Peccatum*

Саундтрек: Soap and Skin — Me and the Devil Приятного чтения! Распахнутое настежь окно, горьковатый запах сигаретного дыма и её обнажённое тело, едва прикрытое тонкой простыней — вот и всё, что я помню с нашей последней ночи, ставшей точкой невозврата. Я почувствовал неладное ещё в тот момент, когда Франсуаза, как обычно, пробралась вечером в мою комнату. Гомес благополучно отсутствовал, проводя время с Мортишей, так что мы не преминули воспользоваться возможностью побыть наедине. С первого взгляда всё было как всегда: щёлкнул язычок замка, в её глазах цвета тёмного шоколада промелькнуло выражение предвкушения, а тонкие пальцы проворно расстегнули пуговицы на школьной рубашке… Но сегодня сестра была другой. Непривычно загадочной, непривычно задумчивой и неожиданно — непривычно страстной. Обычно Франсуаза стеснялась нашего запретного чувства, а однажды даже обмолвилась, что это неправильно, чуть ли не аморально. Слышать подобное оказалось неприятно — ведь я так не считал. Мы всегда были связаны. Соединены несокрушимой нитью, что протянулась между нами ещё в материнской утробе. Мы были рождены на этот свет практически одновременно, с разницей в несколько минут — и никакая сила не смогла бы нас разлучить. Жаль, что так думал только я один. — Айзек, я должна кое-что тебе сказать, — Франсуаза оборачивается ко мне и выдерживает нехорошую паузу, прикусив нижнюю губу. Хм. А она жестока. Странно, что я не замечал этого раньше. Самое чудовищное во всём этом — я уже понимаю, к чему она клонит. Понимаю, но не хочу, чтобы это было сказано вслух. Обычно я более хладнокровен, однако сестра с самого детства имела удивительную способность пробивать бреши в моём фасаде отстранённости. Она всегда была моим худшим кошмаром. И вместе с тем — единственным лучом света в мрачном царстве, которое обычные люди называют семьёй. — Это чушь, — категорично отрезаю я, поднимаясь с развороченной кровати и в несколько шагов преодолевая расстояния до подоконника, где Фран устроилась с сигаретой. — Вовсе нет! — на её щеках вспыхивает гневный румянец, шоколадные глаза возмущённо округляются. — Да, — стараюсь говорить мягче, памятуя о том, что её психика несколько нестабильна после недавнего обращения в хайда. — Нет, — она упрямится, а лицо приобретает обиженное выражение, совсем как у маленькой девочки. Практически ненавижу себя за то, что моё сердце плавит нежность. Но иначе попросту не умею. Я всегда был перед ней безоружен. — Послушай, нельзя принимать скоропалительных решений… — усаживаюсь на подоконник напротив неё и забираю из тонких пальцев медленно тлеющую сигарету. — Это не скоропалительное решение, — сестра мотает головой, и от этого движения ей на лоб спадает слегка вьющаяся каштановая прядь. Протягиваю к ней руку, то ли чтобы убрать с лица волосы, то ли чтобы коснуться её маняще приоткрытых губ… Но Франсуаза как всегда не оставляет мне ни единого шанса. — Я влюблена в Донована и после школы выйду за него замуж. Вот так просто. Одной-единственной фразой она проводит между нами незримую, но несокрушимую черту. Восхитительная жестокость. Я знал, что она скажет именно это. Жаль только, что знать и быть готовым, — очень разные вещи. Тягостное молчание повисает в воздухе, подобно туго натянутой струне, пока Франсуаза прожигает меня выжидательным взглядом, а тлеющая сигарета выпадает из моих пальцев и оставляет пятно гари на дощатом полу. Секунда, вторая — а потом мне срывает крышу. — Какого чёрта?! — я молниеносно взвиваюсь на ноги и принимаюсь мерить шагами комнату в каком-то лихорадочном порыве. Из последних сил стараюсь не повышать тон, но нервное напряжение слишком велико, и мой голос звучит гораздо звонче обычного. — Он же не один нас. Он проклятый нормис. Он никогда нас не поймёт, он даже не знает, кто ты. Не будь наивной, он бросит тебя, как только узнает правду. Да он… — Поэтому ты должен мне помочь. Поразительно, но Франсуазе удаётся выбить меня из колеи дважды подряд. Замираю на месте как вкопанный, впившись пылающим взглядом в её удивительно спокойное лицо. Как будто ничего не произошло. Чёрт возьми, однажды она точно сведёт меня с ума. — Помоги мне, Айзек… Прошу, — увещевает она, подобно сирене, тянущей моряков в гибельную морскую пучину. Вот только сестре совсем не требуется дар гипноза, чтобы заставить меня плясать под её дудку. Франсуаза всегда была моей слабостью… Но прежде я видел в этом источник силы. Мы были вместе против целого мира, и никакая сила не была способна нас разделить. Никакая, кроме самой Франсуазы. Как в тумане наблюдаю за тем, как она поднимается с подоконника, поправляет смятую простыню на груди и в несколько шагов сокращает расстояние между нами. Тонкие обманчиво хрупкие пальцы обхватывают мои запястья, глаза, цвета растопленного шоколада, умоляюще взирают в мои. Я чувствую её запах — горьковато-цветочный, манящий, подчиняющий волю и не оставляющий ни единого шанса остаться хладнокровным. — Я люблю тебя, — признание срывается с её губ как приговор, и я почти готов ответить тем же, но она прикладывает палец к моим губам и качает головой, не позволяя перебить. Чёрт. Я выше её на пол головы, но чувствую себя так, словно стою на коленях. — Айзек, ты ведь мой брат, мой родной человек. Мне больше не на кого рассчитывать. Секунда, вторая. Пауза длится ровно два удара моего механического сердца, которое всегда билось исключительно для неё одной. — Чего ты хочешь? Да, я сдаюсь. В сущности ничего необычного — я любил её с самого детства уничтожающей, агонизирующей, бесконечно больной и бесконечно сильной любовью, и у меня никогда не хватало сил ей противостоять. Если бы Франсуаза потребовала принести ей голову нашего отца-тирана, я бы не задумался ни на секунду. Впрочем, она никогда такого не требовала. Она всегда была мягкой и добросердечной… И лишь сейчас я понял, насколько она жестока. Как в замедленной съёмке наблюдаю, как на губах сестры расцветает удовлетворенная улыбка. Она снова получила то, что хотела. А я снова ей проиграл. — Я хочу, чтобы ты избавил меня от проклятия хайда.