Сигарета на двоих...

      Шелест страниц идеально дополнял ночную тишину. Хотя, по идее, она не должна содержать в себе никаких звуков и именно по этой причине обычно приносила уют и умиротворение. Но нет. Не в моём случае. Хруст снега под чьими-то ботинками. Негромкие разговоры, которые, пока достигали окон моей комнаты, превращались в неразборчивый бубнёж. Какой-то скрежет и шорохи, постоянно раздававшиеся в здании Оксфорда. Всё это создавало неповторимую атмосферу, описать которую у меня бы не получилось. «Словарного запаса не хватит», — подумала я, в очередной раз отвлёкшись от перевода. Книга, к общему сожалению, отказывалась сдаваться без боя. То, что в начале вызывало во мне трепет, теперь раздражало до зубного скрежета, — «почему в жизни не может быть всё просто? Кому вообще сдались эти вечные испытания и трудности?»       Вздохнув, я отложила ручку и откинулась на стуле, прикрыв утомлённые от длительной работы глаза. Справедливости ради, бунтовали не только они: и спина, и плечи, и руки, и даже задница, в которой я была уверена до последнего, отзывались тянущими ощущениями бес-пре-рыв-но. «Наверное, всё же стоит сходить завтра на тренировку. Иначе через пару недель я срастусь с этим стулом. Анна бы обрадовалась — такое удивительное научное явление!»       Со стороны той части комнаты, где находилась моя кровать, послышался невнятный шум, напомнивший мне о том, что со створками окон уже давно стоило бы что-то сделать. Они открывались от любого, даже маломальского порыва ветра, что, в целом, не сильно мешало во время перевода, но дико раздражало ночью и утром. Просыпаться с охапкой снега на подушке и одеяле — сомнительное удовольствие.       Поднявшись из-за стола, я быстрым шагом направилась к спальной части, совершенно не горя энтузиазмом вновь залезать в заледенелую постель. Но стоило мне повернуть за угол, как я увидела истинных виновников резкого понижения температуры во всём помещении. — Извини, — не глядя в мою сторону, произнёс Ян, стряхивая небольшой сугроб, который сам, очевидно, и притащил снаружи на подоконник, — рассчитывал, что это будет не так... — По-зимнему? — я скрестила руки на груди и упёрлась плечом в стену, наблюдая за самым невозмутимым вороном, какого только видела в своей жизни. Птица сидела на плече мужчины, склонив голову на бок, и с поистине человеческой придирчивостью рассматривала меня. На движения своего друга и хозяина она не обращала ровно никакого внимания. — Планировалось неожиданно, мило и романтично, но..., — он обернулся ко мне и пожал плечами, — твоя крепость оказалась более непреступной, чем мне бы хотелось. — Ты бы мог зайти иначе, — я кивнула в сторону двери, но не вложила в слова ни капли недовольства. Меня не раздражало то, каким образом он попал сюда. Не было ни желания отчитать его за то, что теперь пол перед окнами белел от насыпавшего снега. Меньше чем через минуту он станет водой, в которую я наверняка наступлю посреди ночи ещё до того, как эта мелкая лужица высохнет. — И попасться генералу? — чёрные брови Яна приподнялись, а с губ сорвался тихий смешок, — какую-то жестокую участь ты мне предлагаешь.       Он ещё раз отряхнул подоконник, а затем уселся на него, немного сгорбившись. Крылатый спутник, окинув взглядом комнату, слетел с плеча мужчины и устроился поудобнее на не закрывающейся дверце шкафа. Вцепился тоненькими лапками в облезшую деревяшку и тут же потерял ко мне и своему спутнику всякий интерес: интерьер помещения привлекал ворона куда сильнее. — Зачем пришёл? — я отстранилась от стены и сделала несколько шагов к неожиданному гостю, замерев в паре метров от него. «Говорю так, словно хочу прогнать», — неприятная мысль тут же кольнула сознание, — «хотя он единственный, с кем мне удаётся почувствовать подобие комфорта... Не давит, как генерал, ожидающий перевода книги. Не следит, как Донован. Не считает "избранной", как Каин. Не пытается увидеть кучу хорошего и доброго, как Грег. И не косится с подозрением, как Анна» — А почему нет? — Ян достал из кармана пальто пачку сигарет и зажигалку. Его движения странным образом совмещали себе резкость и плавность: вроде бы он делал всё быстро, особо не задумываясь, но при этом и по-своему изящно, — Лэйн?       Я одёрнула себя, осознав, что слишком долго смотрю на тонкие мужские пальцы, обмотанные бинтами. «Чёрт... Заметил?» — Ну..., — отвечать после того, как меня поймали за столь пристальным изучением, было несколько неловко. Не стыдно, но какой-то дискомфорт всё же присутствовал, — уже поздно, а вы и так почти весь день отстреливались от отродий.       Я повела плечом и уставилась куда-то в угол. Объяснять посторонним, почему с языка слетел тот, а не иной ответ, всегда казалось чем-то ужасно неудобным и глупым. "Зачем пришёл?" — я спросила это не для того, чтобы выгнать отсюда Яна, а потому что и в самом деле не понимала причину его вторжения. Именно вторжения, ведь никак иначе назвать это не получалось. — Не самое сложное, что приходилось делать, — мужчина пожал плечами и закурил, выпуская над головой сизый дымок, — но если тебе хочется, могу уйти. Просто подумал, что ты заскучала, сидя в четырёх стенах за этой книгой. Довольно одиноко проводить так много времени без компании. «Он попытался сделать приятное, а я его будто прогоняю», — и снова колкая мысль попыталась пробудить во мне осколки совести. Не очень удачно, но... что-то внутри отозвалось, стянувшись в области солнечного сплетения. — Нет, я не то..., — ненавидела подбирать слова. Сложно. Почему общаться с людьми так сложно? Будто бы в мире и без того мало трудностей, испытаний и прочего, что не даёт жить спокойно! — Брось, — Ян усмехнулся, а затем похлопал ладонью по подоконнику, — запрыгивай. Всё равно ж ты не вернёшься за перевод.       Я кивнула и устроилась рядом с ним. Сгорбившись и уперевшись локтями в колени. Взгляд лихорадочно скользил по облезшему паркету: местам на деревяшках уже не было ни лака, ни краски, где-то виднелись небольшие сколы и почти везде — крупные зазоры, в которые набилась пыль, грязь и мелкие частички чего-то. В паре шагов моя кровать — незаправленная, смятая, будто бы на ней не спали, а скакали всем отрядом.       Справа послышался шорох. Мужчина откинулся назад, уперевшись затылком в холодное стекло и выпустив очередную струйку дыма. Тот, закручиваясь в воздухе колечками, расплывался и постепенно рассеивался, становясь невидимым глазу, зато запах табака продолжал наполнять комнату. Он не был резким и неприятным, а, может, я попросту привыкла — от Яна всегда им пахло. Аромат смешивался с его собственным, въедался в ткань одежды, как пот и спирт, которым тот обрабатывал раны и порезы, и вместе они создавали какой-то свой, уникальный шлейф. — Ты всегда был таким? — спросила я, нарушив тишину. Не знаю, почему мне так резко захотелось узнать о его прошлом, но... Просто захотелось. — Таким? — он приподнял бровь, — в смысле, в бинтах, со шрамами и избегающий людей?       С последним парень попал в самую точку. Почти все члены отряда так или иначе подвергались социализации. Дмитрий, как его глава, руководил нами, потому и должен был взаимодействовать с каждым подчинённым. Анна на правах врача тоже общалась и поддерживала нейтральные или тёплые отношения с большинством. Ноа, Лестер, Грег — да, в принципе, любой, в кого не ткни, так или иначе был частью этого своеобразного общества. В него не особо вписывалась я и... Ян. Он сторонился остальных не потому что чувствовал отсутствие связи с ними, как это было в моём случае, а просто от того, что считал их посторонними. Исключением был генерал, но там, как я успела понять, свои проблемы присутствовали. — Отстранённым. Просто ты будто со всеми и ни с кем одновременно, — ответила я, — вроде и общаешься, но держишься особняком. Только ко мне приходишь, что тоже... Странно. — Странно, — повторил он и усмехнулся, — я их не знаю. — Меня тоже. — Как и ты меня, — мужчина повернул ко мне голову, и уголок его рта, как оказалось, всё это время был приподнят в ухмылке, — ты с ними, потому что переводишь книгу. И потому что выживать в одиночку сложнее, чем в группе. Понимаешь, что не обладаешь ни силой, ни нужными умениями или знаниями, чтобы постоять за себя. Поэтому остаёшься там.       Вывод был логичным и...неприятным. Да, он был прав — я с отрядом, по сути, исключительно ради выгоды. Самой естественной и ожидаемой в этом разрушенном мире. Без них мне не выжить. Впрочем, и им без меня не перевести Книгу Апокалипсиса, что несколько уравнивает нашу сделку. Мне от неё, конечно, больше пользы, но от подобных рассуждений легче не становилось. — А ты? — я взглянула на него. Спокойный, умиротворённый, но с едва заметным внутренним огоньком, который и порождал ухмылки, шутки, неоднозначные намёки и этот хитрый блеск в глазах. — Не знаю, — он пожал плечами, — потому что лучше с кем-то, чем одному? Или потому что я, как и вы, не хочу умирать. Хотя бы напрасно. А может просто нашёл, из-за кого остаться здесь?       Мы смотрели друг на друга. Не отрываясь и, кажется, почти не моргая. В этой тишине не было дискомфорта, попытки влезть другому в душу и расковырять её в стремлении добраться до правды. Молчание являлось лишь продолжением разговора. Без лишних слов, но они тут, если честно, и не были нужны. Я понимала, что хочет сказать Ян, пускай и боялась себе в этом признаться. А он, кажется, с лёгкостью читал мои мысли, от того и не настаивал на скором ответе. — Ты не куришь? — спросил мужчина ровно в тот момент, когда затянувшаяся пауза грозила стать неловкой. Могла бы превратиться в таковую, но только не для нас. Говорить с ним было так же приятно, как и просто наслаждаться приглушёнными отзвуками падающего снега, скрипящего здания и дышащего на ладан города. — Нет, — коротко ответила я, ненароком скользнув взглядом к тлеющей сигарете, которую Ян зажал между указательным и средним пальцами, — а что? — И не пробовала? — он проигнорировал мой вопрос, будто бы и не услышав его. — Нет… Однокурсники когда-то предлагали, — воспоминания обрывками вторгались в разум, оставляя за собой горькое послевкусие — словно помимо них, вырвавшихся из-под погребённых останков прошлого, было что-то ещё. Такое, что я сама упрямо игнорировала, — но мне не понравилось. Так и не поняла, чем их это завлекает. Запах неприятный, так ещё и чувство такое, будто бы помоев пожевала, — непроизвольно моё лицо повторило гримасу омерзения — видимо, именно так оно и исказилось в тот самый раз, когда мне впервые довелось затянуться "палочкой здоровья", — не понимала никогда, зачем люди курят. Это ж… Противно. — Курят не из-за вкуса, — губы Яна изогнулись как-то по-особенному. В этой улыбке или даже ухмылке не было насмешки, издёвки или желания подколоть. Скорее в ней крылось нечто снисходительное — не ко мне, но к нему самому, — как с алкоголем. Он сам никому не нравится. Его любят за то действие, которое он оказывает. Сигареты…, — мужчина чуть опустил голову, чтобы посмотреть на оранжево-красный кончик свёртка, — меня успокаивает сам процесс. Не никотин или, скорее, что-то ещё, что там содержится, а, своего рода, ритуал. Поджечь, поднести к губам, затянуться, выдохнуть. Сами движения, их сочетания приносят мне покой. Мне не нравится вкус и не нравится запах, который остаётся на моей одежде… «А мне наоборот», — мысль проскочила в сознании против моей воли, но я не стала её отгонять, — «мне нравится, как от тебя пахнет. Особенно от ворота пальто»       Наверное, идея прижаться и понюхать его прямо сейчас звучало дико и нелепо? Наверное. — Хотя я почти и не ощущаю ни того, ни другого, — мужчина вздохнул, как мне показалось, с толикой грусти. Как и на многих других, всё пережитое оставило на нём метки не только в виде шрамов. Под бинтами скрывались лишь физические повреждения, видимые глазу, тогда как душевные он навсегда запечатал где-то глубоко внутри, не желая показывать их хоть кому-нибудь. Возможно, даже самому себе. «За улыбкой прячется грусть. За шуткой — крик боли. За безразличностью — скорбь», — я рассматривала его профиль так, словно должна была запомнить всё, любую мелкую деталь: от тонких, металлических скоб до тёмно-красноватых следов под глазами — свидетельство вечного недосыпа и усталости, — «интересно, что с ним случилось? Что заставило его быть таким? Раньше же он наверняка вёл себя иначе» — Лэйн? — Ян выпустил сизое облачко в сторону и чуть склонился вперёд, от чего наши головы оказались почти на одном уровне, — ты сегодня задумчивее, чем обычно. С переводом не складывается или есть что-то ещё? «Беспокоится? За меня?», — ощущать чужое волнение до сих пор было странно. Я свыклась с тем, что члены отряда время от времени справляются о моём самочувствии — в основном, это делала Анна. Другие просто интересовались, как я, когда видели круги под глазами или то, как у меня слипались веки от очередной бессонной ночи. Но видеть в их интересе искренность, а не дежурную вежливость мне по-прежнему удавалось не всегда. — Хочу попробовать, — сказала я, кивнув на почти истлевшую сигарету.       Мужчина перевёл взгляд с меня на окурок, а затем обратно, в удивлении изогнув брови. — Тебе же не понравилось, — изумился он, туша бычок о подошву ботинка и складывая его в карман брюк, — давно лёгкие не выплёвывала от кашля?       Ян усмехнулся, но несмотря на всё сказанное, всё же достал пачку и выудил оттуда одну сигарету. — Может, в этот раз будет иначе? — я пожала плечами, сама до конца не понимая, зачем вообще предложила это. Точно знала, что буду морщиться так же, как и при первой в жизни затяжке, но почему-то не могла отказать себе в желании разделить хоть какой-то момент с сидящим рядом человеком. Отчаянно хотелось иметь что-то общее с тем, кто так на меня похож. — Может, — он покрутил сигарету между пальцев, наблюдая за тем, как она перекатывается, слегка цепляясь за шероховатую поверхность бинтов. Затем поднёс её к губам, зажал и, чиркнув зажигалкой, подпалил кончик. На миг лицо мужчины осветилось всполохом огня, а следом осталось лишь едва различимое свечение, — они крепкие и совершенно невкусные.       Ян медленно затянулся, позволив векам слегка прикрыть его тёмные зрачки, и выдохнул после небольшой паузы, вновь наполнив пространство комнаты дымом. Аккуратно взявшись за середину сигареты, он протянул её мне, и я неловко переняла толстый и местами помятый свёрток. Глядя на него так, словно он вот-вот мог откусить мне руку по локоть, приблизила его ко рту, неловко поместила между губами и сделала глубокий вдох, который тут же перешёл в раздирающий глотку кашель. — Я говорил, — тихо прокомментировал Ян, забирая сигарету и кладя ладонь на мою изогнутую дугой спину, пока я жадно хватала воздух в тщетных попытках утихомирить раздражённые табаком лёгкие. — Ч-чёрт…, — ругательство вырвалось едва разборчивым хрипом. В уголках глаз скопились слёзы, а лицо, покраснев, пылало от натуги. — Осторожнее, — мужчина мягко провёл рукой вдоль позвоночника, склонившись ко мне так близко, что я почувствовала тот самый запах — сигареты, пот, спирт и что-то ещё, что источал он сам. Смесь, которая мигом отзывалась ассоциациями об уюте и тепле, — в порядке?       Кашель утих не сразу, и после него в горле поселилось ощущение, будто бы изнутри по нежным стенкам с остервенением водили наждачкой. Голова тоже не была в восторге от моих экспериментов: кружилась, становилась то слишком тяжёлой, то чересчур лёгкой. Но перекрывая все дискомфортные ощущения, пробиваясь сквозь них, до моего сознания добралось совершенно иное — непривычно близкое присутствие Яна. Оно не казалось интимным или романтичным. Не пугало, не обязывало ни к чему. Оно просто было и всё. — Да, — сипло ответила я, чувствуя, как отвратительно першит горло, — в порядке.       Уголки его губ приподнялись, а следом послышался тихий смешок. Не издевательский, а какой-то добрый и согревающий. — Попытка номер два не засчитана? — он чуть отстранился, выходя из моего личного пространства, и мне стало… Одиноко? Пусто? Захотелось, чтобы он вернулся, чтобы снова был рядом. «Как в поезде, когда я не удержала равновесие, а он поймал меня», — сцена сама собой воскресла в памяти, отбросив меня в тот самый момент. Крепкие руки, заботливо приобнимающие за талию, твёрдая грудь, упирающаяся мне в спину, тихий голос, звучащий над самым ухом. — Ты прав. Они слишком крепкие, — я шмыгнула носом и промокнула уголки глаз костяшкой указательного пальца. Дискомфорт постепенно сходил на нет, и с каждой секундой мне становилось всё лучше. — Есть способ…, — начал Ян, стряхивая сигаретный пепел. Пока я кашляла и приходила в себя, его успело набраться поразительно много — больше половины свёртка уже истлела и осыпалась на пол, — но он весьма своеобразный, и я никогда его не пробовал. Видел, как это делают другие, но самому не довелось. — Что за способ? — я наконец выпрямилась и взглянула на него с любопытством, тогда как сам мужчина смотрел исключительно на сигарету, покручивая её между указательным и большим пальцами. — Один человек затягивается и передаёт дым другому через поцелуй, а тот его выдыхает, — он ответил совершенно спокойно, не запнувшись и даже не продемонстрировав какого-либо смущения. «Мы должны будем поцеловаться?», — удивительно, но мысль не вызвала во мне отторжения, скорее странное, неожиданное предвкушение, — «его губы кажутся холодными и будто не предназначенными для этого, но почему-то я уверена, что они мягкие и чувственные» — Это как курить… через посредника, — Ян вновь повернул ко мне голову, и уголок его рта — с той стороны, где гладкая, нежная кожа щеки нарушалась неровными линиями шрама — приподнялся в ухмылке. — Давай попробуем, — я ответила с поразительным для себя энтузиазмом. Даже не думала, что способна на проявление таких эмоций, но, видимо, те пробуждались исключительно в подходящей для этого компании.       Если мужчина и был поражён моей решимостью, то совершенно никак этого не выдал. Возможно, в его тёмных глазах и мелькнуло что-то, но из-за полумрака комнаты я не успела ничего увидеть. — Хорошо. Тогда…, — он пододвинулся ближе, почти коснувшись коленом моего. Затем сделал небольшую затяжку и задержал дым во рту. Подался вперёд — не быстро, а медленно и осторожно, словно хищник, не желающий спугнуть добычу. Ян смотрел мне в глаза — неотрывно, внимательно, стараясь заранее увидеть в них протест, испуг или неуверенность, чтобы вовремя остановиться. Но я глядела на него в ожидании, даже нетерпении, испытывая некий, незнакомый мне до сих пор трепет. Наконец его губы замерли в паре миллиметров от моих, а следом дотронулись. Мягко, бесконечно нежно, но чуть настойчиво. Мои веки сами собой опустились, а рот приоткрылся, позволив Яну пойти дальше.       Поцелуй выходил плавным, со вкусом табака и оттенком горечи. Мужчина неторопливо выдыхал дым, а я, столь же неспешно, вдыхала его в себя, наполняя сизым туманом лёгкие. Кашель не вернулся, горло не начало першить, и ни одно из дискомфортных ощущений не напомнило о печальном опыте. Мне хотелось погрузиться в это мгновение с головой — странное, непонятное, но поразительно нежное оно длилось и длилось, растягивая секунды в вечность.       Наконец Ян отстранился, и я, помня его объяснения, медленно выдохнула едва белёсое облачко. Оно почти полностью утратило и свой цвет, и запах, и даже вкус — лишь тень себя прошлого и не более. — В порядке? — мужчина повторил свой недавний вопрос шёпотом. Его голос звучал ровно, с чуть различимым волнением за моё самочувствие. — Да, — ответила я не так сипло, как в прошлый раз.       Мы смотрели друг другу в глаза, словно проверяя, изменил ли этот поцелуй между нами хоть что-то или же нет. Может, это был шаг к чему-то большему? А, может, своеобразная проверка: чувства между нами лишь шутка, имитация и притворство или же они реальны? Я не могла прочесть ни в выражении лица, ни во взгляде Яна ответа на все эти вопросы, зато знала, что сказала бы сама. «Хочу поцеловать его ещё раз», — не потому что могу или ощущаю жгучую необходимость. А потому что желаю быть рядом с ним собой. Моё сердце отзывается на его ухмылку, голос, шёпот. Оно пропускает удары, когда среди всего отряда я нахожу его — прислонившегося плечом к стене и лениво потягивающего сигарету. Дыхание ускоряется, когда он оказывается так близко. А краткие промежутки, которые мы проводим наедине друг с другом, наполняют мою душу несвойственным теплом и уютом, — «хочу целовать его всякий раз, когда вижу»       Его тонкие пальцы коснулись моей щеки, большой лёг под нижнюю губу, чуть провёл по её каёмке. В глазах немой вопрос — «можно?». И я кивнула.       На этот раз не было сигаретного дыма, не было плавного выдоха и столь же аккуратного вдоха. Но менее нежным и мягким поцелуй от этого не стал. Медленно, но настойчиво Ян завладевал моими губами. Надавливал, насколько это было необходимо и не более. Не пытался углубить, не распалялся, давая выход страсти или желанию. Его ладонь постепенно сдвигалась по моей щеке, зарываясь в светлые пряди волос, а он сам придвигался всё ближе и ближе, будто бы та дистанция, что всё ещё разделяла нас не должна была существовать. И я отвечала ему тем же: обняв за шею, старалась прижаться как можно крепче, чтобы впитать, растворить в себе всё его тепло, отпечатать на сердце и в душе эту безмятежность, спокойствие и умиротворение, которые испытывала рядом с ним. Мне было мало. Хотелось большего: чтобы его руки всегда касались меня, поцелуи покрывали кожу, едва хриплый голос звучал над ухом, дыхание проходилось по шее безмятежным бризом.       Мы замерли, но не оторвались друг от друга. Сигарета между его пальцев давно потухла и упала на пол. Алая луна за окном угрюмо мерцала, осуждая, что даже среди хаоса и разрухи кто-то умудрился найти свой укромный уголок и наполнить его счастьем — хрупким, но таким необходимым.       Я знала, что скоро всё изменится. Это не предчувствие или предсказание, а просто закономерный вывод на основе всего, что мне было известно. Скоро всё изменится. Мы отправимся за копьём Лонгина. А потом будем искать способ уничтожить Отца Лжи и остановить падение человечества. На словах всё звучало просто и понятно, но я была уверена, что на лёгкое решение проблемы рассчитывать не приходится. Даже в те моменты, когда всё, как нам казалось, должно пройти хорошо, обязательно что-нибудь случалось, и все планы — чётко выстроенные, обговорённые и продуманные до мельчайших подробностей — рушились, грозясь завалить нас обломками и похоронить под ними. Но теперь это не пугало. Даже не раздражало. Я вообще не испытывала никаких негативных эмоций по поводу будущих событий, потому что теперь наконец-то, спустя столько лет, не была одна. Гнетущее одиночество отступило и скрылось в тенях, а на его место пришло… — Уже поздно, — тихо сказал Ян, поглаживая мою щёку большим пальцем, — тебе надо отдохнуть. — Останешься со мной? — вопрос не прозвучал как мольба, но в нём таилась надежда. — Чтобы это заметил отряд? — он усмехнулся, и скобы на его шраме привычно и как-то по-родному клацнули, — конечно, останусь. После этого на нас двоих будут смотреть с ещё большим недоверием и подозрением. Двое “странненьких” спелись. Сказка.       Шутка, за которой скрывалось очень многое. То, что мне наконец удалось разглядеть со столь близкого расстояния: радость, предвкушение и обретённый после долго, тернистого, ужасно болезненного пути покой.       Он понимал меня, как никто другой. Я чувствовала его, как не могли другие. Он слышал и слушал меня. Я разделяла его травмы, неполноценность и сломленность. Мы были искажены внутри и снаружи, потеряны и лишены чего-то важного. Но, обретя друг друга, заменили повреждённые части, залатали раны и стали… Нет, не лучше. Не полноценнее. А просто чуточку, самую малость счастливее в этом умирающем мире, где смерть — это просто слово, а не пугающее событие. — Останешься со мной до конца? — я не знаю, зачем спросила это у того, кто не был обязан клясться мне в верности. Мы же даже не обсудили наши отношения. Могу ли я требовать с него ответа? — До самого? — Ян улыбнулся, немного сощурив глаза, — я пройду с тобой до самого конца и дальше. "Остаться" звучит слишком скучно. — Тогда, — я улыбнулась ему в ответ, — останься со мной сегодня, а потом пройди весь путь до конца и дальше, пока у нас ещё будут силы идти. — А его возьмём с собой? — мужчина кивнул на ворона, ставшего немым свидетелем наших чувств. Птица, склонив голову, с любопытством наблюдала за нами, и в его чёрных глазах я видела отсвет понимания: может, говорить он и не умел, зато совершенно точно осознавал, что происходит. — Возьмём, — бездумно данное слово, но какое оно имело значение?       Главное, что у меня теперь был Ян. А у Яна была я. Всё остальное перестало играть роль. Хотя бы на эту длинную, пропитанную алым ночь. Возможно, последнюю спокойной ночь в нашей жизни.