Наставник

Покои Софии-Терезы Вин утром были залиты холодным, ровным светом, что проникал сквозь высокие окна, но не грел. Воздух пах кофе, дорогим воском и едва уловимым ароматом померанца — не для удовольствия, а для ясности ума. Стол ломился. Серебро, фарфор, хрусталь. Маленькие корзиночки с круассанами, пухлыми и золотистыми, исходили паром. Рядом, в тяжёлых соусниках, янтарём переливался мёд, масло лежало идеальными, холодными розетками. Ветчина, нарезанная листами папиросной бумаги, розовела на мраморной доске. Свежие булочки, сыр, фрукты, засахаренные фиалки в крошечной вазочке — Вена завтракала с той же тщательной, педантичной эстетикой, с какой вела переговоры. Второй набор приборов, напротив хозяйского, был чуть скромнее, но так же безупречен. Чёткий сигнал: это не торжественный приём. Это — занятие, где есть учитель и ученик. Александр вошёл, проведённый тем же безликим слугой. "..." Серебряные крышки, фрукты в хрустале, этот запах... Он опустил взгляд и сел на указанное место, стараясь не греметь стулом. Он ощущал странное ощущение дежавю. Это.. Четвертый раз, когда меня будут учить есть? Первый — самостоятельно держать ложку, второй — отличать приборы для мяса, салата и десерта, третий — не есть с чужими, чеивёртый.. что это будет? Юноша был заинтригован. Когда он подошёл, Вена мягко улыбнулась ему. "Кофе? Или, быть может, ваш московский «дядька» приучил вас к квасу с утра?" Вопрос был произнесён ровно, но в нём висела провокация. Она показалась Саше странно безвкусной — простой намёк на покровительство Москвы? Нет, вряд ли. Не может быть так легко. Её личное недовольство покровительством Москвы? Это.. Надо знать. "Кофе, благодарю вас. Михаил Юрьевич считает, что привычки должны служить цели, а не господину." Я верен Москве. Нет же... Я же должен был быть верен Императрице..? Губы чуть сжались. Опять ошибся.. Сложно. Пока Петербург садился, а София-Тереза про себя закатывала глаза, понимая, что намек на его совместное утро с Москвой — слуги оставили одежду в пустой спальне с утра — даже не был понят, слуга уже шагнул вперёд, наполняя чашку чёрной, густой жидкостью. Саша поднёс её к губам, сделал маленький глоток, лишь для вежливости касаясь жидкости губами. Горечь ударила в нёбо, но лицо осталось невозмутимым. Он поставил чашку на блюдце — ровно в центр, идеально. "..." Вена молча наблюдала. Её собственные пальцы лежали на столе, не прикасаясь к прибору. Она ждала. Саша взял нож. Взял вилку. Отрезал от круассана аккуратный ломтик. Намазал на него масло — тончайшим слоем, будто рассчитывал экономность драгоценного ресурса. Поднёс ко рту. "..Благодарю за предоставленный камзол, господа Вена. Россия с большим интересом.. примеряет европейскую моду." Вилка и нож опустились на тарелку с тихим, точным звоном. Пальцы тотчас покинули приборы, устроившись на краю стола — свободные, готовые к жесту, к парированию, к отвлекающему манёвру. Сам намёк на камзол должен был отвести взгляд с его вилки на его одежду. Кусочек круассана лежал на тарелке, нетронутый, но искусно замаскированный под начатую трапезу. Вена смотрела на эту тарелку. Смотрела долго. Потом медленно, очень медленно, перевела взгляд на лицо Саши. В её глазах не было насмешки. Было нечто иное — холодное, оценивающее. "Ваш Наставник учил вас обедать с врагами." Она не спросила. Она ставила диагноз. Юноша замер. Его пальцы, секунду назад такие расслабленные, чуть заметно напряглись. "..Он учил меня, что за столом решаются дела. Еда — отвлечение." "..Еда — отвлечение." София повторила, пробуя слово на вкус, как испорченную устрицу. "Вы не едите. Вы не пьёте. Вы режете, маскируете, жестикулируете, переводите взгляд. Всё, чему он вас научил — это как выжить среди волков, которые готовы отравить ваш кубок или всадить нож в вашу руку под видом рукопожатия." Она сделала паузу. Её голос оставался ровным, но в нём проступила сталь. "Скажите, Санкт-Петербург... вы с кем сейчас завтракаете? С послом Османской империи? С крымским мурзой, который вчера резал глотки вашим купцам?" Петербург молчал. Его лицо побледнело, но взгляд не опустил. "...Нет." "С кем?" "..С вами." "Со мной. С женщиной, которая пригласила вас за свой стол, чтобы накормить и научить. Которая вчера потратила час на разбор ваших дипломатических ошибок, хотя могла просто ждать, пока вы обессилите в переговорной. И вы... демонстрируете мне своё искусство." Она взяла свою вилку. Медленно, с изящной, подчёркнутой церемонностью, отломила кусочек круассана, обмакнула в мёд, положила в рот. Прожевала. Проглотила. "Здесь... если вы решили быть союзником — вы едите. Вы пьёте. Вы позволяете себе быть сытым за моим столом, потому что это — знак доверия. А доверие в Европе начинается с малого. С того, что вы не проверяете вино на мышьяк, пока собеседник смотрит. С того, что вы оставляете нож в своей тарелке, а не держите его под рукой. С того, что вы... позволяете себе быть уязвимым ровно настолько, чтобы другой почувствовал себя в безопасности рядом с вами." "..." Александр посмотрел на свою тарелку. На идеально отрезанный, нетронутый кусочек круассана. На масло, уже начавшее таять и впитываться в мякиш. "Я... не подумал." Он не мог подумать об этом. Осторожность была врощена в его кости. "..В том-то и дело. Вы не думаете — вы исполняете. Ваш «дядька» выдрессировал вас блестяще. Для войны. Для Польши, прости Боже, и Литвы. Для дворцов, где каждый лакей может оказаться убийцей. Но вы сейчас не там." Она отодвинула свою тарелку, подаваясь вперёд. Её голос стал тише, но от этого — только острее. "Вы в Вене. Мы не травим союзников за завтраком. Это — дурной тон. И, что важнее, это — бессмысленная жестокость. Если я решу, что вы мне опасны, я не стану подсыпать яд в ваше варенье. Я добьюсь, чтобы ваши субсидии урезали на рейхстаге. Я переманю вашего лучшего инженера. Я напишу в Париж письмо, которое через полгода вернётся к вашему двору и ляжет на стол императрицы с пометкой «конфиденциально». Вот как мы убиваем друг друга в Европе. Медленно. Красиво. С соблюдением всех приличий." Она откинулась в кресле, взгляд её был тяжёлым, но не злым. "А за завтраком мы — едим. И разговариваем. И иногда даже... получаем удовольствие. Попробуйте. Круассан превосходный, кондитер учился в Париже." Саша медленно, будто совершая насилие над собой, взял вилку. Отрезал новый кусок — уже не для маскировки, а для еды. Положил в рот. Прожевал. Проглотил. Вкус был... вкусом. Масло, слоёное тесто, лёгкая сладость. Он почти забыл, что еда может быть просто едой, а не полем боя, с кем-то ещё, кроме.. Михаила Юрьевича. Нет. Плохая мысль. Опасная. Это не доверие, а лишь его имитация. Сердце должно быть закрыто. Она учит потому, что хочет использовать, нельзя быть искренним... "..Хорошо." Сказала Вена, и в её голосе впервые проступило нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. Она не знала о мыслях в голове юной Столицы напротив. "Это был ваш первый урок на сегодня. Не трапеза с врагами. Завтрак с союзником. Запомните разницу." Она взяла свою чашку, отпила кофе, и её взгляд снова стал острым, как скальпель. "Теперь представим. За этим столом — не я. Здесь сидит, скажем... граф Кауниц. Молодой, честолюбивый, считающий, что весь мир вращается вокруг его блеска. Он только что сделал вам комплимент по поводу... перстня на вашей руке. Ваши действия?» Саша опустил взгляд на свою руку, всё ещё сжимавшую вилку. На перстень с тёмным камнем, родовой, петербургский. Урок начался. Но теперь он знал: здесь можно не только парировать. Здесь можно — есть. И это меняло всё. Вена оставила свою чашку в сторону. "Отлично. Теперь представим. За этим столом — не я. Здесь сидит, скажем... граф Кауниц. Молодой, честолюбивый, считающий, что весь мир вращается вокруг его блеска. Он только что сделал вам комплимент по поводу... перстня на вашей руке. Ваши действия?" Она смотрела на него, её взгляд был острым, как скальпель. Это был не вопрос. Это был экзамен. Саша замер на секунду — знакомая техника, незнакомый человек. Вчерашние инструкции всплыли в голове хаосом. Вес паузы. Сила намёка. Яд учтивости. "Я... снял бы перстень?" Сказал он, неуверенно. София-Тереза медленно закрыла глаза, словно от мигрени. "Нет. Вы бы посмотрели на перстень, как будто впервые его видите, потом — прямо в глаза Кауницу, и сказали бы: «Это — память. О человеке, который не терпел пустой блеск». И мгновенно перевели бы разговор на состояние дорог в Богемии." Юноша вдохнул, осознавая глубину провала. Он думал о жесте, а надо было думать о контроле над повесткой. "..Почему о дорогах?" "Потому что Кауниц курирует почты. И потому что ваш ответ — уже маленькая дуэль. Вы назвали его блеск пустым. Теперь нужно дать ему возможность «исправиться», проявив компетентность в деле. Это одновременно и вызов, и лесть. Он будет занят доказательством своей значимости, а не оценкой вашей." Она говорила методично, разбирая человеческую психологию, как часовой механизм. Саша, глядя на свои руки, вдруг произнёс. "А если бы здесь сидела... Мадрид? И спросила бы о том же." "..." Вена замолчала. На её лице впервые мелькнуло что-то, кроме холодной ясности — короткая, болезненная тень. "С Изабеллой... всё иначе. Её комплимент — это шип. Её вопрос о перстне — допрос о вашей душе. Вы бы... сняли перстень. И положили бы его на стол между вами. И спросили бы, не напоминает ли он ей образок Святой Терезы, чьё покровительство, как известно, особенно важно для... одиноких матерей." "..." Глаза юноши расширились. Это был уровень игры, на котором ходы рассчитывались не на минуты, а на десятилетия, с прицелом на самое больное — того, кто не сделал ему ничего плохого. "Это... жестоко." "Это — милосердие." Вена поправила его, чуть отводя взгляд — указатель на необходимость отсиоанённости в вопросе, которую Саша должен был усвоить. "Вы даёте ей понять, что знаете её рану. И что можете коснуться её. И потому — не будете. Это устанавливает границу. Жестокость была бы, если бы вы продолжили... Вы же — остановитесь. И до конца завтрака будете говорить о погоде в Андалузии. Она запомнит не погоду. Она запомнит перстень на столе и ваше молчание после." Женщина отпила кофе, и её пальцы были безукоризненно твёрдыми. "Вы учитесь не говорить, молодой человек. Вы учитесь — молчать правильными вещами. И ставить на стол — не то, что у вас есть, а то, что им больно увидеть. Всё остальное — детский лепет." "..." Александр был, в который раз, ошеломлён. Кофе остывал перед ним. Ему дали в руки не вилку и нож, а скальпель и пинцет. И первый урок анатомии врага. "Я... понял." Сказал он наконец, и в этот раз в его голосе не было ни неуверенности, ни азарта. Была концентрация хирурга перед операцией. "Вряд ли." Сухо парировала София-Тереза, отодвигая тарелку. "Но вы начали. Это уже что-то. На сегодня достаточно. Завтра мы разберём, как выйти из комнаты, если в дверях вас ждёт французский посол с новостью о болезни короля. А пока... ваши люди ждут. У вас, кажется, есть договор, который нужно читать между строк. Начните с преамбулы. Иногда самое важное пишут там, где его никто не ищет." Она встала, давая понять, что аудиенция окончена. Урок усвоен. Практика — зачтена. Саша вышел, неся в себе тяжесть нового знания, и глубины своего незначения. Последнюю фразу он не понял вообще, за исключением того, что речь шла о Москве.. но что, какой договор, что никто не ищет... Он шёл по чужому коридору, и каждое зеркало, каждый портрет на стене теперь виделись ему не украшениями, а инструментами, минами, шифрами, упрекабшими в том, что он не может их разгадать. *** Вена же, оставшись одна, подошла к окну. Её лицо в отражении стекла было усталым и бесстрастным. Быстро. Очень быстро. И голоден он не только по землям. Опасно. Но... интересно. Посмотрим, не сломается ли скальпель в его руках при первом же разрезе. *** Сразу после завтрака с Веной, Саша вернуося в покои к Михаилу, как и обещал — тот тоже уже вернулся со своей прогулки, на которой удобным взглядом и золотом волос заставлял венских маркизов вздрагивать и замолкать, Галя о природе загодочного гостя. Было немного весело. Петербург же, переполненный, сбитый с толку, с новым знанием, которое ещё не уложилось в голове, выглядел молодым и энергичным, каким ему и положено быть. Это Москве тоже нравилось. Михаил ждал, не спрашивая и не требуя отчёта. Он просто читал какие-то бумаги, не поднимая взгляда. Саша начал рассказывать — сначала сбивчиво, потом всё более структурированно: она сказала то, я ответил так, потом она указала на ошибку, потом я поправился, потом... Он пересказывал, казалось, не столько для Михаила, сколько для себя, нанизывая разрозненные фрагменты на стержень логики. И давая тот самый отчёт, который позволял Михаилу не терять суть рассуждений своего подопечного. За все те заграничные поездки, что они пережили вместе, Саша полностью усвоил то, насколько важно им друг друга понимать. Михаил слушал, не перебивая. И правда.. грубые, московские методы войны и дипломатии должны были уйти в прошлое — для ты на европейском поле. Здесь — не поймут. Всё верно. Пускай он учится. Петербург же, выговорившись, вдруг замер. Она.. заново учит его разговаривать. Заново учит его есть. Всё то, чему его учил Михаил, здесь — варварство, продемонстрировав это, он получил выговор, и... он прямо сейчас рассказывает об этом Михаилу. Внезапно, он почувствовал себя предателем. "..Михаил Юрьевич.. Я.. выдал уязвимость врагу..? И.. поставил вас в неудобное положение..." Высокий, чуть срывающийся голос заставил Московского поднять взгляд. Большие серые глаза смотрели на него испуганно, чуть растерянно... Значит, совесть у него есть. В кого, интересно. "...Она не враг, а наш проводник в этой новой игре. Пока. Иметь союзника, который знает твои слабые места — опасно. Иметь союзника, который знает твои старые слабые места, от которых ты уже отказываешься — полезно. Пусть думает, что мы всё ещё воюем ножами под столом. Мы-то знаем, что уже учимся пользоваться вилкой. А что до неудобного положения.. Неудобно, Сашка, спать на потолке — одеяло падает. Не дури. Ты должен учиться." И рассказывать мне, чему научился. Эта мысль не была озвучена, но Саша кивнул — своим мыслям. "Кстати, об учёбе... Мне очень интересно посмотреть на их студентов. Это будет полезно для нашей Академии наук." Он хотел ещё раз увидеть эту живую мысль. "... Если считаешь, что полезно, значит, так оно и есть." Михаил вернулся к своим бумагам. Саша вновь кивнул, и затем сел рядом, берчя в руки какой-то отчёт, и делая вид, что читает. Но на самом деле — просто греется в его молчании, переваривая утро. Готовясь к продолжению дня. Они не говорилии больше о «венских манерах», о «доверии», о «еде как знаке». Не говорили и об Академиях. Отчёта о фактах и намерениях было достаточно для обоих, и сейчас, в этой чужой комнате, можно было просто немного передохнуть. Потому что даже в чужой комнате, с полный человеком — это все равно дом. *** Она наблюдала за ним из окна своих покоев, прежде чем спуститься в сад. Александр Романов, Санкт-Петербург, Его Высочество, Столица — стоял на усыпанной гравием дорожке, и с отсутствующим видом рассматривал статую Цереры. Его спина была прямой, как устав требовал, но пальцы — тонкие, бледные — нервно теребили край камзола. Жест, который он сам в себе, верно, не замечал. Жест ребёнка, ждущего оценки. София-Тереза Вин опустила портьеру. Итак. Утро прошло. Мальчик держался — насколько вообще мог держаться тот, кого воспитывали как боевого пса при московском медведе. Его ответы становились чуть быстрее, взгляд — чуть увереннее. Он впитывал. Это пугало и… интриговало. Но главное было не в нём. Московский. Михаил Московский, воплощение бешенства и ужаса, человек, чьё имя в западных канцеляриях до сих пор произносили с понижением голоса — этот человек… молчал. Не вмешивался. Не вставлял свои тяжёлые, как таран, слова в её уроки. Не закатывал глаза, когда она поправляла его питомца. Не замышлял. По крайней мере, она не видела следов замысла. А она умела их видеть. Что ты делаешь, старая московская тень? Сидишь в углу, точишь перья, смотришь в окно… Ждёшь? Или правда отпустил поводок? Вена не верила в бескорыстие. Но она верила в расчёт. И расчёт Москвы, судя по всему, был таков: дать птенцу учиться. У неё. У врага. У той, кто сама точила когти этому птенцу для своих целей. Умно. Грязно. Но — умно. Она почти восхитилась. Почти. Шёпот придворных долетал до неё, как неизбежный утренний туман с Дуная. «…видели, выходили из одной спальни…» «…говорят, он без своего московского дядьки и уснуть не может…» «…дитя, сущее дитя. Как они собираются с таким союз заключать?» Граф фон Шёнборн, старый интриган, намекнул вчера за ужином. "Госпожа, быть может, стоит подчеркнуть в преамбуле договора… особую опеку, в которой нуждается юный Романов? Для его же блага, разумеется." Она смерила его взглядом, которым обычно смотрела на засиженные мухами фрукты. "Вы предлагаете мне, граф, записать в международный договор, что наш союзник — несостоятельное дитя? И что мы, стало быть, должны относиться к нему соответственно?" "Я лишь думаю о выгоде, госпожа…" "Вы думаете о том, как унизить Столицу союзного государства за то, что он спит в одной комнате со своей старой Столицей. И называете это выгодой. Ступайте." И он уполз, а она осталась сидеть с остывшим кофе и чувством глубочайшей, выжженной усталости. Стыд и позор. Мы, Вена, веками учили Европу этикету, искусству намёка, тонкой игре. А наши придворные видят только одно — два мужчины в одной спальне. И их воображение не идёт дальше пошлого анекдота. Она думала о том, как можно было бы использовать эту ситуацию. Надавить на Москву через его привязанность. Намекнуть, что опека над «несамостоятельным» Петербургом требует особых условий. Сделать их слабость — своим козырем. Она могла бы. Знала, как. У неё были инструменты. Но она не хотела. Потому что это — правда. Не та правда, которой торгуют в переговорных. Та, которую видят, когда смывают грим. Он действительно ребёнок, которого оставили на попечение старого, уставшего зверя. И этот зверь, вместо того, чтобы сожрать его — греет. А мальчик, вместо того чтобы бояться — тянется. И если я использую это против них, какой ценой мы заплатим за этот договор? Она отогнала мысль. Сентиментальность — роскошь, которую Вена не могла себе позволить пятьсот лет. Но решение приняла: слухи надо глушить. И для этого мальчик должен перестать выглядеть как дитя, цепляющееся за няньку. Значит, будем учить. И начнём с того, чтобы вытащить его из-под этого крыла. Хотя бы на час в день. *** Сад был выдержан в строгом, геометрическом стиле — стриженые самшиты, прямые аллеи, ни одной лишней ветки. София-Тереза не любила английскую дикость. Хаос должен быть управляемым. Александр ждал её у фонтана. При её приближении он выпрямился, изобразил безупречный поклон — и тут же, не выдержав, скосил глаза на клумбу с какими-то диковинными голландскими тюльпанами. "Вам нравятся цветы, Ваше Высочество?" Он вздрогнул, пойманный. "Я… да. То есть, нет. То есть — я просто смотрел, как они расположены. По спирали Фибоначчи. Это… прекрасно." Она чуть приподняла бровь. Мальчик говорил о математике, глядя на тюльпаны — символ правяшей династии Османов. Боже, да он же безнадёжен. Они пошли по аллее. Несколько минут — молчание, заполненное только шорохом гравия под ногами. Она давала ему время. Он — собирался с духом. "Госпожа Вена." "..Слушаю." "Я… вчера вечером я думал о ваших словах. О том, что я не умею… молчать правильными вещами." Она не ответила. Ждала. "И я подумал: если я буду просто слушать вас и запоминать — я никогда не научусь. Мне нужно… оказаться внутри. Где говорят на этом языке. Где он — не урок, а воздух." Он остановился. Остановилась и она. "Я прошу вашего разрешения. Вашей помощи. Я хочу поступить в вашу Академию." Она смотрела на него. Его серые глаза горели тем же ровным, холодным огнём, с каким он вчера перечислял статьи договора. Но сейчас в них было нечто иное. Не расчёт. Не стратегия. Жажда. Щенок. Нашёл кость и вцепился зубами. И не отдаст, даже если сломают челюсть. "...В Академию. Вы, Столица Империи, хотите затеряться среди студентов, которые на десяток лет младше вашего города по." "Инкогнито. Я уже придумал легенду. Барон фон Берг, из лифляндских дворян. Увлекается гидравликой и баллистикой." Господи, он даже легенду придумал. И фамилию — Камень. Как остроумно. И увлечения. "И с какой же целью барону фон Бергу месяц прозябать в нашей Академии?" Саша запнулся. Официальная версия — потренироваться в манерах, изучить протокол, вжиться в среду — застряла в горле. Он посмотрел на неё. Прямо. Честно. И сказал правду. "..Потому что у меня в Петербурге — Академия. Пустая. Я набрал профессоров, я плачу им жалованье, я построил здание… но там тихо. Как в склепе. Они сидят по кабинетам и пишут трактаты, которые никто не читает. А здесь… мы недавно были в трактире на окраине. Там студенты спорили о Ньютоне. Кричали, бросались хлебом, чуть не подрались… из-за интегральных расчётов. Я никогда такого не видел». Он говорил, и его голос — ровный, аналитический — вдруг дал трещину. "Я хочу понять, как это делается. Как сделать так, чтобы у меня — тоже… спорили. Чтобы наука была не службой, а… жизнью. Пожалуйста." Пожалуйста. Маленькая манипуляция. Детская. Но он ведь и был ребенком веё глазах? И мог это использовать. Он лишь надеялся, что она не оскорбится. Она смотрела на него. На этого странного мальчика, который мечтал не о завоеваниях, не о титулах, а о спорах в трактире. Который построил Академию и не знал, как её оживить. Который смотрел на тюльпаны и видел числа. Маленький. Наивный. Невыносимый. И такой голодный, что это почти физически больно видеть. Она молчала долго. Так долго, что он начал бледнеть, решив, что сейчас последует отказ. Его пальцы снова потянулись к краю камзола. "...Барон фон Берг. Ваша легенда никуда не годится. Лифляндские дворяне не говорят по-немецки с петербургским акцентом и не цитируют Ньютона в первом разговоре." Он моргнул. "Но… это можно исправить." "Это можно испортить. Поэтому исправлять буду я. Ваша легенда: вы — побочный сын саксонского курфюрста от морганатического брака. Воспитывались вдали от двора, отсюда пробелы в этикете. Приехали в Вену искать покровительства. Денег мало, амбиций много. Я скажу ректору, что вы — дальний родственник моей камеристки. Этого достаточно, чтобы вас не выгнали, и недостаточно, чтобы к вам приглядывались." Она говорила, а он смотрел на неё с таким выражением, будто она только что сотворила чудо. "Вы… вы правда это сделаете?" Сделаю. И буду жалеть каждый день, потому что ты непременно вляпаешься в какой-нибудь скандал, и мне придётся тебя вытаскивать. "Я сделаю это, потому что наш союз требует, чтобы вы перестали быть посмешищем при моём дворе. Академия даст вам манеры, привычку, и — даст мне месяц, чтобы ваш московский медведь не дышал мне в спину на переговорах." Она сказала это холодно, отстранённо. Но добавила, уже тише. "И ещё потому, что пустые здания — это преступление против будущего. Даже если они стоят в вашем болотистом Петербурге." Саша улыбнулся. Не той дежурной, дипломатической улыбкой, которой он прикрывался вчера. Другой — живой, удивлённой, почти детской. "Спасибо." Не за что. Ты ещё не знаешь, сколько проблем мне это создаст. Вена отвернулась, давая знак, что прогулка окончена. "Завтра утром я пришлю к вам своего секретаря. Он проводит вас в Академию и представит ректору. Постарайтесь не опозорить меня в первый же час." "Я постараюсь." "Постарайтесь лучше." Она пошла по аллее обратно к дворцу, и гравий скрипел под её ногами ровно, размеренно, как метроном. Что я творю? Он — шпион. Он приехал сюда выведывать наши секреты, набирать наши умы, пересаживать их в свою северную теплицу. Я должна следить за ним, а я — даю ему пропуск. Но он смотрел на эти тюльпаны… и видел числа. Он не шпион. Он — коллекционер. Ему не нужны наши тайны. Ему нужен наш способ. И если я не дам ему этот способ — он всё равно его найдёт. Но сломает по дороге себя, свою страну и половину моих дипломатических усилий. Так пусть учится. У меня. Под моим присмотром. А там — посмотрим. У дверей её ждал камергер с докладом. Она кивнула, принимая бумаги, и вошла в прохладный полумрак дворца. За её спиной, в саду, у фонтана с Церерой, барон фон Берг — он же Санкт-Петербург, он же мальчик с глазами, полными голода и надежды — всё ещё стоял и смотрел на тюльпаны, высаженные по спирали Фибоначчи. ... Прекрасно.