За закатом всегда идет рассвет

Кибертрон. Каон. Королевские покои.       Воздух в огромных, мрачных покоях короля Каона был густым и тяжелым, словно пропитанным запахом остывшего металла, статики и страха. В центре комнаты, на массивном королевском ложе, лежал Орион. Его обычно аккуратная и безупречная синяя и красная краска была покрыта царапинами, а тело сковывала судорога от очередной адской потуги. Тихий, сдавленный стон вырвался из его голосового процессора.       Мегатрон стоял у массивного аркообразного окна, спиной к происходящему. Он наблюдал, как на залитых рубиновым светом двух лун башнях Каона зажигаются сигнальные огни. Его поза была расслабленной, почти скучающей. Правая рука с большими, мощными пальцами и острыми когтями лениво перебирала данные на маленьком голографическом планшете — доклады о добыче в шахтах Шанксикса. Рождение наследника было важным государственным событием, но не настолько, чтобы отменять дела королевства.       — Еще раз, Орион! Тужься! — раздался резкий, но на удивление спокойный голос Рэтчета.       Личный врач и единственный друг Ориона, которого тому разрешили привезти из Иакона, метался у ложа. Его руки, идеально натренированные для тончайших медицинских манипуляций, теперь были испачканы гидравлической жидкостью и энергоном. Его лицо выражало предельную концентрацию и… тревогу, невероятно сильную тревогу.       — Я… не могу… — прошипел Орион, его голубые оптики помутнели от боли. — Слишком… больно…       — Я знаю, дорогой. Я знаю. Но ты должен. Спарклинг почти здесь, — голос Рэтчета смягчился, когда он обратился к принцу-консорту, но тут же снова стал жестким и командным. — Сейчас!       Орион впился пальцами в край ложа, металл под ними прогнулся с тихим скрипом. Он закинул голову назад и издал звук, который нельзя было назвать ни криком, ни воем. Это был вопль разрываемого изнутри механизма, смесь шипящего пара, скрежета шестеренок и чистейшего, животного отчаяния. Его спина выгнулась дугой от невыносимого напряжения. Оптики зажмурились, а на лице выступило еще больше капель охлаждающей жидкости.       Мегатрон медленно обернулся. Его красные оптики холодно скользнули по фигуре супруга. На его лице не было ни сострадания, ни волнения. Лишь легкое, почти незаметное раздражение от шума.       — Это продолжается слишком долго, лекарь, — голос Мегатрона громыхал, как обвал сотни камней в глубинах шахты. — Ускорь процесс.       — Я не могу «ускорить» процесс, ваше величество, — сквозь стиснутые зубы ответил Рэтчет, даже не оборачиваясь. — Спарклинг застрял. Дистоция плечиков. Если я буду действовать грубо, то я поврежу и его, и Ориона.       Слово «поврежу» заставило Ориона снова отчаянно застонать. Он повернул голову, его взгляд, полный мольбы и боли, нашел Мегатрона.       — Мега… трон… прошу…              Король Каона сделал несколько шагов к ложу, его огромная тень накрыла Ориона целиком. Он смотрел сверху вниз, без тени эмоций, ни тепла, ни сострадания к своему супругу.       — Ты что, ждешь от меня слов утешения, супруг? — его голос был ядовитым и тихим. — Твоя функция — произвести на свет наследника. Сосредоточься на своей функции. И прекрати этот неприличный шум. Крик не ускорит роды.       Его слова ударили больнее, чем любая схватка. Оптики Ориона затуманились от слез и смазочной жидкости. Он беспомощно закрыл их, снова погружаясь в пучину собственной агонии.       — Вот так. Глубокий вентиляционный цикл. Не слушай никого, — прошептал Рэтчет, наклоняясь к его аудиорецептору. Его руки снова работали. — Я вижу его. Еще немного. Орион, мне нужно помочь ему выйти, будет больно, но не долго.       Орион лишь слабо кивнул, уже не в силах говорить.       Рэтчет сменил угол, его пальцы нашли плечико внутри раскаленного от боли тела. Орион снова закричал. На этот раз крик был пронзительным, чистым, леденящим, словно спирт на коже. Он эхом разнесся по каменным стенам, и даже бесстрастный Саундвейв, стоявший на посту у двери, слегка повернул голову.       Мегатрон наблюдал. Он видел, как мышцы стального живота Ориона судорожно сжались, как Рэтчет, приложив нечеловеческое усилие, повернул плечико спарклинга. Раздался влажный, металлический скрежет, за которым последовал резкий, облегченный вздох Рэтчета и влажный хлопок.       И тут же — тихий, чистый, ни с чем не сравнимый звук.       Плач.       Тонкий, жалобный и полный жизни.       Рэтчет поднял крошечное, покрытое энергоном и смазкой тельце. Спарклинг был серебристым, с темно-серыми акцентами, и на его маленькой грудной пластине уже слабо пульсировала крошечная, но яростно яркая голубая искра.       — Сын, — выдохнул Рэтчет, переводя взгляд с младенца на Ориона, а потом, с неохотой, на Мегатрона. — У вас сын, ваше величество.       Орион устало рухнул на подушки, его системы охлаждения работали на пределе, издавая шипящий звук. Слезы текли по его вискам, смешиваясь с охлаждающими жидкостями. Он был разбит, опустошен, но его взгляд жадно искал ребенка.       Мегатрон медленно приблизился. Он не смотрел на Ориона. Его весь интерес был сосредоточен на спарклинге, которого Рэтчет уже очищал. Красные оптики короля пристально изучали каждую черту, каждую деталь.       — Здоров? — спросил он коротко.       — Полностью функционален. Сильная искра. Он просто… был слишком крупным для своего носителя, — в голосе Рэтчета прозвучал скрытый укор.       Мегатрон проигнорировал это. Он требовательно протянул руки. Рэтчет, после мгновения колебаний, бережно передал ему к этому времени укутанного в теплое одеяло младенца.       Король Каона держал своего первенца с неожиданной, но чисто технической аккуратностью. Он рассматривал его, как рассматривал бы новый тип оружия — оценивая потенциал, мощь, будущую пользу.       Спарклинг смолк, утихнув в мощных, надежных руках, будто понимая что-то.       Орион, превозмогая дикую слабость и боль, приподнялся на локте. Его искра замера в ожидании. Он ждал, что хоть сейчас, в этот миг, в глазах его мужа мелькнет что-то человеческое, что-то отцовское. Но как же этой надежде было суждено разбиться о скалы реальности.       Мегатрон поднял взгляд от сына к супругу. Его лицо оставалось непроницаемой маской.       — Хорошо, — произнес он ледяным тоном. — Ты выполнил свою обязанность. Теперь отдыхай. Тебе понадобятся силы для следующего.       Он развернулся и с сыном на руках направился к выходу, чтобы представить наследника совету, оставив Ориона одного с разбитым сердцем, физической болью и молчаливым утешением друга.              Рэтчет быстро убрал все грязные ткани и помог Ориону привести себя в порядок, после чего перенес его в личные покои. Покои, которые больше были похожи на тюрьму или гробницу.       Воздух в личных покоях Ориона был стерильно-холодным и неподвижным, как в склепе. Он сидел на краю массивного ложа, вцепившись пальцами в край сиденья до побеления металла суставов. Его взгляд был устремлен в пустоту, на глухую, украшенную гравюрами стену, но видел он не ее. Его аудиорецепторы были напряжены до предела, вылавливая из гула огромного дворца один-единственный звук — тихий, прерывистый плач новорожденного спарклинга.       Но его сын его самого не слышал. Уже третьи солнечные циклы.       Дверь с тихим шипением отодвинулась, и внутрь вошел Рэтчет. Его лицо, обычно выражавшее лишь сухую практичность, сейчас было искажено глубокой тревогой и беспомощной яростью. В его руках он нес небольшую чашу с теплым, обогащенным питательными веществами энергоном — пищей, которая была сейчас не нужна его пациенту.       — Орион, тебе нужно подкрепиться, — голос Рэтчета прозвучал нарочито твердо, но в нем слышалась тревога. — Твои энергетические уровни на критической отметке. Ты не восстанавливаешься.       Орион даже не пошевелился. Казалось, он не услышал.       — Он плачет, — тихо, почти беззвучно, прошелестел его голосовой процессор. — Слышишь? Снова. Его кормление было полчаса назад. Он должен быть сыт. Он не должен так плакать.       Рэтчет сжал кулаки, поставив чашу на стол с грохотом, чуть не пролив энергон.       — Это не твоя вина. Это их вина. Эти кибер-няньки, выдрессированные Саундвейвом… они кормят его по расписанию, а не по требованию. Холодные бессердечные, бездушные машины!       Орион наконец медленно повернул к нему голову. Его оптики были помутневшими от нескрываемых слез смазочной жидкости, которые текли по его щекам, оставляя блестящие дорожки на прекрасном, но бледном лице.       — Они не принесли его даже на первое кормление, Рэтч. Я… я должен был… это важно для связи. Я чувствую, как мой инстинкт кричит внутри, требуя его к себе. А они… они даже не принесли его показать.       Его голос сорвался на надтреснутый, полный отчаяния шепот. Он сжался, обхватив себя руками, как будто пытаясь заглушить физическую боль в районе искровой камеры — глухую, ноющую боль разлуки и одиночества.       Рэтчет резко шагнул вперед и опустился перед ним на колени, что было неслыханной фамильярностью для слуги, но он очень давно перестал быть просто слугой.       — Я ходил к ним. Я требовал. Я угрожал. Приводил доводы. Но они… они показали мне приказ. Личная печать Мегатрона. «Во избежание чрезмерного эмоционального влияния на наследника, доступ принца-консорта ограничить до момента, пока спарклинг не окрепнет». Это чушь! Полная, абсолютная чушь! Это просто жестокость и насилие!       Он положил свою руку поверх сжатых, дрожащих пальцев Ориона.       — Я пытался, Орион. Клянусь Праймусом, я пытался. Но мой статус твоего личного врача здесь ничего не значит. Я бессилен против прямого приказа короля.       — Я знаю, — выдохнул Орион, и его плечи сгорбились под гнетом безысходности. — Он… он просто отнял у меня единственное, ради чего все это было. Единственную причину терпеть его… прикосновения. Он оставил мне только боль и пустоту.       Рэтчет замолчал. Он знал, что слов утешения здесь не существует. Он не мог вернуть ему сына. Вместо этого он сделал то, что делал всегда — перешел в практический режим.       — Слушай меня. Ты должен оставаться сильным. Физически. Если ты ослабеешь, они найдут причину еще дальше отстранить тебя, сославшись на твое «нестабильное состояние». Ты должен есть. Должен отдыхать. Должен восстанавливать силы. Это твое оружие сейчас. Твоя выносливость. Рано или поздно Мегатрону наскучит эта игра, или ему понадобится предъявить наследника публике. И тогда ты должен быть готов. Ты должен быть сильным, чтобы забрать его обратно. Чтобы быть для него тем, кто нужен ему, а не просто инкубатором.       Он поднял чашу и настойчиво протянул ее Ориону.       — Пей. Ради него. Потому что, если ты сломаешься, у него не останется никого в этих стенах.       Медленно, словно двигаясь сквозь плотную смолу, Орион поднял дрожащую руку и принял чашу. Его взгляд встретился с взглядом Рэтчета, и в нем на мгновение мелькнула не детская покорность, а холодная, обжигающая решимость. Он кивнул и сделал медленный первый глоток. Это был не еда. Это был акт сопротивления. Единственный, на который он был пока способен.

***

Королевство Иакон. Замок правящей семьи. Тронный зал.       Тронный зал Иакона был полон мягкого света и свежевого воздуха. Здесь, в отличие от мрачного величия Каона, всё говорило о древности, знаниях и разуме. На резном кристаллическом троне восседал Зетта , Верховный правитель Иакона, а чуть пониже, справа от него, на менее помпезном, но не менее значимом месте — его наследник, Сентиэль .       К ним приблизился посол и, низко склонившись, подал на расшитом официальной символикой дисплее изящный, но сделанный из темного, тяжелого металла, характерного для Каона, контейнер для сообщений.       — Срочное донесение из Каонского дворца, ваше величество, — гордо объявил посол. — Личная корреспонденция правящего дома.       Зетта ленивым жестом взял дисплей, ввел шифр и пробежался по тексту глазами. На его лице, обычно выражавшем лишь скуку и превосходство, не дрогнул ни один мускул.       — Ну что ж, — он отложил дисплей, и его голос прозвучал ровно и бесстрастно. — Орион выполнил свою первостепенную обязанность. Король Мегатрон сообщает о благополучном рождении наследника. Престол Каона обеспечен продолжением. Политический союз окончательно скреплен. Это… весьма удовлетворительно.       Он выдохнул, и в этом выдохе было не облегчение за сына, а снятие с себя еще одной потенциальной проблемы. Нелюбимый младший отпрыск, наконец, оправдал свое существование и принес дивиденды.       Сентиэль, сохраняя маску идеального, невозмутимого наследника, взял дисплей из рук отца. Его собственный процессор уже анализировал не только слова, но и тон, и подтекст. Сообщение было составлено безупречно с точки зрения дипломатического этикета, но в каждой фразе сквозила ледяная, безличная формальность. «Принц-консорт Орион произвел на свет наследника». Не «родил», не «подарил жизнь», а «произвел на свет», словно речь шла о выпуске детали на конвейере. Не было ни слова о состоянии Ориона, ни о его чувствах, ни даже стандартных любезностей. Только сухой отчет о свершившемся факте и заверения в «прочности союза».       «С ним что-то не так», — молнией пронеслось в процессоре Сентиэля. « — Орион бы никогда не позволил отправить такое письмо. Он бы вложил в него частичку себя, даже если бы это было строго запрещено. Хотя бы в подтексте.»       Он вспомнил последний тайный отчет от Рэтчета, полученный два цикла назад. Медик сообщал о тревожном эмоциональном состоянии Ориона, о его покорности, граничащей с отрешенностью, о его бессоннице. Нового отчета не было. Нарушение графика. Рэтчет никогда не нарушал график, если только что-то не было серьезно не так.       Сентиэль отложил дисплей с тем же безразличным видом, что и его отец.       — Радуюсь за брата, — произнес он ровным и бесстрастным голосом. — Рождение спарклинга — великое событие для обоих наших королевств. Оно, несомненно, укрепит наши народы в духе единства.       Он сделал паузу, тщательно подбирая слова.       — Отец, учитывая историческую важность этого события, я полагаю, было бы верным и стратегически мудрым шагом продемонстрировать Каону всю глубину нашего уважения и участия. Позвольте мне возглавить делегацию Иакона для личного поздравления короля Мегатрона и… ознакомления с состоянием здоровья наследника. Наш личный визит станет мощным политическим жестом, который затмит любые послания. Он покажет, что Иакон не только формальный союзник, но и кровно заинтересованная в процветании Каона сторона.       Зетта смерил сына оценивающим взглядом. Он не любил лишние движения и непредусмотренные планы.       — Это излишне. Протокол не требует личного визита. Достаточно официального поздравления и даров.       — Протокол не требует, но политическая целесообразность советует, — мягко, но настойчиво парировал Сентиэль. — Рождение наследника у такого могущественного и… импульсивного монарха, как Мегатрон — повод укрепить личные связи. Мы можем оценить обстановку изнутри, убедиться в крепости младенца, что крайне важно для будущих договоров. Это взгляд в будущее, отец. Жертва малым временем ради больших будущих дивидендов.       Внутри него всё сжималось от тревоги. Ему нужно было увидеть Ориона. Увидеть его своими глазами, прочитать правду в его оптиках, поговорить с Рэтчетом без этих проклятых шифровок и страха перехвата. Он должен был убедиться, что его младший брат, тихий, умный, слишком ранимый для этого жестокого мира Орион, жив и… с ним всё в порядке. Истинный мотив он спрячет глубже любой брони. Для всех это будет лишь холодный, расчетливый ход дальновидного наследника престола.       Зетта бросил еще один оценивающий взгляд на старшего сына и тяжело вздохнул. Он не любил признавать свою неправоту. Один взмах рукой служил ответом на предложение Сентиэля.

***

      Корабль Иакона, изящный и стремительный, с золотистой отделкой, приземлился на главной платформе Каона как белая цапля среди стаи черных грифов. Из него вышел Сентиэль в сопровождении небольшой, но внушительной свиты. Он был облачен в парадные доспехи Иакона, сияющие холодным голубоватым блеском. Его поза была безупречно прямой, лицо — маской вежливой, отстраненной учтивости.       Мегатрон встретил его у входа во дворец, не выходя за порог — демонстрируя гостеприимство, но не уважение. Он был в своей обычной темно-серой броне, его красные оптики оценивающе скользнули по фигуре Сентиэля.       — Наследник Иакона. Каон приветствует тебя, — его голос был низким и вибрирующим, полным скрытой силы, но при этом обладал оттенком формальности.       — Король Мегатрон, — Сентиэль совершил безупречный, по канонам дипломатии, легкий поклон. — Иакон разделяет вашу радость по поводу столь знаменательного события. Мой отец, Верховный правитель Зетта, шлет свои поздравления и дары, укрепляющие узы между нашими королевствами.       — Твои слова высоко ценятся, — сухо ответил Мегатрон, поворачиваясь и жестом приглашая пройти внутрь. Их диалог был ритуалом, отточенным и лишенным всякого смысла, кроме демонстрации силы и соблюдения протокола.       Они прошли по мрачным залам, обмениваясь ничего не значащими фразами о прочности союза, будущем Кибертрона и важности преемственности власти. Сентиэль говорил гладко и уверенно, его слова были остры как бритва и так же холодны. Он никогда не упоминал Ориона напрямую, только «принца-консорта» и «рождение наследника» как свершившийся политический факт. Он никогда не выдаст этому тирану истинную причину своего визита.       Сентиэль знал, что это всего лишь брак до договоренности, ради союза и обоюдной поддержке. Тут нет места любви, нет места сказке. Но ведь уважение может быть? Кто знает… Беспокойство за младшего брата росло с каждым шагом по этим темным и грубым коридорам. Сентиэль представлял как Орион, абсолютно лишенный интереса к военному делу, тяжело шел в этих стенах совершенно один. Искра Сентиэля сжималась от каждой такой мысли. Не то чтобы наследный принц Иакона всегда проявлял такую заботу, положение никогда не позволяло, но сейчас… Сентиэль никогда не желал зла младшему брату, никогда не желал ему такой судьбы. Ведь его младший брат такой… такой спокойный, рассудительный, очень умный и внимательный к деталям, легко может завести беседу с незнакомцем, но при этом совершенно ничего не может сказать отцу в ответ. Наверняка король Каона полностью подавил Ориона и тот даже ему ответить не мог. Мегатрон с самого восхождения на трон славился своей тиранией и жестокостью.       Мегатрон привел его в просторную, но пустынную комнату, больше похожую на арсенал, чем на детскую. В центре стояла самая простая колыбель строгого каонского дизайна. Рядом, недвижимые как статуи, стояли две няньки-механики с пустыми, не моргающими оптиками. В них не было ни тепла, ни даже намека на каплю эмоций.       — Наследник, — Мегатрон указал рукой на колыбель, как полководец на карту сражения.       Его голос был гордым, будто это была только его заслуга, его личный подвиг и трофей.       Сентиэль приблизился. Внутри, на жестком ложе, лежал спарклинг. Он был крупным для своего возраста, с темным металлом и уже проступающими серебристыми акцентами. Его маленькая искра ровно и сильно пульсировала за грудной пластиной. Но на лице не было ни умиротворения, ни сна. Его оптики были широко открыты, он молча смотрел в потолок, лишь изредка вздрагивая. Он выглядел… одиноким. Лишенным чего-то жизненно важного. Спарклинг был… в состоянии шока…       В груди Сентиэля что-то сжалось. Это был не просто «наследник», политический актив. Это был его племянник. Плоть и кровь его брата. Кровь и его самого. И в этой ледяной, бездушной атмосфере ему стало по-настоящему страшно за Ориона. Каково было его чувствительному, умному брату в этих стенах, если даже его новорожденный сын содержался как образец оружия на складе?       — Внушительная искра, — произнес Сентиэль, его голос не дрогнул ни на йоту. — Он обещает стать сильным лидером. Иакон с нетерпением ждет дня, когда сможет приветствовать его как будущего короля.       Мегатрон издал нечто похожее на удовлетворенное урчание. Лесть, особенно касающаяся его наследника, была ему приятна. Его эго было приятно поглажено.       — Эти слова приятны, наследный принц.       После официальной части, под предлогом того, что он должен передать Ориону личные дары от семьи, Сентиэль настоял на встрече с братом. Мегатрон, с явной неохотой, позволил это, выделив для сопровождения одного из своих стражников. Сентиэль тут же заподозрил слежку и недоверие. Это не очень хорошо, но весьма ожидаемо.       Покои Ориона были такими же мрачными, как и все остальное в Каоне, но здесь чувствовалась неуловимая печать тоски. Воздух был спертым. Свет приглушен.       Сентиэль вошел и замер на пороге.       Орион сидел у окна, спиной к двери. Его плечи были неестественно ссутулены, а некогда яркая синяя и красная краска казалась тусклой, почти серой и безжизненной. Он не обернулся на звук открывающейся двери.       Рэтчет стоял на коленях перед ним, и занятие его повергло Сентиэля в шок. Врач, с лицом, искаженным яростью и болью, пытался накормить Ориона. Он держал в руке чашу с энергоном, а другой рукой мягко, но настойчиво прикасался к подбородку Ориона, пытаясь заставить его открыть рот и принять пищу.       — Орион, ты должен. Пожалуйста. Еще хоть глоток, — голос Рэтчета был срывающимся от отчаяния шепотом.       — Оставь, Рэтч… Не хочу… Зачем? — тихий, безжизненный голос Ориона прозвучал громче любого крика.       Сентиэль забыл о стражнике, о дипломатии, о своей маске. Он сделал резкий шаг вперед.       — Во имя Праймуса… Что здесь происходит?       Орион вздрогнул и медленно обернулся. Его оптики были пустыми, потухшими. Увидев брата, в них мелькнуло лишь слабое удивление, но не радость.       Рэтчет резко встал, его лицо исказила гримаса стыда и гнева за своего друга.       — Лорд Сентиэль… мы не ждали…       — Я задал вопрос, лекарь! — голос Сентиэля прогремел, наконец, сорвавшись с привычной сдержанности. Он смотрел на брата. — Орион? Что с тобой? Почему ты… почему ты выглядишь так?       Орион опустил взгляд.       — Все в порядке, Сентиэль. Я просто… устал.       — Он не просто устал! — выкрикнул Рэтчет, больше не в силах молчать. Он бросил взгляд на стражника у двери, но его ярость была сильнее страха. — Он в глубокой депрессии! Его системы отказываются принимать топливо! Он угасает на глазах!       После слов Рэтчета Сентиэль замер на мгновение, его процессор обрабатывал информацию, переводя ее из сухих фактов в шкалу личной ярости. Затем он медленно, почти механически, повернулся к стражнику у двери.       — Закрой дверь. И не беспокоить до моего выхода, — его голос не повысился, но в нем прозвучала такая стальная непреклонность, что даже каонский стражник, не моргнув, подчинился и вышел, плотно затворив за собой массивную дверь.       Теперь они были одни. В этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Ориона.       Сентиэль подошел к брату, схватил его за подбородок и заставил поднять взгляд. Впервые за всю жизнь он смотрел на него не как на младшего брата-соперника, а как на страдающее существо.       — Почему? Говори мне. Сейчас же.       Молчание было ему ответом.       — Он даже не видел его, — прошипел Рэтчет, и его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. — Он родил ему наследника ценой невероятной боли. А потом… потом у него его отняли. Мегатрон запретил ему приближаться к ребенку. Он даже не держал его на руках. Его не пускают в детскую. Его лишили всего. Даже права кормить его.       Сентиэль отпустил Ориона и отступил на шаг, как будто его ударили. Его разум, всегда просчитывавший все на десять шагов вперед, отказался верить. Это было за гранью любого политического расчета, любой жестокости, которую он мог себе представить. Это было чистое, немыслимое зло.       — Что? — это было единственное, что он смог выжать из себя. Его взгляд перешел с Ориона на Рэтчета. — Он… не видел собственного сына?       В его голосе была не просто ярость. Было нечто большее: шок, потрясение и та самая, тщательно скрываемая годами, братская любовь, которая сейчас прорвалась наружу вместе с ужасом.       Орион, увидев эту неподдельную, неожиданную реакцию — не презрение, не равнодушие, а настоящую боль за него — словно очнулся. Его искра почувствовала источник тепла и тут же потянулась к нему. Его собственная боль, которую он закупорил внутри, нашла наконец выход. По его щекам медленно потекли слезы.       — Сен… Сентиэль… — его голос сорвался на детский, надломленный шепот. — Я слышу, как он плачет по ночам… и не могу прийти… Он там совсем один… К нему никто не приходит…       Сентиэль смотрел на плачущего брата, на его истощенное тело, на врача, который пытался его накормить как беспомощного спарклинга. И его мир, состоявший из политических интриг и холодной рассудочности, дал трещину. Впервые он понял, на какую пытку обрек своего брата, позволив этому браку состояться.       Он не обнял Ориона. Он был не способен на такую открытость даже сейчас. Но его рука сжалась в кулак так, что треснули суставы. Он обернулся к Рэтчету, и его голос стал тихим, низким и смертельно опасным.       — Расскажи мне всё. Всё, что происходило здесь с момента родов. Не упусти ни одной детали.       И пока Рэтчет, запинаясь и срываясь на крик, выкладывал всю правду о жестокости Мегатрона, о боли Ориона, о бессилии врача, Сентиэль стоял недвижимо. Он слушал. И в его холодных, расчетливых оптиках зажегся новый огонь. Это был уже не визит вежливости. Это стало личной войной.       Сентиэль молча подошел к столу, где стояла чаша с энергоном, и посмотрел на сверкающую жидкость. Это была их кровь и сила. А его брат отказывался от нее из-за боли. Это било по искре наследного принца острее любого меча.       Сцена была настолько неестественной, что воздух в покоях казался застывшим, каждая пылинка будто в шоке наблюдала. Сентиэль, наследник Иакона, воплощение холодного расчета и безупречного аристократизма, стоял с простой чашей энергона в руке. Его взгляд, обычно аналитический и отстраненный, теперь был прикован к брату, который больше походил на изломанную куклу, чем на принца.       Сентиэль подошел к креслу, где сидел Орион. Его движения были резкими, не свойственными ему. Он не сел рядом. Он опустился на одно колено, чтобы быть на одном уровне с братом. Это был жест, полный такого потрясения и такой неестественной для Сентиэля смиренности, что Рэтчет затаил дыхание.       — Открой рот, — приказал Сентиэль, но в его тоне не было прежней холодности. Была лишь непреложная воля.       Орион беспомощно взглянул на него, потом на чашу, и снова опустил взгляд.               — Не надо… Я не могу…       — Ты будешь есть, — Сентиэль не стал спорить. Его пальцы, обычно сжимавшие лишь рукоятку оружия или дипломатические документы, с непривычной осторожностью поднесли край чаши к губам брата. — Потому что если ты умрешь здесь от голода, он победит. И твой сын останется навсегда с ним. Один.       Эти слова, произнесенные тихо и четко, достигли цели. Орион вздрогнул. Медленно, словно каждое движение причиняло боль, он приоткрыл рот. Сентиэль наклонил чашу. Он делал это неумело, энергон немного пролился на подбородок Ориона, но Сентиэль, не отрывая взгляда, большим пальцем, грубым от постоянного контакта с оружием, смахнул каплю.       Он кормил его молча, давая Ориону время на глоток. В его оптиках бушевала буря. Он видел, как глотает его брат. Видел, как напрягается его горло. Видел абсолютную покорность, в которой не было ни капли жизни. Он не узнавал собственного младшего брата.       — Сколько? — тихо спросил Сентиэль, обращаясь уже к Рэтчету, но не отводя взгляда от Ориона. — Сколько это длится? Не только после родов. Всё. С самого начала.       Рэтчет, облегченный тем, что наконец-то может говорить, и что его слушает кто-то, облеченный властью, выдохнул.       — Свадьба была… ритуалом унижения. Его привезли сюда, как вещь. Мегатрон никогда не скрывал, что видит в нем лишь инструмент. Он… — Рэтчет сглотнул, — он никогда не приходил к нему по доброй воле. Только тогда, когда того требовал долг для зачатия наследника. И каждый раз это было… жестоко. Орион никогда не жаловался. Он просто… закрывался.       Сентиэль снова поднес чашу к губам брата, его рука была твердой.       — И после? Он проявлял хоть какую-то заботу во время беременности?       — Нет, — голос Рэтчета дрогнул. — Никакой. Ни единого вопроса о его состоянии. Только приказ являться на официальные мероприятия, чтобы демонстрировать «процветание союза». Орион старался. Читал, пытался разобраться в политике Каона, надеясь… я не знаю, на что он надеялся. Найти хоть какую-то точку соприкосновения. Он говорил, что мысли Мегатрона о государстве гениальны, хоть и циничны…       Сентиэль слушал, и внутри него что-то ломалось. Он всегда считал Ориона слабым. Слабым за его тихий нрав, за его любовь к книгам, а не к мечу. Он презирал его за неспособность постоять за себя перед отцом. И теперь он понимал, что его брат проявил куда больше силы, выживая в этом аду, чем он, Сентиэль, проявлял когда-либо на тренировочных площадках. Орион не сломался. Он смирился. А это гораздо страшнее.       — Почему ты ничего не сообщил в первых отчетах? — спросил Сентиэль, и в его голосе впервые прозвучал не упрек, а боль.       — Потому что я не понимал всего масштаба! — воскликнул Рэтчет. — Унижения, холодность — да! Но это… отнять ребенка… Это за гранью! И после родов Орион запретил мне слагать подробные отчеты. Сказал, что это бессмысленно и только разозлит отца. Он сказал… — Рэтчет замолчал, глядя на своего друга с бесконечной жалостью, — он сказал, что его судьба уже предрешена, и не стоит из-за него будить гнев Каона.       Сентиэль опустел чашу. Он поставил ее на стол с глухим стуком. Его рука снова сжалась в кулак. Он смотрел на Ориона, который сидел, закрыв оптики, словно ожидая удара.       — И ты… — голос Сентиэля стал очень тихим, почти шепотом, обращаясь к брату. — Ты все это время… просто терпел? Даже не пытался бороться? Даже за своего собственного сына?       Вопрос повис в воздухе. Орион медленно открыл оптики. В них не было ни надежды, ни огня. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и боль.       — Как, Сентиэль? — его голос был беззвучным шелестом. — Как я могу бороться с королем? С тем, кто имеет право на мою жизнь и смерть? Ты же сам всегда говорил, что я должен знать свое место. Что долг перед королевством важнее личных чувств. Вот я его и выполняю. До конца.       Эти слова, произнесенные без упрека, с абсолютной, убийственной искренностью, стали для Сентиэля ударом под дых. Это он был тем, кто годами вбивал это в голову младшему брату. Это он считал подобные жертвы необходимыми. И теперь он видел конечный продукт своей философии — сломленного, умирающего от горя человека. Внутри Сентиэля все перевернулось. Холодный расчет сменился обжигающим стыдом. Политические амбиции — яростным, животным желанием защитить. Любовь, которую он десятилетиями прятал так глубоко, что почти забыл о ее существовании, прорвалась наружу волной бессильной ярости.       Он не нашел слов. Ни оправданий, ни утешений. Вместо этого он сделал нечто совершенно немыслимое. Он положил свою руку — сильную, тяжелую руку воина — на сжатые, дрожащие пальцы Ориона. Его жест был неуклюжим, лишенным всякой грации, но в нем была такая неожиданная, неподдельная твердость, что Орион вздрогнул и поднял на него взгляд.       — Твое место, — тихо, но с железной уверенностью произнес Сентиэль, — не здесь. И не в том, чтобы быть инструментом. Твое место — рядом с твоим сыном. И я… — он замолчал, подбирая слова, которые никогда не говорил, — я допущу ошибку, позволив этому произойти. Но я не допущу, чтобы она стала твоей могилой.       Он встал, его лицо снова стало маской, но теперь это была маска не холодного аристократа, а решительного полководца, увидевшего поле предстоящей битвы.       — Рэтчет, — его голос снова обрел командирские нотки, но теперь они звучали иначе. — Ты будешь кормить его каждые два часа. Любой ценой. Ты понял меня?       — Да, лорд Сентиэль, — Рэтчет выпрямился, в его голосе впервые за долгое время прозвучала надежда.       Сентиэль в последний раз взглянул на брата. В его взгляде было что-то новое, чего Орион никогда раньше не видел. Не презрение. Не снисхождение. А нечто, отдаленно напоминающее… уважение. И обещание. А еще вину.       Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел, оставив их в тишине. Но теперь это была тишина, наполненная не безысходностью, а тревожным ожиданием. Сентиэль шел по грубым коридорам Каона, и каждый его шаг отмерял такт новой, тайной войны. Войны не королевств, а брата за брата.