Продержаться ещё чуть-чуть

      Спальня Хэнка тонула в полумраке. Окно было приоткрыто, и в спальню тянуло прохладным для лета воздухом. Сквозняк скользил по коже, от него пробегали мурашки, хотя обычно в это время хотелось открывать всё настежь и спасаться от жары. С улицы доносился редкий шум машин и далёкий гул города.       Хэнк сидел на краю кровати в шортах и старой толстовке. Он сутулился, плечи опустились, дыхание тяжёлое. Он медленно провёл рукой по деревянной шероховатой поверхности тумбочки рядом с собой, со следами времени. Эта тумбочка стояла здесь с самого его заезда, давно стала частью квартиры, такой же привычной, как скрип половиц или запах пыли.       На ней фотография: Коул в яркой футболке, с воздушным змеем в руках, смеющийся и ещё живой. Под ней холодная надпись: 2024–2035. Хэнк задержал на снимке взгляд, снова тяжело вздыхая.       Последние месяцы были чертовски ужасными, казалось, всё только начинало налаживаться, правительство наконец признало права андроидов, лагеря по сжиганию исчезли, и город будто выдохнул, но вскоре стало ясно, что всё не так просто.       В их департамент всё чаще поступали дела об убитых андроидах, и это было уже не похоже на старые истории, где андроида могли толкнуть на улице или избить из-за злости. Теперь нападали группами, толпы людей, озверевшие, срывались на них и полиция оказывалась бессильна. Казалось, ненависть только выросла после того, как андроидов признали равными.       И Хэнк думал: «Люди эгоисты и мы снова всё просрали. Они ведут себя как скот, вместо того чтобы учиться или меняться, они будут рвать чужое на куски. Может, андроиды и правда лучше. Может, они куда больше заслуживают этот мир, чем мы.»       Каждое новое дело в участке давило, и чем дальше, тем тяжелее. Не было ни одного отчёта, в котором люди вели себя достойно: жестокость, тупость, бессмысленное насилие.       Дело №ххх: Группа людей избила андроида на улице до полусмерти только потому, что тот попытался встать в очередь за билетами.       Дело №ххх: Идиот с красным льдом: он сожрал пакет надеясь почувствовать силу, и через минуту рухнул с остановкой сердца.       Недавно они с Коннором выезжали в дом на окраине. Там, в сыром подвале, лежала куча обезглавленных тел андроидов, без одежды и безымянные, голые куски пластика, которых кто-то мучил, ломал, потом бросил, и запах… тяжёлый. Хэнк стоял тогда рядом и думал: «Либо я стал мягкотелым старым идиотом, либо мир сошёл с ума.» Тогда ему хотелось протянуть руку и закрыть глаза Коннору, чтобы тот не видел, как терзают его братьев.       Хэнк стал возвращаться к старым привычкам в виде алкоголя. Сначала вечером «для сна», потом днём «чтобы выдержать», иногда утром, «чтобы дотянуть до вечера». Каждый раз он убеждал себя, что это последний раз, и каждый раз понимал, что врет, а потом срывался на Коннора. На его вечные вопросы, на его настырное спокойствие.       «Да пошёл ты к чёрту со своим анализом, Коннор», орал он пару недель назад, и до сих пор стыд жёг изнутри. Коннор не обиделся, просто сказал: «Я всё равно останусь рядом», и от этого становилось только хуже.       Мысли путались, цеплялись друг за друга, и только когда он моргнул, зрение вернулось в комнату. Перед глазами снова была темная спальня, с прохладным ветерком. Он скользнул пальцами по краю тумбочки, будто возвращая себя в реальность.       Он выдвинул ящик. Внутри всё тот же хлам: старые фотографии с работы, мятые бумаги, мелкие детали, которые давно потеряли смысл. Между ними завалился пузырёк таблеток. Пожелтевшая этикетка, надпись почти стёрлась. Хэнк взял его в руку. Пластик скрипнул. Таблетки загремели внутри. Звук прозвучал будто слишком громко для тишины комнаты.       Он смотрел на белые таблетки сквозь мутный пластик.       — Если сейчас, то станет тише? — шептала мысль, — Да что ты за сопляк, если полезешь в это снова? — отвечал сам себе.       Внутри было смятение, словно два Хэнка сидели рядом и спорили, кто из них прав, один — усталый, готовый на всё ради тишины, другой — злой, упёртый, не желающий признавать поражение даже перед самим собой.       Тишина комнаты казалась плотной и вязкой, вней отчётливо звучал стук собственного сердца гулкий, неровный, будто от марафонского бега, каждое биение отдавалось эхом, заполняя собой пространство, и от этого хотелось кричать, лишь бы заглушить ритм.       Он перевернул банку в ладони, это были всего лишь старые препараты от тревоги, прописанные когда-то давно, ещё после смерти Коула. Таблетки пересыпались, глухо ударяясь друг о друга. Хэнк держал пузырек таблеток в руках не как лекарство: «Ну что, старый дурак? Сможешь удержаться? Или опять спрячешься в этом дерьме?»       В груди стоял гул, знакомый, тянущий вниз, и казалось, что эти маленькие белые кругляши словно излучают ответ, можно заглушить всё шум, вину, усталость. Но Хэнк не открывал банку, он держал её намеренно, как будто хотел разобраться, откуда этот шум, что в нём такого, что не даёт дышать.       Он поднял взгляд на фотографию. Коул улыбался, лето, солнце, счастье, которое застыло навсегда. Ему было бы одиннадцать завтра, завтра день его рождения, вместо торта и свечей — чужая могила.       Хэнк сжал банку так сильно, что пластик бы треснул, таблетки звякнули внутри, но он не открывал её, не убирал. Просто сидел, стиснув зубы, губы дрожали. Банка в руках становилась не соблазном, а мерилом того, сможет ли он выдержать борьбу внутри себя.       В это время в гостиной что-то шевельнулось, Коннор спал, точнее он уходил в свой сад, то самое место, где раньше встречал Аманду, после революции её там больше не было, и сад стал его личным убежищем. Коннор проснулся от звука удара пилюльницы о дерево. Он открыл глаза, диод на виске мигнул красным, затем сменился на оранжевый и застыл, перед внутренним взглядом вспыхнули строки: > Хэнку не требуется лечение от простуды — симптомов не обнаружено. > Хэнку не требуется обезболивающее — жалоб на головную боль не зафиксировано. > Хэнку не требуется снотворное — цикл сна в пределах нормы. > Вывод: медицинская необходимость отсутствует. Это смутило.       Коннор поднялся с кресла, движение было быстрым, отточенным, половицы едва заметно скрипнули под его шагами. В гостиной Сумо спал глубоко и спокойно, вытянувшись на ковре; дыхание ровное, частота сердцебиений низкая.       Дверь в спальню приоткрылась.       — Хэнк? — голос прозвучал тихо.       — Иди спать, — буркнул Хэнк, не поднимая головы.       — Я услышал звук, — ровно сказал Коннор. — Ты открыл баночку.       Хэнк сжал кулак вокруг пузырька.       — Я не открыл её.       — Но хотел, — поправил Коннор. Его диод мигнул оранжевым. — Я подумал, что ты собираешься сорваться.       Повисла пауза. Комната будто сжалась.       Хэнк наконец поднял взгляд. Глаза усталые, красные. Он хрипло выдохнул, — Я устал… устал от гнили внутри людей.       Свободной рукой он ударил пальцами себя в грудь, будто показывал, что это разъедает его изнутри.        — Каждое новое дело доказывает, какие мы ужасны. Андроиды пришли к нам с намерением жить, а люди продолжают рвать их на куски. Да, я знаю, что есть хорошие. Полно хороших. Но сейчас… сейчас всё это тонет в дерьме.       Он выдохнул в сторону, плечи опустились.       Коннор слушал молча, сокращая расстояние. Его диод мигал с синего на оранжевый и обратно. Визор фиксировал: пульс выше нормы, эмоциональное состояние критическое. Но он не прерывал.       Хэнк посмотрел на банку в руке, затем резко бросил её в мусорное ведро у кровати. Пластик звякнул о металлическое дно.        — Я даже не пил сегодня, — глухо сказал он. — И эта дрянь мне не нужна, я буду сильнее этого.       Он провёл ладонью по лицу, сбросил остаток злости. Голос стал спокойнее, смиреннее, — Знаешь… я помню того идиота. Врача, который был под кайфом и потому не смог вовремя оперировать моего сына. Это сидит во мне, и, чёрт побери, в такие дни возвращается снова. Но это не значит, что я слабак. Не значит, что я собираюсь сдаться.       Он опустил голову, ладони дрожали, но голос прозвучал твёрже, чем раньше, — Будет лучше. Я знаю, что будет. Просто сегодня я чертовски устал верить в это. Коннор отметил, что процент эмоционального срыва начал падать, а пульс медленно снижался. Он сделал шаг ближе.       Хэнк вдруг тяжело втянул воздух. Звук сорвался, ломкий, предательский, как будто его грудь сама не выдержала, а слёзы прорвались сами, и он больше не пытался их сдерживать.       Коннор протянул руки осторожно, но Хэнк схватил его резко, обнял крепко, как человек, который наконец позволил себе рухнуть. Вцепился, уткнулся в плечо. — Мой сынок, — прошептал он. Голос сломался. — Мой… Коннор только крепче прижал его к себе, накрыл ладонью затылок.