Без антидота

Гул вертолета Stark Industries затихал в грязно-жёлтом нью-йоркском небе, растворяясь в общем гуле мегаполиса. Уэйд Уилсон стоял на краю крыши, зажав в руке смятый бумажный стаканчик с остывшим кофе, который он купил Питеру. Тот его не взял. Сказал: «Не надо было». Гелиевый воздушный шарик. Вот что это было. Питер улетел, буквально — на другом конце провода Тони Старк гудел вертолетными лопастями, а Уэйд остался смотреть в закопчённое нью-йоркское небо, чувствуя себя идиотом с оборванной верёвочкой в руке. Уэйд провожал взглядом точку до тех пор, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Он медленно разжал пальцы. Стаканчик упал вниз и пропал в темном провале между зданиями. В груди заныла знакомая пустота. Та самая, что всегда появлялась после того, как Питер уходил. Только вот сегодня она ощущалась не привычной лёгкой саднящей болью, а зияющей, холодной и дымящейся дырой, из которой валил дым. Невидимый, едкий, от которого першило в горле и хотелось рычать от бессилия. Он ненавидел это чувство. Уэйд развернулся и спустился в свою квартиру. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого задребезжали стекла. Здесь, в этом хаосе из оружия, комиксов и пустых коробок от пиццы, пахло ими обоими. Сексом, потом, дешевым гелем для душа Питера и порохом. (— Ну что, клоун? — раздался у него в голове другой голос, высокий и насмешливый. — Готов к очередному представлению? Сегодня мы будем резать себя на части из-за паренька, который даже не факт, что будет помнить наше имя завтра!) — Заткнись, — проворчал Уэйд вслух, срывая с себя маску. Здесь оставались его следы: красная ткань костюма, оставленная на спинке стула и половина шоколадного батончика на столе. Мужчина подошёл к стулу, где висел старый, уже неактуальный костюм Человека-паука, который тот не стал забирать, так как «впадлу было выбрасывать». Прикоснулся. Вдохнул. Глубоко. В памяти всплыло тёплое, обжигающее воспоминание. Не одно. Их было десятки, и сейчас они навалились на него всей своей тяжестью, каждая — укор, каждая — доказательство его идиотизма. Они свалились на этот самый стул, смеясь, запыхавшиеся после ночной погони. Питер сидел у него на коленях, с наполовину закатанной маской, позволяя Уэйду видеть его потресканные и влажные от пота губы. — Неплохо сегодня сработали, старина, — его голос был хриплым от усталости и возбуждения. Он облокотился лбом о маску Уэйда, и тот замер, пойманный этой внезапной нежностью. — Для тебя — всегда, малыш, — пробормотал Уэйд, и его руки сами собой обняли гибкую талию Паука. — Докажи, — Питер прошептал ему в губы, и его язык был сладким от остатков газировки. Это он его поцеловал первым. Это он затащил его в постель. Это он, сбросив свой костюм, сказал: «Хочу, чтобы ты меня трахнул». И Уэйд, обезумевший от счастья, подумал, что это оно. Зелёный свет. Начало. Но это было только началом его отравления. Жало, воткнутое в само сердце. И яд. Медленный, сладкий, и почти смертельный. И он уже был в его крови. Тогда Уэйд, упиваясь этим чувством, не купил бы антидот ни за какие деньги в мире. Да его и не существовало. Питер, спящий у него на простынях, разбросавшись, без всякой бдительности, будто ему здесь и правда безопасно. Его расслабленное, умиротворенное лицо, которое Уэйд наблюдал в лунном свете, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Питер, роющийся в его холодильнике в одних боксерах, ворчащий, что нет нормальной еды, но доедающий вчерашние холодные тако. «Ты как таракан, Уэйд, жрёшь всё подряд и не травишься», — смеялся он, и Уэйд принимал это за странную ласку. Питер, сидящий на этом стуле, откинув голову, с закрытыми глазами. Уэйд стоял сзади, втирая ему в затекшие плечи разогревающую мазь после тяжелой ночи. — Где ты так научился? — пробормотал Питер, его голос был расслабленным, почти сонным. — Долгая история. Связана с монастырем, двадцатью литрами саке и очень злой обезьяной. Питер фыркнул, не открывая глаз. Его рука поднялась и легла на руку Уэйда, заставив того замерть. — Расскажешь как-нибудь. Мне... нравится тебя слушать. Отвлекаешь. Отвлекаешь. Разгоняешь скуку. Уэйд тогда принял это за нежность. Другой вечер. Они валялись на потрёпанном диване, пицца остывала на полу. Шла какая-то старая комедия. Питер лежал, развалясь, его спина была тёплой точкой опоры для Уэйда. Голова Паука удобно устроилась у него на плече, чтобы видеть экран. — Пошевелишься, и получишь паутиной в лицо, — пробормотал Питер, но не отодвинулся. Он даже вздохнул глубже и, казалось, задремал под монотонный бред телевизора. И Уэйд не дышал, боясь пошевелиться. Ведь это же делали парочки. Так лежали влюбленные. Это значило что-то. А потом был секс. Всегда яростный, голодный, по-звериному откровенный. Питер никогда не стеснялся, не сдерживался. Он стонал, впивался пальцами в спину Уэйда, кричал, когда тот вколачивал его в диван с такой силой, что трещали пружины. — Да-да-да, вот так, Уэйд, ещё, быстрее, не останавливайся! И Уэйд, ослепленный этой животной страстью, видел в ней не просто разрядку. Он видел доверие. Видел отдачу. Видел что-то настоящее, что бывает только между теми, кто связан чем-то большим, чем просто удобство. (— О, значило! — захохотал в его голове голос. — Значило, что ты хорошо его трахаешь! Он использовал тебя, как удобную секс-игрушку с функциями массажиста, клоуна и шеф-повара! Он просто развлекался!) — Но он оставался, — слабо попытался возразить Уэйд. — Он мог улететь. А он оставался. Это был яд. Каждый такой момент — капля, что в итоге разъела его изнутри. А потом пришло осознание. Вчера. Крыша небоскреба Baxter Building. Питер, прижатый к груди Человека-факела. Рука Питера на пояснице Джонни. Смех. Та самая картинка, что выжгла ему глаза. Та же расслабленность. Та же доверчивость. Тот же самый Питер, только обращенный к кому-то другому. И сегодняшний разговор. Питер пришёл под утро. Снял маску. Его лицо было спокойным, усталым. — Ты что, следил за мной? — это было первое, что он сказал. Без приветствия. — Я... Я видел тебя с Джонни, — выдохнул Уэйд, и голос его предательски дрогнул. Питер поморщился, будто услышал что-то неприятное: — И? — И что это было? — Ничего. Отдыхали. Ты же не думаешь, что ты у меня один? Мы же просто развлекаемся, Уэйд. Без заморочек. Я тебе ничего не обещал. И тут в Уэйде что-то оборвалось. Он закричал. Вспомнил всё: их ночи, его дурацкие подарки, массаж, совместный сон, пиццу, его стоны в постели. Он говорил о чувствах, о любви, о том, как для него это важно. Питер слушал, всё больше хмурясь. И потом он сказал это. Холодно, чётко, отточено, как лезвие. — С чего ты вообще решил, что это что-то значит, Уэйд? Мы трахались. Иногда ели. Это называется «удобство». Не роман. Он сказал это так просто, будто не видел, как за его словами рушится целый мир. Уэйд попытался шутить, отбрехаться, спрятаться за маской дурачка, как всегда. Но Питер посмотрел на него через узкие щели своей маски, и взгляд этот был плоским, лишённым всякой теплоты. — Хватит истерить. Надоедаешь. Я не собирался тебя ранить, но если ты сам лезешь под нож — это твои проблемы. Прекрати эту клоунаду. Ты мне нравишься, Уэйд. Как хороший, предсказуемый секс. Не более. Не превращай это в мыльную оперу. Реальность перекосилась, сведясь к этим нескольким словам. Уэйд замер. Весь его мир, все их моменты, вся его любовь, его обожествление — всё это было сведено к одному слову. «Надоедаешь». Питер развернулся и ушёл. На зов Старка. На своё задание. Оставив Уэйда с разорванной на куски душой и ощущением полнейшей, унизительной глупости. С диким рёвом Уэйд сорвался с места, пнул стул так, что тот отлетел в стену. Его руки сами собой потянулись к стойке с оружием. Он схватил тот самый, с любимой гравировкой, «катана-сан». Металл был холодным и успокаивающе реальным. — Надо вынуть, — тихо сказал он сам себе. — Вынуть, и всё пройдёт. Он ведь не обещал ничего. Ничего не обещал. Но он и не отказывал. Он позволял. Разрешил Уэйду дарить ему дурацкие цветы у метро. Разрешил тащить себя в забегаловку на углу в три часа ночи, и Уэйд, как идиот, думал, что это свидание, пока Питер не сказал, откусывая бургер: «Я просто умираю с голоду, спасибо, что вытащил». Он позволял Уэйду засыпать рядом, обняв его сзади, и тот слушал его ровное дыхание, чувствуя, как что-то огромное и тёплое разрывает его изнутри. ([— Давай, вырезай эту дрянь! — подначивали голоса. — Вырежи и отдай на съедение голодным псам! Принеси хоть какую-то пользу миру от своего нытья!]) Уэйд не стал идти в ванную. Рухнул на колени прямо на потёртый ковёр. Первый удар был резким и точным, профессиональным. Острая, знакомая боль, на которую он уже почти не реагировал, сменилась тёплым потоком, заливающим руки, живот, пол. Он копнул глубже, работая с мрачной, профессиональной эффективностью, как мясник. Раздвинул мышцы, отодвинул мешающие внутренности, что рвались вывалиться наружу, и просунул руку за рёбра. Его дыхание стало хриплым, в такт работе. — Вот он! Источник всех проблем! — захохотал он сам себе, и смех его был хриплым, истеричным, больше похожим на угарный кашель. Он вырвал его одним резким движением. Держал в руках. Смотрел, как оно сжимается и разжимается в последних судорогах, обдавая его пальцы липким теплом. Оно пульсировало в его руке, живое, предательское, алое. Оно всё ещё билось. Билось о нём. О том, кто сейчас улетал в Швейцарию и даже не вспоминал о его существовании. Его собственное, глупое, предательское сердце. — Видишь? Ничего особенного. Просто кусок мяса, — прохрипел Уэйд, сжимая окровавленный комок мышц. — Ненавижу. — Он швырнул его через всю комнату, в угол, где валялись старые газеты и пустые пачки от сигарет. — Ненавижу. Тьма нахлынула внезапно, поглощая ярость и боль. Очнулся он от воя собак во дворе. Голова гудела, тело было липким от запёкшейся крови. Дыра в груди уже почти затянулась — гладкая, розовая, жгучая кожа. А та, другая — нет. Она продолжала дымиться. Он подполз к окну и распахнул его. Внизу, у мусорных баков, копошились тени. Бродячие псы. Уэйд схватил окровавленный и уже холодный кусок плоти с пола. — На! — прохрипел он, выбрасывая своё сердце в ночь. — Жрите, твари! Получите свой грёбаный Happy meal! Он смотрел, как мохнатые силуэты с рыком набросились на подарок и рвали его на части. Слышал чавканье и копошение. Горькая, истерическая ухмылка расползлась по его лицу. — Ну что, довольны? — он повернулся к пустой квартире, раскинув руки, обращаясь то ли к голосам, то ли к собакам, что его не слышали. — Сыты? А мне всё так же хуёво! Он захохотал. Громко, безумно, пока слёзы не потекли по его щекам, смешиваясь с кровью и бессилием. В этот момент Уэйд казался себе до омерзения жалким. Он ненавидел себя. Ненавидел за эти слезы. Ненавидел Питера даже больше, чем себя, за то, что тот стал их причиной. Ненавидел весь мир за эту невыносимую, режущую на куски, предательскую любовь, с которой не мог сравниться никакой клинок и с которой он не мог совладать. «Я так люблю тебя» Дэдпул выдохнул, и его смех оборвался, превратившись в сдавленный стон. Он бился головой о подоконник снова и снова, превращая затылок в кашу и пытаясь выбить эту мысль, где бы в нём она не сидела. Питер, прижавшийся к нему спиной на том диване, такой расслабленный, доверчивый. Его смех, приглушенный маской, когда Уэйд рассказывал очередную тупую шутку. «Смотри, паучок, два сердца!» — Уэйд тыкал пальцем в пиццу, выложенную пепперони в форме дурацких сердечек. И Питер не отмалчивался, не улетал сразу, а фыркал и отламывал ещё кусок. Ему казалось. Ему, блять, казалось. С рыком, в котором смешалась ярость и отчаяние, он вонзил лезвие снова. Глубже. На этот раз медленнее, растягивая момент, пытаясь докопаться до корня боли, до самой её сути. Вырезал больше, рвал мышцы, пока не обнажился белёсый край ребра. — Убирайся… — он вытащил очередное сердце, более тёмное, измождённое, и швырнул его о стену. Кровавый взрыв украсил постер с его же лицом. — ВЫХОДИ, БЛЯДЬ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ! Он бился головой о пол, давясь собственной истерикой. Регенерация работала, заливая рану новым пламенем, но боль не утихала. Она была умнее, хитрее. Она жила не в мышцах, не в органах. Она едкой вонью пропитала воздух и само пространство вокруг него. Въелась в кости, в само сознание. Сколько таких как Уэйд? Он скалился в полумрак, обращаясь к призракам всех идиотов, которых когда-либо разбивали такие, как Питер Паркер. И сколько таких как он? Красивых и бездушных лицемерных ублюдков, в обтягивающих костюмах, которые не понимают, что у других тоже есть сердце? Которые думают, что его можно брать, играть с ним, а когда надоест — просто выкинуть за ненадобностью. Он подполз к заляпанной кровью стене, прислонился к ней лбом. Холодная штукатурка смешивалась с горячими слезами. — Я ненавижу, — выдохнул он как в бреду, и в этих словах был весь он — израненный, униженный, преданный. — Я так любил тебя. В небе над ним уже давно стих презрительный гул вертолёта, уносящий его воздушный шарик. Внизу, сытые собаки уже уснули. А из его раны — той неосязаемой дыры в груди — всё также валил дым, и никакое лекарство не могло потушить этот пожар. Теперь Уэйд отдал бы любые деньги за антидот, что помог бы избавиться от этого чувства, от этой отравляющей жизнь слепой любви. Но, увы, его не существовало.