестезии.       «— Ты никогда другого не просила от меня! В чём проблема сказать прямо, что от меня требуется?! Я через блютуз подключаюсь к твоим мыслям, по-твоему?!»       И пусть прорывался в тоне сарказм, а раздражение прикрывало боль, что в её душе тогда натягивалась, Грейс всё равно увидела, как девушка внутри рвала себя, а каждое слово только показывало, сколько накопилось за это время непоказанных эмоций.       Семейные ссоры.       Агата поняла, когда через дня четыре ситуация повторилась, но более холодно и сдержанно. Впервые в жизни учёная увидела девушку с матерью и, с каждым их шагом, что хрустел по снегу, она чувствовала, как между ними натягивалась очень тонкая струна, готовая вот-вот лопнуть. Выкурив последнюю сигарету с пачки, Грейс, хмыкнув себе в мысли, забила, решив, что всё обойдётся.       У других её знакомых и друзей обходится, чем же эта студентка отличается от большинства?       Проходили дни у шатенки, по наблюдениям Агаты, как метели — со скачками настроения и меняющимся холодом, что, если сейчас был жгучим, выжигающим аж через очи, завтра будет равнодушный и тихий, сливающийся с зимним городом и его атмосферой.       Она менялась на глазах. От той юношеской лёгкости, шутливости и дерзости осталась только оболочка, окутанная душистой стынью и тенью в очах. Под глазами у неё были постоянно мешки, губы, треснувшие от ветра, уже как вторая неделя горели алым цветом, а кожа стала ещё бледнее, да так, что била в жёлтый.       В конце концов, декабрь уступил февралю своё место. Интересно, что в том году снег не растаял, и Агата, что не верит в знаки, до сих пор не хочет верить, что этот пушистый плед мог стать символом упокоения. Именно в феврале начала замечать учёная с окна своего кабинета, что изредка силуэт со знакомой походкой мелькал за окном утром в девять или днём в двенадцать. Реже в одиннадцать, а реже — в час дня. Не надо было долго думать, чтобы понять, что девушка, слоняющаяся туда-сюда подобно бездомной побитой птицей, прогуливала пары, притом пиная снег в прямом смысле этого слова, будто тот ей чем-то нагрешил.       В тот день, вновь в три, Агата, надев тёплое пальто, вышла на ступени здания покурить и, как и было ожидаемо, встретила снова девушку, что уже просто сидела на лавочке и со скучающим видом смотрела в одну точку, казалось, сквозь серебристый протоптанный плед. — Наскучили пары? — с лёгким смешком спросила Грейс, что вытащила лениво из кармана сигарету.       Та, что перед ней сидела, от неожиданности аж вздрогнула, чуть не уронив подбородок мимо руки, его державшей, и метнула испуганный взгляд на учёную. Некоторые прядки чёлки упали в глазах барышни, что чуть-чуть приоткрыла губы и дала вздоху с них вырваться. Агата уже затянулась как ни в чём не бывало, явно не смущаясь реакции потенциальной собеседницы. — Есть немного, — изрекла шатенка, еле как выдавив из себя вежливую улыбку. Тогда учуяла Грейс, что оживилась слегка эта мёртвая тишина в очах, потому и усмехнулась тихо, не отрывая взор, будто пыталась им проникнуть под слоями радужек, столь слабо колыхающихся. — Забавно, — проговорила лениво Агата. — Мне тоже, бывало, пары наскучивали. — Тоже прогуливали? — с интересом, скорее, механическим, нежели искренним, спросила девушка, уже переключившаяся с собственных мыслей на Грейс, что, одарив её вопросительным взглядом, тихонько усмехнулась, как только выдохнула дым, выполняющий в воздухе крючки. — Редко, — коротко ответила она с бесстрастием, на что получила мягкую, еле заметную невооружённым взором улыбку. — Видимо, это негласная традиция такая, — со слабой иронией в голосе сказала девица, продолжив лёгким, дружески, но усталым от всего тоном. — Прогуливать пары. — Видимо, — на этом диалог оборвался, подобно недосказанности с привкусом табака и серости. Минут пять они стояли в почти уютной тишине. Агата курила молча, пока студентка перед ней, переплетая пальцы рук, смотрела сквозь ступеньки, на которые стояла учёная, и о чём-то своём думала. Постоянно взгляд Грейс цеплялся за ней, за эту неподвижность и отстранённость, от которой зима сгущалась вокруг и становилась более одинокой. Учёная видела в этой усталости простое слово, звучащее невесомо и почти неважно — сдалась.       Сдалась, пусть и полыхала еле-еле заметно в тени ресниц холодная искорка, скорее, прирученная к тому, что надо жить.        — На кого учишься? — снова начала с вопроса женщина, изогнув слегка бровь. Ветер, разгуливающий среди здания, вдруг от стен ударился прямо в лицо шатенки, что поморщилась с лёгким, забавным раздражением. — На дизайнера, — с этими словами барышня, нахмурив слабо брови, подняла глаза к выбившейся из чёлки прядке волос и попыталась её сдуть, как ребёнок, надувший капризно щёки. В конце концов, ей надоело, потому она просто с коротким цоканьем убрала её со лба пальцами аккуратно. — А Вы?.. — Руководитель, — не вдаваясь в подробности, резко перебила Агата, что была намерена пересечь любые вопросы насчёт её работы, но, на удивление, девица, что вскинула в простом жесте ветреного интереса брови вверх, просто кивнула, приняв этот факт молча и со спокойной душой.       Видимо, у девушки завибрировал телефон в кармане, ведь, когда она его взяла и включила экран, откинула голову назад, будто отправляют в сотый раз на эшафот, а до конца ступенек та никогда не доходит, и вздохнула обречённо. Она нецеремонно встала, отряхнула длинную куртку от снега и, зарывшись в шарф по носу, посмотрела на Агату.       Взгляд был изучающий, уже цеплялся за её стрижку, за очи, одежду и обувь, запечатав момент в памяти, казалось, для следующей встречи. Грейс тоже позволила себе смотреть оценивающе в ответ. — До встречи.       Она мягким шагом, ступая по снегу по-кошачьи бесшумно, ушла, но в этом «до встречи» чувствовалась невесомая улыбка, словно обещающая или знающая, что эта встреча будет. Агата, усмехнувшись, без лишних слов, бросила окурок, оставив его потухать, а сама скрылась за дверью массивного здания.       На удивление, на следующий день Грейс девушку не увидела. Ни одна витрина или окно не отражали её силуэт, а среди прохожих знакомая длинная чёрная куртка не мелькала нигде, сколько бы ни прищуривалась женщина. В конце концов, та просто пожала плечами и забила. Забила на второй день, когда та не появилась. Забила на третий, когда снова не заметила её Агата. Забила бы и на неделю, может, две, если, вдруг, не открыв ленту новостей, не увидела бы громкий заголовок, почти кричащий:       

«Самоубийство студентки — крик о помощи или мольба о прекращении?»

      Иногда, если честно, Грейс не понимала, кто у них там работает над названиями статей, но чёрт её дёрнул за ногу на этот раз прочесть то, что, по её мнению, могло быть приукрашено и притянуто за уши. Вначале глаза бегали по тексту бегло, не вникая особо в суть, но, как только приближалась она всё ближе к фотографиям, слитым в сети, мысли у неё затихали.       Что-то в голове холодно и беспощадно ударило в момент, когда текст прекратился. Она, сама того не заметив, но сжала сильнее ручку между пальцами, будто пыталась точку вдолбить сквозь бумагу в стол. В глубине души Агата поняла, что случилось на самом деле.Те самые рваные власы, которых недавно коснулся зимний ветер, были разбросаны по полу как змеи, уже не дышавшие. Глаза, что на неё пару дней назад смотрели изучающе, будто пытались копнуть глубже и найти свои ответы в Грейс, сейчас были размыты ради той самой формальной конфиденциальности. Приоткрытые губы имели синеватый оттенок, сопровождаемый бледностью. Застыли они, как показалось, в каменном шепоте. На фотографии юное лицо и тело, скрытое под белой ночной рубашкой, были мраморными и обрели кукольную хрупкость. На ногтях чёрный свежий лак, а на пальце тоненькое колечко, что больше не блеснёт.       Агата сомкнула губы и молчаливым, тяжёлым до жути взглядом долго прожигала фотографию.       Ей не хотелось признаться, что тяжело верит в то, что та, что одаривала лёгкими улыбками, короткими взглядами, в которых теплилась жизнь подобно кошке, и иногда могла окрасить улицу смехом, похожим на серебристые колокольчики среди обычных бронзовых, сейчас была как потухшая спичка на холодном полу, наглотавшись транквилизаторов.       Грейс не знала, как отреагировать и о чём думать. Холод за окном пробрался ей в тёплый кабинет и в самую душу, да заставил ту покрыться прохладным инеем. Мёртвое тело казалось неестественным и не укладывалось в голове с воспоминаниями, что сейчас одной за другой крутились.       Плакала ли девушка, держа таблетки в руках? Думала ли о чём-то перед этим выбором?       В том её последнем взгляде Агате уже чудились, как писалось в заголовке, мольба и надежда, но нет у неё больше шанса спросить о чём-то напрямую. Учёная, дыша еле ощутимо, читала дальше. Всё оказалось как по сюжету жанра: семейные проблемы переросли в скандалы, крики, а позже превратились в откровенные побои. СМИ больше информации не дали, ведь не из кого было вытаскивать. Мать разбита, отчим — на допросе в участке, а сама девица… Её тело сейчас пронизывал и сладко целовал холод на хирургическом столе.       Агата не могла нормально вникнуть в собственную работу. Мыслей по-прежнему не было, но в душе натягивались безмолвно, с тяжестью, струны. Приходя домой и оказываясь в тишине, Грейс слышала барышню и видела те малахитовые очи, которых тогда впервые для неё лучи солнца коснулись. Потому в квартире чаще начал звучать телевизор с какими-то фоновыми сериалами.       После похорон Агата только через две недели, в утреннее воскресенье, позволила себе выйти из дома и пешком идти на кладбище. Ложился с каждым шагом тяжёлым пледом снег на плечи, голоса потухали и люди становились фоном. Кресты встретили редкими рубиновыми лампами с горящими внутри свечами, и с каменных плит, с самих ворот, пронизывали равнодушием чёрно-белые изображения. Пахло на кладбище особенным хладом и вечным мерзлотным одиночеством.       Грейс шла так, будто прогуливалась. Руки в карманах, осанка, как всегда, прямая, а взгляд бесстрастный. Один скрип нетронутого снега под ногами нарушал идиллию и место, отрешённое от города, что остался за её спиной. На могилках, иногда в пакетах с печеньками, иногда просто в снег, были оставлены конфеты. Их разноцветные обёртки мелькали то там, то сям, как яркие огоньки на белой простыне.       Дорога была протоптана, чему женщина не могла не радоваться, ведь ей не придётся через сугробы аж ноги силой подымать, чтобы сделать очередной шаг.       В самом конце кладбища учёная заметила ленты и много, друг на друге положенные, цветочных венков, один другого ярче. Грейс подошла бесшумно, до сих пор в одной руке в кармане сжимая пачку сигарет для непонятной уверенности. Ни тени эмоций, ни тени сомнения. Она встала перед могилой и только чуть-чуть наклонила голову набок, задержав взор на букете живых восточных маков, своей краснотой казавшихся на снегу кровью. Венки перекрывали имя и фамилию девицы, но осталась дата рождения, пробивающаяся еле-еле из-под снега — седьмое февраля.Именно седьмого февраля увидела в последний раз Агата девушку, что иногда мерещилась, гуляющая беззаботно по улицам и оставляющая за собой лёгкий пустой холод.       « — До встречи», — ударилось в голове тихо, словно шепнул кто-то мягко на ухо.       И ведь они встретились.Встретились там, где кричали только птицы и скрипел ветками один ветер, да снег блестел под лунным светом ночью в тишине и одиночестве.

Встретились, но не как прежде.

      Вдалеке кружила ворона, оплакивающая своим карканьем мёртвую плоть и кости. Она садилась изредка на ветки, смотрела именно в сторону Агаты с ощутимым плачем и каркала тихо, словно напоминала. Чёрные перья птицы, чувство, никогда прежде не были тронуты снегом, ведь переливались безупречной синевой.       Грейс вновь перевела взгляд на могилу.       « — До встречи.»       На этот раз эта встреча длилась дольше, была украшена прощальными цветами, но с привычным ей оттенком молчания, из которого, кажется, кусали обе.       Одна — под замёрзшей землёй и холодной крышкой гроба, другая — на поверхности, где тишина не уступала глухоте и холод не был мягче.