Четыре раза, когда Лёня не понял...

      Не сказать, что Лёня слишком сильно удивился, когда днём, сидя в машине и карауля внеочередного злодея, Денис в ответ на предложение посидеть вечером (точнее, для них это значило «где-нибудь после работы за полночь») в баре, ответил: — Не могу. У меня суд завтра, вставать рано. Но всё же Кундряков замер со стаканчиком какого-то мерзопакостного кофе из забегаловки у рта. — Настя на развод подала? — аккуратно спросил он. Как всегда: что-то личное у напарника узнается постфактум. — Да. Тема была закрыта. Настю нельзя было винить. Только понять и простить (хотя и не то, чтоб обижаться было на что). Жизнь с Сомовым – стресс, постоянный стресс. Точнее, не так: жизнь с Сомовым становится стрессом, когда ты его любишь и хочешь, чтоб у него всё было в порядке. Потому что Денис гарантировать это «в порядке» у самого себя мог только на словах. Да и появлялся дома он редко. Муж, которого не видно, не слышно, только деньги от него появляются в доме. Приятно, конечно, но как-то одиноко, наверное. Так что для обоих супругов это – правильно. И станет гораздо легче, несмотря на то, что, определенно, рушить старый уклад, привычную стабильность будет тяжко. У них ещё и сын подросток! Хотя мальчик адекватный, но неприятно всё же подобное. И не сказать, что не было у Лёни небольшой, прямо крошечной радости и ликования от того, что теперь Сомов будет официально свободным человеком. Но сама суть ситуации...в общем, с каких пор вообще развод стал радостным событием? Кундряков взглянул на напарника: совершено спокойное лицо, лёгкий прищур – высматривал преступника, которого они ждали, – но видел, видел, как слегка собрались недовольные морщинки на лбу от этого разговора. Однако самым удивительным было другое. Верно, ну, точно показалось, что помимо всего Денис выглядел так, словно его устраивало то, что происходило. И... Блин, он что, всё это время что-то говорил? Перед лицом Лёни щёлкнули пальцы. — Ты меня слушаешь? «Вот теперь – да» — подумал он, но произнес лишь: — Ээээ...да. — Понятно, — вздохнул Сомов, вновь отворачиваясь в сторону подъезда, из которого ожидался преступник. — ты в последнее время постоянно о чем-то думаешь. Чертовски громко думаешь. — А что ты говорил?.. — Правильно, говорю, что разводимся с Настей. А то некрасиво как-то с моей стороны всё это получается. — Что именно получается? — Лёня искренне не понял, что именно там получалось некрасиво. То, что Денис дома не появляется? Ну, она знала, за кого замуж выходила – за мента. То, что Денис постоянно жизнью рискует – ну, в ту же топку, он же опер, а не кадровик, пресс-служба или что-нибудь такое, из кабинетной службы. Даже следаки в определенной мере рискуют! Что уж говорить об операх. Сомов взглянул на напарника. И нет, Лёня считал, конечно, считал, что тот ему сказал взглядом! Но что обозначало это «ну, ты понимаешь, всё вот из того, что происходит личное» – Кундряков не понял вообще! Что у Дениса личного происходит? И почему Лёня не в курсе? Но уточняющего вопроса задать не успел. Тот, кого они всё это время тут стерегли, вышел из подъезда. Ну, сначала ловля злодея, допрос и отчёты, а потом – всё остальное. Как и всегда.

***

      Как уж там проходил развод – Лёня не знал, хотя было крайне интересно. Даже пару раз порывался позвонить Насте, но каждый раз себя сдерживал: ну, как-то уж совсем...не его дело, в общем. Сомов просто отвечал общими фразами, совершенно общими. А Кундряков ведь понимал, что тому менять что-то настолько уже естественное, неотъемлемое в своей жизни...странно и непривычно. И понятное дело! Сам бы Денис, наверное, никогда не подал на развод, не ушел бы от семьи. Хотя вряд ли его станут видеть реже, чем сейчас. Так что не особо много что изменится. Но был в этом всём главный плюс – уже как неделю Сомов почти прописался у напарника. И то, насколько рад был этому Лёня, – не передать словами. Он светился от счастья раз за разом, когда, не сговариваясь, они ехали к нему в квартиру. По мнению всех вокруг они...ну, были «вместе» со всеми вытекающими. По мнению Лёни – это было «почти»: «почти дотянулся», «почти получилось». То, что он загробастал себе напарника полностью прямо-таки полностью, было наглым слухом. И совершенно не получалось заставить себя возразить, когда в очередной раз кто-то думал, что смешно полушутил про совместный отпуск, про – етит их всех мать – медовый месяц или просто «личная жизнь – это к женатой паре». Потому что Кундряков сразу же представлял всё! Вот именно что всё! И именно в такие моменты смотреть на Дениса становилось невыносимо. Если кто выдаст ещё какое-то более конкретное очертание ситуации, то появится ощущение того, что абсолютно все давно уложившиеся гормоны решили вновь проснуться и подкинуть сцены, которые мгновенно желалось исполнить, прямо тут, в кабинете. И к черту все бумажки, которые помнутся или свалятся на пол. К черту всех начальников и коллег... Но Сомов – непонятно, совершенно непонятно! – разделял ли хоть четверть этих мыслей. Он смотрел на того, кто ляпал подобное, и явно о чем-то думал. «О чём?!» А черт его знает. А хотелось бы знать, очень хотелось! Но Денис не говорил. А Лёня не спрашивал...нет, а что он должен спросить был? «Думаешь ли ты о том, чтоб со мной переспать?», «Как насчёт сегодня вечером всё-таки выйти за рамки „просто спим в одной кровати“ и наконец-то потрахаться?»?! Как будто это должно звучать и выглядеть не так! По крайней мере не среди коридора, рядом с коллегами и посреди рабочего дня, после которого уже ночью останутся силы только упасть и отрубиться. Хотя спросить хотелось. Очень! Кто-то несильно ударил по плечу, привлекая внимание. — Пойдем, мы собирались с информатором встретиться, — усмехнулся Денис негромко. Лёня почти подпрыгнул. Не столько от неожиданности, сколько от предыдущих размышлений. Словно они были слышны, очевидны и...тьфу-ты, глупость какая!.. неслышны, но очевидны они точно. — Пойдем, — кивнул Кундряков, направляясь следом за напарником. И уставился куда-то в сторону. Надо было срочно переключиться на работу с мысли о том, что, конечно, хорошо смотрится Денис в футболке, но... ...но стоп. А почему вообще он так явно переводит мысли Лёни в рабочее русло, игнорируя самый главный контекст ситуации?! Обычно люди такое обсуждают!

***

      Лёня ждал знака. Нужно было нечто явное, очевидное. Желательно – сказать словами. Да, они близки. Но что с этой близостью делать, когда она не переходит ни во что? Буквально: они напарники и всё на этом. Друзья? Ну, да. Наверное, друзья. Просто все вокруг это неправильно трактуют. Время шло, а знака Кундряков никакого не наблюдал. И это сбивало с толку, раздражало, а также вновь и вновь, раз за разом думалось уже, что сон в одной кровати, как и почти что ставший общим быт, – это у Сомова такая дружба. И Лёня всё себе просто надумал. В некотором отчаянии в такие моменты хотелось уже плюнуть и переключиться на кого-нибудь другого. Но потом Денис просто появлялся рядом и... Стаканчик кофе был впихнут в руки вместе с какой-то выпечкой из ближайшей кофейни...ближайшей? На набережной вообще не наблюдалось ничего из кофеен. Ну, может, какая местечковая нашлась. Лёня благодарно кивнул, отпивая. — На голодный желудок столько кофе вредно, — намекая на несколько выпитых ранее кружек, хмыкнул Денис. — А сам-то... — У меня и так кофе вместо крови давно, хуже не будет. Кстати, — он обернулся на подъезжающую машину. — Главк приехал, — в голосе промелькнуло лёгкое недовольство. Вот же!.. Главк! Арсеньев приехал. Сугубо по работе, небось? И будет разговаривать с их начальством, а не пялить, да? Конечно же нет! С едва скрываемым раздражением Лёня смотрел, как из автомобиля выходит генерал, подходит ближе, минуя всё начальство, и начинает говорить с Денисом. Потом к ним подключается Маркин, Михайлов и произошедшее обсуждается уже вчетвером. Точнее, не так: Сомов, как и положено, банально докладывает о тройном убое в центре города, Михайлов и Маркин вставляют ремарки, обращаясь к Арсеньеву, а генерал молчит. И молчит и смотрит. Смотрит на Дениса совершенно в открытую! Кундряков стоит позади, в некотором отдалении и о чем-то, во что не вникает, слушает криминалистов. А Арсеньев находится к нему лицом и на мгновение, совершенно случайно, они встречаются взглядами. И если на лице Лёни не читается всё, то это странно. Потому что кто-то из криминалистов делает шаг назад, а Маркин переводит глаза с одного на другого, с генерала на подчинённого. И в голове начальника рисуется картина ясная, понятная, чёткая, заслуживающая этих «особых маркинских шуток». А Кундряков чувствует себя котом, который выгнул спину и вот-вот зашипит. Примчался! На крыльях любви! Опять! Как будто дел у начальника Главка мало! Помог тогда с уголовным делом? И молодец, вали. Но когда Денис отходит от Арсеньева, то тот всё ещё стоит. И смотрит, смотрит, смотрит. Сомов словно привык и ему всё равно на эту генеральскую зависимость, любовь...что там вообще?! Он просто подходит к напарнику и ведёт его в сторону, куда-то к трупам и ретировавшимся криминалистам. — Слушай, Паша вроде активно взялся за это дело. Может, освободимся сегодня пораньше? В баре посидим. Или домой поедем, приготовить можно что-нибудь. А то питаемся каким-то подножным кормом постоянно. — Шаверма – не подножный корм, — фыркает Лёня и переключает всё внимание на это заманчивое предложение. — Да, в таких количествах это не корм уже, а просто отрава. Знаешь, я не очень уверен, что тот мигрант не использовал кошек в качестве мяса... Не то, чтоб Лёня был в этом уверен на все сто. Однако шаверма в том ларьке действительно была вкусной! Чего Денису не понравилось – неясно! Ах, да, кстати, трупы. Криминалисты говорят, что их бросили в Фонтанку уже посмертно...

***

— Нет, ну, вот представь!.. Они сидели в баре. Кундряков рассказывал внеочередную историю, в которой бы он точно поступил по другому, как вообще так можно и всё в этом духе. И вообще... — ...почему люди не решают всё словами? Вот скажи, Денис, много же недопониманий бы решилось. — На мой взгляд, действия важнее слов. Ну, ты должен понимать, — Сомов стряхивал трубочку от сока, ударяя ей по краям стакана. — иногда смысла в словах мало. Сказать что угодно можно. — Но ведь можно сказать и то, что думаешь, — не унимался Лёня. Он правда не понимал. — вот если людям алкоголем язык развязать, они же много всего скажут. И это наоборот, хорошо: словами суть донести гораздо легче. — Не знаю. Если б так случилось, что я в дрова, вряд ли выдал бы особо много больше обычного. — А сделал бы? — внезапно спросил Кундряков. Глаза загорелись. Пьяный Денис – это определено то зрелище, которое хотелось узреть. И уже давно. Для того, чтобы узнать о нем побольше. Но если уж скажет он немного...то может сделает больше, чем обычно? — Что? — он отхлебнул апельсинового сока, переспрашивая. — Будучи пьяным, сделал бы больше, чем обычно? Какие-то подавляемые желания, мысли... — Лёня прервался на полуслове и сжал пальцами ручку кружки с пивом. Вот чего-чего, а смеха он не ожидал. Долгих двадцать секунд Сомов пытался совладать с собой, отсмеяться окончательно, но каждый раз сдавался порыву заново. В конечном счёте он выдохнул и наконец смог внятно пояснить: — Боюсь, если я спустя такой долгий перерыв выпью до состояния «в дрова», то огромной удачей будет, если я до дома доберусь. А ты про какие-то там желания и мысли. Заснуть – вот моё постоянное желание. И по трезвости, и по пьяни бы было. Так что радуйся, что не придётся тащить меня отсюда домой. А от малого количества – какой смысл? Контролировать-то себя всё ещё можно. Да и не люблю я. Вот оно как... Заснуть. Единственное желание – это заснуть. — Понятно, — кивнул Лёня. Теперь да. Теперь – понятно.

***

Домой они пришли сегодня удивительно рано: ещё даже одиннадцати не было. Счастье! Не иначе. Оба по очереди завалились в душ. Кундряков был вторым, поэтому вышел из ванны в тот момент, когда по всей квартире уже пахло чем-то съестным. Да ладно! А у Лёни в квартире всё это время где-то лежало мясо?.. пахнет курицей! — А откуда?.. — Да купил на днях. В принципе холодильник пополнил, раз уж мы живём вместе. Одни пельмени – это очень жестоко по отношению к организму. Пельмени и шаверма, да, извините, забыл совсем. — Это суп? — Куриный. Придется подождать, там ещё бульон варится. — Ты гений кулинарии, — усевшись на стул, с восхищением произнес Кундряков. — Ага, кинуть курицу в воду, а потом туда же картошку и морковь – это верх кулинарии, конечно. Просто ты как будто из принципа не готовишь. — Не вижу в этом смысла, есть более быстрые способы подкрепиться, чем готовка, — Лёня небрежно махнул рукой. — кстати, мне там родители передали как-то заправку для борща в банках. Можно будет сварить потом. — У тебя есть заправка для борща, а ты сидишь на дешманских пельменях? — удивлённо обернулся и облокотился на столешницу Денис. — мазохист! Там же почти всё уже сделано. Даже париться не надо. Вечер, несмотря на то, что плавно перетек в ночь, прошел размеренно и уютно. И вкусно. Что не могло не радовать. Наконец-то нормальная еда! «Всё, теперь это способ оплаты проживания здесь для Дениса – будет готовить» — решил Лёня.

***

Кундряков, если быть до конца честным, опешил совершенно, когда после сегодняшнего диалога в баре чужие губы тронули его шею, когда он только-только закончил расправлять кровать. — Ты спросил о действиях, — Денис усмехнулся, обжигая кожу дыханием. — и я ответил тебе там правду. Ты ожидал ведь что-то вроде этого? — ладони пробрались под домашнюю футболку, почему-то такие чертовски холодные. — Желать напоить напарника, чтобы переспать – это что-то за гранью уже, тебе не кажется? Лёня задержал дыхание. Какого черта?.. Однако не поддаться, когда его попытались развернуть к себе лицом, не мог. Видимо, вопрос Сомов прочитал в глазах. Как и всегда. Поэтому улыбнулся, качая головой. — Ну, дома-то можно. — В смысле?.. — В смысле, знаешь, это нормально для пар. Просто я до этого женат был, как-то некрасиво по отношению к Насте бы получалось... — Для кого... пар?! — то, с каким звуком Кундряков поперхнулся воздухом, заставило Дениса вздрогнуть. Он, наверное, уже испугался, что напарник вот прям сейчас, у него в руках, и умрёт. Одной из самых тупых смертей в мире. — И как давно мы пара?! — Ну... — Сомов слегка нахмурился, задумавшись. — я не считал, если честно. С весны? — С весны?! А почему я узнал об этом только сейчас?! Денис медленно моргнул. Настала его очередь удивляться. — Как это? Мы, по сути, живём вместе, спим в одной кровати, постоянно находимся рядом, всегда готовы выслушать друг друга, поддержать, говорим друг с другом совершенно открыто...для меня вполне очевидным был факт того, что мы вместе. Да и все это знают. «Вот те раз. Все знают, а я не знал. Вот только что просветили. Спасибо, что хотя бы сейчас! А то потом опа – оказывается, мы женаты двадцать лет. А я и не в курсе!». — Нет, Денис. Иногда всё-таки слова чертовски важны, — вспоминая диалог в баре, вынес вердикт Лёня. — мог бы и сказать, что мы, вообще-то, вместе. А то для меня это было «почти». Всегда почти. «Почти дождался», «почти дотянулся», «почти вместе». — Моя недоработка. Прости, — серьезно произнес Сомов. И Кундряков искренне, вот от всего сердца хотел его послать за эту недоработку. Задушить ночью подушкой и всё на этом. Но между тем, чтобы прогнать куда подальше, оставить хладный труп или всё-таки получить отношения со всем к этому прилагающимся, Лёня выбрал последнее без колебаний. — Я тебе что, рапорт? Недоработал, видишь ли, — фыркнул он. — Так, слышишь, мастер дела, действий и чего там ещё. Давай, наверстывать будешь упущенное, раз словами язык чуть не отсох сказать, — и вполне однозначно потянул Сомова на кровать. И нахер то, что утром служба. Тут такая новость! Завтрашняя работа не шла вообще ни в какое с ней сравнение! Не сказать, что Лёня был какой-то особый чувствительный. Просто...громкий. Эмоциональный. Так что вероятность того, что соседи вызовут наряд, исключать было нельзя. И, что самое приятное, кое-кто даже не пытался заткнуть ни поцелуем, ни словами. И было ужасно, смертельно горячо с каждым вздохом, с каждым прикосновением. Когда пальцы в смазке надавили, вошли внутрь, согнулись, раздвинулись...резкий вдох, перешедший в стон. Кундряков потянулся к шее напарника, провел губами, царапая зубами. — Де...Денис, тебе не кажется, что это лишнее? — Торопишься. Даже здесь торопишься, — фыркнул Денис прямо куда-то ему в плечо, щекоча дыханием кожу. Он вновь согнул пальцы, заставляя Лёню выгнуться дугой. Хотелось то ли прекратить это мучение, то ли продлить его вплоть до утра. И гори, гори всё синим пламенем. Глубже, ещё глубже...так мало, мало близости, мало Дениса, очень мало. Хотелось глубже, ближе, чтоб почти в единое, мать его, целое. Как в работе: понимать, что будет делать другой в следующее мгновение, в следующее прикосновение. И Лёня тянется, тянется, а Сомов всё мучает и мучает, ведь его недостаточно. Но настигает главное осознание, которое заставляет распалиться ещё сильнее: он здесь, он полностью здесь, с ним, с Кундряковым. И полностью, полностью его. Теперь наверняка. Теперь точно. Когда пальцы вышли, то стало как будто пусто. До разочарования пусто. Ладонь Дениса легла на член Лёни, на пробу скользнула пару раз, доводя до совсем уже исступленного желания. Настолько, что и мыслить стало невозможно. Всё, весь мир сузился до одной этой точки, до сплетающихся тел с уже запредельно поднявшейся температурой. Ещё одно движение вверх-вниз. И Сомов вошёл. Медленно, но не останавливаясь, одним движением. Лёня вскрикнул, вздрагивая, сжимаясь вокруг. Сомов замер, будучи уже совсем глубоко, прижимаясь губами к губам. Толчок. Первый. Второй. Ещё, ещё, ещё. Темп наращивался, ладонь двигалась вверх и вниз, язык проник в рот. И всё больше хотелось, было так мало и так много одновременно. В какой момент они оторвались друг от друга, а поцелуи Лёни перешли на шею Дениса – никто не помнил и не осознал. Зато ярко, чрезмерно ярко оба почувствовали, как после особо резкого – вышедшего на самом деле совершенно случайно! – движения внутри зубы сомкнулись прямо на самом видном месте. Сомов вздрогнул, резко выдыхая.

***

Какое-то время они пролежали неподвижно. Какое конкретно – не следили. На часы тоже не хотелось смотреть. Ну, что лишний раз себе мороку устраивать. Потом, превозмогая сильнейшее нежелание вообще двигаться, встали, по очереди (ну, на всякий случай...вместе идти в душ казалось, конечно, заманчивой идеей, но утром всё ещё надо было ехать на работу. Увы, её всё-таки не отменял никто. Хотя утром вставать, конечно, не захочется) дошли до ванны. В конечном счёте рухнули обратно на кровать без сил. Зато довольные. Лёня и вовсе чуть ли не буквально светился. Особенно, когда взгляд невольно цеплялся за краснеющий след на шее Дениса, который наверняка через несколько часов начнет синеть. И, насколько он мог судить, Сомова всё устраивало. — То есть вот оно как. И всё это время мы не это вот всё, только потому что ты был женат? — спросил он, глядя в потолок. — Что-то вроде. — Ага. Понятно, — Кундряков кивнул. — будем наверстывать упущенное. — С радостью, — просто согласился Денис. — только не в какие-нибудь часа четыре утра перед службой, я тебя умоляю. — Пф, в это время можно только упасть и помереть. Я ещё пока что не открыл секрета вечной энергии. Хотя хотелось бы...может, смешать кофе с энергетиком? — И что мне говорить Андрюхе, когда он спросит, какого черта тебя госпитализировали? Он же не поверит. — Мы вдвоем уйдем на больничный. А Андрей пусть сам идёт работать. Не всё же в начальника играть. — Лёнь... — Молчу-молчу! — ...спи уже.

***

— Ах-ре-неть, — по слогам произнесла Оля Теплухина, цепляясь за локоть одной из кадровичек. — ты видела? Видела? — Довольное, как сто китайцев в Эрмитаже, лицо Кундрякова? Сложно не увидеть. Ослепнуть можно от того, как улыбается. — Да! Такое ощущение, что они вот только вчера... — Сошлись? Есть такое. И у Сомова след на шее. А разве они не давно?.. — Так о том и речь! Я ж думала... — Я надеюсь, вы говорите о работе, — раздался сзади спокойный голос. Девушки подпрыгнули от неожиданности. — Олег Иванович! — расплылась в неловкой улыбке Оля. — Да, конечно о работе. О... — ...о тех, кто недавно к нам пытался прийти работать. Следователями. Кадровый вопрос всегда важен, необходимо как можно больше высококвалифицированных сотрудников, — поддержала её коллега. — Ага, конечно. Идите давайте уже, хватит языком молоть. Маркин равнодушно взглянул на подчинённых, а после перевел взгляд на оперов. Личная жизнь у них значит, ага. В голове уже рождалась сотня выверенных подколов, которые будут сказаны с самым непроницаемым на свете лицом. Поржать в открытую – не маркинский метод. — С ума сойти, — вдруг пробормотал он. — а они разве не были до этого?.. спали вроде всегда вместе, когда я на вызов их дёргал. Ну, ничего. Зато от Кундрякова теперь будет двойная польза: вместо лампочек поработает в отделе. Расходы снизим... И эти ошалелые взгляды преследовали весь день и ещё два сверху. По какой-то причине не удивился только Михайлов. Наверное, не заметил, занятый, как всегда, размышлениями о себе или о Паше. Ну или...знал, что так будет. Словно это естественно, когда Денис долго выжидает, затем демонстрирует всё действиями без слов и в конце концов шокирует своим объяснением так, что даже злиться не получается.