Сценарий

Имея слабые нервы, исторические фильмы я смотрю редко, вот и "Злой город" пропустила, хотя сама по себе тема всколыхнула во мне массу ностальгических переживаний. Интерес к истории во мне пробудил Василий Ян. Его "Чингиз-хан" надолго стал даже не любимой моей книгой, а прямо-таки частью моей личности. Потом у меня был очень долгий период увлечения творчеством Льва Гумилева, создавшего в России "клуб любителей монголо-татарского ига", так что пресловутое монголо-татарское иго я как драму воспринимать не могу. Хоть на князей была управа. Надоест тебе твой любимый вождь, думаешь, ну, может, его в Орде отравят. Вот поедет он туда снова, мы ему к спине бересту приколем: "Очень, мол, просим... дань, как обычно, любящие вас вятичи". Как-то так. Предваряя дальнейшее повествование, я, конечно, должна сказать, что война с Бату-ханом была большой трагедией (как и любая другая война). Она принесла страшное разорение и стоило больших человеческих жертв не столько из-за какой-то особенной жестокости монголов, а просто в силу продолжительности и масштаба военных действий: с декабря 1237 по май 1238 года, весной 1239 по весну 1241 года. Принимая во внимание уровень развития земледелия в 13 века и климатические условия центральной России, нас, понимаете, колыхать нельзя. Здесь и так минимальные урожаи в самые благоприятные годы, а неурожай явление обыденное. Если же на эту картину накладывается еще и затяжная война с разорением почти всех крупных городов, то большие жертвы неизбежны. В завершение хотелось бы отметить тот многозначительный факт, что в отличие от прочих завоевателей монголы в России не вымерзали... Итак, если бы мне предложили снять кино про 13 век, я бы сняла комедию. Надоел этот нынешний нескончаемый угар про защиту родины. Эта родина сама кого угодно приголубит. И, в конце концов, периоды мирного сосуществования между странами гораздо длиней, чем все войны вместе взятые, пора уже воспринимать их не как некую нормальность, а как период временного помрачения мозгов. Вот вы посмотрите на происходящее глазами самих монголов. Вот вы простой трудящийся монгол. У вас в голове одно - хозяйство, травостой, надои, пора или не пора перекочевывать и жена, которая, естественное, долбит по голове: "Ты подоил верблюдиц? Верблюдиц ты подоил? Кобыл? Коров? Я на части разрываюсь, а тебе только стрелы точить... И елку уже вынеси! Вот сначала занесешь, потом будешь выносить. Почему я должна обо всем думать?!!" Потом родное руководство, которому, как обычно, дальше всех видно и больше всех надо, хватает тебя за хомут и отправляет в поход. Заметьте, обитаемый мир в твоем понимании заканчивается на границе Средней Азии, а дальше уже пустота, безвременье, земля чудовищ. Тем не менее, ты мужественно движешься в заданном направлении. Средняя Азия уже позади и... - вот оно! По ощущению, молва не врет - начались чудовища, а чудовища вышмыгивают слезы из голубых глаз и клянутся, что они как раз нормальные, а вот дальше на запад реально чудовища и "Мужики, помогите разобраться, а то в 20 веке НАТО жить не даст. Мы заплатим!" "Паны дерутся, а у холопов чубы трещат", - вся мировая политика в этой мудрой украинской поговорке. Сюжет этого рассказа является плодом воображения автора, но основан не на чистой фантазии. В какой-то книжке, которую сейчас уже не найду, я вычитала, что когда армия Ивана Грозного пришла в Поволжье покорять Казань, помимо татар там были обнаружены русские, проживавшие в деревнях, и настоятельно просившие их ради бога из полона не вызволять. Вот и мои предки как-то же оказались в Татарстане. Посвящается надеждам людей на счастье вопреки здравому смыслу и усилиям правящих кругов. Повествование начинается с главных действующих лиц, которых автор был бы очень рад числиться среди своих предков: Велимир, по прозвищу Борщ, и его жена Бояна по прозвищу Матрена. Борща официально звали Федором, впрочем, как и всех остальных мужчин в деревне. Крещение Руси, состоявшееся 250 лет назад, народ еще не научился воспринимать всерьез. То есть, конечно, Велимир и Бояна носили кресты, и Бояна всегда понижала голос, когда говорила: "Навязали нам какого-то уголовника", а Велимир никогда не забывал отмотать свой крестик от дверной ручки, уходя после сеанса от финского колдуна. Но так поступали абсолютно все. Матрена свое имя носила с гордостью, потому что в вольном переводе священника оно стало означать "Знатную женщину". Еще больше Матрене нравилось имя Домна «Владычица», но священник даже за твердую плату вперед четырьмя куриными яйцами отказывался перекрестить ее еще разок. Впрочем, за те же четыре яйца священник обещал еще разок как следует поразмыслить над переводом Матрены. Это был редкий священник, грек по происхождению, который в самом деле прочитал Библию и не только ее одну, в молодости много путешествовал и рассказывал всем желающим, как на самом деле выглядит Палестина, демонстрировал при помощи двух разведенных в стороны рук ширину Иордана, с восхищением отзывался о Римской империи и намекал, как много полезного может почерпнуть мыслящий человек из трудов Аристотеля. По косвенным намекам, именно стремление повидать мир и прочесть все стоящее, до чего додумалось человечество за истекшие тысячелетия, и привели его в лоно Церкви, а затем, по той же причине, в заштатный Москов, где ему была вверена сотня усердных прихожан. Прихожане были усердны настолько, что успевали повсюду, отстояв на коленках молебен и выслушав все, что им имели сообщить от имени Иисуса Христа, они пулей мчались в ближайшую березовую рощу, чтоб спеть там хотя бы пару обрядов песен, быстренько отскакать хоровод и съесть ритуальныую яичницу. А то урожая не будет. Священник не унывал, он считал, что дело того стоит. Он разглядывал посеревшую деревянную крепость, возведенную на бюджетные остатки Суздаля и собственную церковь, больше напоминавшую сарай с кокетливым деревянным куполом набекрень и рассуждал: - Рим Первый есть, Рим Второй есть, числительные еще не закончились, может, это Третий будет. Водопровод проведут..., - С горячей водой, - иронизировали местные. Князь раздувался, как рыба-фугу. Ему ужасно хотелось, чтоб из Москова получился Третий Рим, он бы тогда стал императором и завел львов для инакомыслящих. Как все нормальные русские люди Велимир и Бояна происходили из Руси, то есть из окрестностей Киева, а на север приперлись за длинным соболем. Как обычно, на месте выяснилось, что официальная информация об осваиваемых территориях сильно расходится с реальностью, и жизнь в окрестностях свежепостроенного Москова оказалась далеко не санаторной. Охотиться Велимир так и не научился, а сдаваться добровольно без того, чтоб на него охотились, соболь отказывался. Чтоб выжить пришлось пахать во всех смыслах этого слова, а климат и почвы делали все возможное, чтоб убедить поселенцев в полной бесперспективности их усилий. Из местного глинозема господь бог мог бы свободно лепить Адама за Адамом и расставлять их в райском саду, как печенюшки, но производить рожь, горох и чечевицу земля отказывалась наотрез. Зима продолжительностью была с добрый ледниковый период, ради прихода весны надлежало печь жаворонков, если, конечно, к марту у вас находилось, из чего их печь. Проще было поменять место жительства. Бояна и Велимир по прозвищу Борщ переглядывались и вслух мечтали о переселении. Они были не против усердно работать, но желательно, чтоб в результат получался именно борщ, а не недород, неурожай, мор, княжеская дань и церковная десятина и клятвенные заверения, что на том свете все наладит лично Иисус Христос, уроженец, как известно, мест, где снега не видели со времен Рисского оледенения. Там живут оптимисты. Скотина разделяла хозяйские взгляды. Корова смотрела укоризненно, куры, когда не видели хозяева, остервенело размахивали крыльями, тренируясь, чтоб улететь в теплые края. Лошадь, стоило вывести ее за ворота, поворачивалась к югу с точностью магнитной стрелки. Идеально было бы вернуться в окрестности Киева, но сделать это легально не представлялось возможным. Князь чемоданные настроения пресекал, так как хорошо понимал, что если дать народу право на самоопределение, в Суздале он останется один. Оставалось одно - попасть в плен и быть угнанными в рабство, но сделать это осторожно. Ни в коем случае нельзя было угодить к перекупщикам, которые вполне были способны угнать свой товар куда угодно, даже на Яву. Так далеко на юг Бояна не хотела. "Крокодил тебя там сожрет, и что я буду одна делать?" - вздыхала она. Почему Велимира обязательно должен сожрать крокодил она объясняла так: "Полезешь его гладить". Монголы свалились на семью, как дар небес. Узнав, что целью похода является, собственно, Поволжье, а на Русь монголы зашли по касательной, супруги зашептались. Климат в Поволжье не сильно теплей, чем в нечерноземье, зато какие там плодородные земли, к тому же есть судоходная река, обещавшая выгодную торговлю. Война шла своим чередом и докатилась наконец до Москова. В деревне, где жили Бояна и Велимир, остановилась ставка верховного главнокомандующего в лице Бату-хана и его приближенных. Батыю исполнилось уже 29 лет и на фоне остальных двенадцати царевичей-чингизитов, он сам себе казался классной руководительницей. В западный поход отправились все, кого удалось перехватить на подступах к ночным клубам в Каракоруме. Чингизиты вели себя соответственно. На глазах выглядели благовоспитанно, аккуратно являлись на все собрания, на какую бы рань их не назначали, в меру усердия и соображения выполняли задания руководства, за глаза дрались, напивались, мерялись шмотками и ждали каникул. Военные действия разворачивались удовлетворительно, но Батый все равно чувствовал, что у него начинает дергаться глаз. Уже с самого начала, с осады Рязани, он почувствовал, что зашел совершенно не туда. Страна напоминала бутерброд, как будто кто-то взял сравнительно небольшое государство и размазал его по огромной территории, а потом оставил храниться в морозильнике среди инея и сосулек. Города отстояли друг от друга на такие расстояния, через которые в более благоустроенных землях прокладывают караванные пути с караван-сараями и поилками для верблюдов. После штурма очередного города ставка втайне надеялась, что это уже последний, но следующий неизменно обнаруживался всего в каких-нибудь двух месяцах санного пути, а оставлять вражеские цитадели в тылу Яса запрещала. - Знаете, чем мы тут на самом деле занимаемся? - глубокомысленно заявил Кулькан на очередном собрании. - Мы им дороги строим! Кюлькан был сыном Чингизхана, а не внуком, как все остальные, и из молодежной категории формально вышел, но все равно считался за своего. Батый видел в нем второгодника, но сейчас в его словах брезжила правда жизни. Монгольская армия валила лес и подтаскивала к городам стенобитные орудия, намечая пути будущих магистралей. - Мы хотя бы не забесплатно это делаем, - отрезал Батый. Ответом был тихий коллективный вздох дисциплинированных чингизитов. Не стоила свеч эта игра. Москов брали формально, без огонька и практически без удовольствия. Одного взгляда на город было достаточно, чтоб понять, добычу придется рассматривать в лупу. Окрестные деревни в общем, разделяли скептицизм завоевателей. Борщ терся среди завоевателей, мрачно предрекал напрасную трату средств и сил и усиленно не советовал соваться дальше на север. К нему прислушивались. Монголы уже настолько освоили технологию работы в России, что деревень не жгли, чтоб было где самим прятаться от холода. Борщ гостеприимно распахнул двери своей избы, которая считалась в деревне зажиточной, поскольку имела помимо стандартного волокового еще одно панорамное окно, затянутое бычьим пузырем. Уставшие завоеватели набивались в избу, приносили с собой войлоки, усаживались прямо на полу и, отогревшись, затягивали протяжные песни о голубом Керулене, оставшемся в далекой дали. Местные бабы, сочтя мотив подходящим, помогали им петь по-русски, затягивая свое про долю. Бояна, действуя по собственному сценарию, пекла блины и направо и налево раздавала блинные взятки. Она считала, что мужика, мерзавца, нужно кормить, иначе он не похож на человека. Национальность не в счет. "Все вы одинаковы", - бубнила Матрена, орудуя сковородкой и ложкой. Блины шли на ура. К Борщу приставали с льстивыми предложениями продать Бояну, причем предлагали реальные ценности в виде скота и даже золота. Борщ, как деловой человек, делал непроницаемое лицо и качал головой. Матрена была основным капиталом, не подлежащим разбазариванию. Он раздумывал, не открыть ли блинную с фирменными рецептами. Требовалось только заручиться поддержкой вышестоящего начальства, причем, желательно монгольского. Собственному князю Борщ не доверял. Один бизнес князь у него уже отжал. Первый на Руси трактир, открытый Борщом, уже начинал приносить доходы, но попался на завистливый княжеский взгляд и был изъят за нарушения. Под мудрым княжеским управлением он быстро захирел и был подарен за ненадобностью одному из дружинников, который пустил его на дрова. Борщ смолчал, но сделал выводы. Однажды в избе Борща открылась дверь и внутрь, низко наклонившись, вошел седовласый монгол в тулупе и меховой шапке, которой завидовала вся деревня. Хотя одет монгол был безо всякой роскоши, в нем распознавалось начальство. Если Бату-хан был классной руководительницей, то поседевший в походах Субадай играл роль директора школы. К нему отправляли нерадивых и прогульщиков, он составлял планы дальнейшей работы, отбивал смекалистые отчеты в Каракорум и утешал классную руководительницу, когда у нее опускались руки. Блины со сметаной немного приподняли завесу меланхолии, в которой великий полководец пребывал последние двадцать лет. Как ошибалась мамочка, когда предупреждала: - Не ходи служить к Тэмуджину, он слишком неординарный, он тебя погубит. Биография военачальника Чингиз-хана напоминала день сурка. Очередной город - штурм - завоевано, город - штурм - завоевано, город - штурм. Война - победа, война - победа. Считать завоеванные города Субудай-багатур давно перестал и весь личный военный опыт воплотился в единственный тезис, идущий от самого сердца: "Александр Македонский сопляк!!!" Субудай-багатур сел на лавку. Бояна принесла в миске стопку горячих блинов. Некоторое время Субудай-багатур молча ел. Потом показал Борщу, что тот может сесть рядом. Борщ с самого утра успел нарубить дров, вычистить коровий хлев и конюшню, проконсультировать заседание ставки Батыя по вопросу снабжения и переспектив на погоду. Теперь он чувствовал, что не держится на ногах и вообще, устал так, словно сам лично завоевывал эту стервозную святую Русь. Он сел рядом и тоже взял себе блин. Бояна по собственному почину устроилась на лавке с другого бока от Субудая. Некоторое время молча ели блины. Борщ, чтоб не отдыхать вхолостую, перебирал названия для своего будущего заведения: "Матренины блины", "Матрена испекла блин", "Матрена и блины". . Снова открылась дверь, и в избу вошел мужчина русского вида, но в синем монгольском тулупе. - Степан, дьяк, - представился он. - Из Рязани. - Борщ... эээ... Федор, здешний, - ответил Борщ. - Жена, Бояна. - Матрена, - сказала Матрена. Мест на лавке больше не было, так что Степан уселся прямо на пол, подвернув под себя ноги. Ему тоже дали блин. Субудай что-то сказал, и Степан бойко ответил по-монгольски. - Хорошие блины, - сказал он Борщу, хотя пекла их Матрена. - Как там Рязань? - спросил Борщ. - Придется заново строить, - погрустнел Степан. - Технично работают, не отобьешься. Причем ведь сразу нашим предлагали заплатить и даже с собой в поход звали. Князь, скотина, в святые захотел. Если бы мы знали, что у него такая духовность, так и монголов бы не ждали... Он ведь еще к тому же не привык, чтоб с ним в переговоры вступали, сразу орать начал. Ну вот и... - А ты где так по-монгольски научился? - поинтересовался Борщ. - А я вообще, способный. Раньше с кыпчакского переводил, теперь с монгольского, тюркская группа. Дали бы мне переговоры провести, сейчас бы и Рязань стояла в лучшем виде. Между тем Матрена, не дожидаясь квалифицированной помощи Степана, занимала Субудая разговорами. Как многие женщины она обладала способностью разговаривать с собеседником, не зная языка. Потом она сообщила супругу, что из сорока жен Субудая блинов не печет ни одна, зато две отлично готовят творог, а одна потрясающую пахлаву. Борщ посмотрел, как Субудай помогая себе жестами, рассказывает Матрене, как надо готовить пахлаву, причем Матрена поддакивает: - Орешков порубить, это конечно, понятно, и меду добавить. У меня вот есть как раз. И Борща вдруг осенило, что блинную надо делать сетевой, назвать "Русские блины", а Матрена пусть будет лицом бренда. Щедрая сердцем, простая женщина, которая всех накормит и со всеми найдет общий язык. И ни слова о духовности. - Поговорить, это первое дело, - решительно заявил Борщ. Бетле по-монгольски значит, "Жук". При рождении он получил патриотическое имя Хар Чоно, что значит "Черный волк", но на высоте пафоса не удержался. Слишком это была созерцательная натура. В основе существа Бетле лежала любознательность. Больше всего он любил понаблюдать за чем-нибудь двигающимся и поразмышять, почему лошадь не верблюд и сколько примерно времени требуется, чтоб стала заметна разница. Активную коммуникацию между ним и внешним миром осуществляла супруга, Гоа-Марал. Из наблюдений за животным миром Бетле вынес убеждение, что социальные роли самцов и самок сильно различаются только у тех видов, где есть значительная разнца в размере и весе между полами. Измерив жену и взвесив, подняв на руки, Бетле убедился, что она хоть и меньше ростом, зато тяжелее, поэтому с облегчением передал ей все полномочия по управлению домом. Свою часть работы по дому, Бетле выполнял без возражений, доил коров, кобыл и верблюдиц, укладывал войлоки и, когда приходило время уплаты налогов выбирал такую овцу, которая выглядела сносно, но которую было не жалко. В свободное время он предавался размышлениям, наблюдал за повадками грызунов, копытных и птиц и понемногу приходил к убеждению, что в мире все взаимосвязано и на постижение этой взаимосвязи не жалко потратить жизнь. - Шел бы ты в шаманы, - убеждала его Гоа Марал. Бетле такую карьеру отметил. Чтоб стать шаманом надлежало с детства поступать в падаваны, а потом работать главным образом с духами, в существовании которых Бетле сомневался. Гоа Марал с людьми работать умела, считалась женщиной толковой и думающей, потому, что без искажений доносила до родствеников и соседей рассуждения Бетле, добавляя в них собственной житейской мудрости, и не при каких обстоятельствах не проговаривалась, что на самом деле думает о соседях. Она заведовала перекочевками, ругалась из-за налогов с чиновниками Елюя Чуцая, однажды, взяв саблю мужа в качестве доверенности, побывала на Курултае и вынесли с этого мероприятия стойкое убеждение, что концентрация Чигизитов больше трех штук в одном месте опасна, потому что такой концентрации ума, талантов и доблести в одной точке человечество просто не выдержит. В западный поход Бетле угодил по жребию, был даже доволен судьбой, пославшей ему новые возможности для наблюдения, с интересом присматривался к животному миру и растительности завоевываемых территорий, без возражений ездил в разведку, при случае таскал на себе стенобитные орудия, пуще глаза берег собственного темника и старался никого не убить. Гоа-Марал увязалась за ним, потому что отпускать Бетле одного в такую даль было страшно. В обозе Гоа Марал освоилась, убедив себя, что это просто затянувшаяся перекочевка. Она хранила обоз, добычу и запасных лошадей всего десятка, варила кашу и по собственному почину ввела талоны на получение горячительных напитков, ибо яса воспрещала напиваться чаще, чем трижды в месяц. Талоны можно было обменивать на продукты, но нельзя было накапливать. Темник был доволен. Его десяток считался образцовым. На Руси у Гоа-Марал расправились плечи. Она почувствовала, что монголы явились вовремя. Страна остро нуждалась в хозяйственном глазе. Местные выглядели диковатыми и дерганными, но сообразительными, и очевидно пропадали не за грош, лишенные здорового управления со стороны ответственной власти. Гоа Марал освоила несколько слов по-русски, сначала самые необходимые: "Добрый день", "Хорошо" и "Заткнись" и никогда не отказывалась от контактов. Автор уверен, что международные контакты нужно поручать таким людям, как Степка и Гоа-Марал, тогда, глядишь, и история пойдет другим путем. Женщинам, вообще, жить веселей, ведь им не нужно отстаивать друг перед другом собственное превосходство. Русские и монголки познакомились. Целыми днями они сидели на завалинке, рассматривая, как безотвественные, но упорные мужики хлопочут возле стен, забираясь и отбиваясь, и в целом сошлись на том, что городу не сдобровать. Местных это не очень беспокоило, это были потомки местного лесного населения с незначительной приместью пришельцев с юга. И тем, и другим город внушал неприятные ассоциации с князем, его алчной дружиной, поборами и произволом. Бетле еще подливал масла в огонь. Соскучившись на осаде, он иногда подбирался к женщинам и отпускал глубокомысленные замечания о том, что война в сущности, это драка между двумя группами самцов за самок и территорию. Женщины с удовольствием обижались и прогоняли Бетле, который уходил страшно возмущенный тем, что самка – это обидно, а самец, почему-то нет. Гоа Марал и Матрена сразу распознали друг в друге родственные души. Несколько дней они ограничивались тем, что улыбались и раскланивались при встрече, потом остановились и разговорились, каждая на своем языке, но приглашение в гости Гоа Марал как-то разобрала. В гости она явилась с миской сушеного творога и мешочком муки. Женщины забаррикадировали дверь лавкой, приготовили и съели по блину, обсудили мужей и руководство, причем в последним обнаружили массу типологических черт сходства и окончательно скрепили дружеские узы. Матрена, успевшая удостовериться в глубоких познаниях пришельцев в области животного благополучия пожаловалась на самочувствие коровы. Гоа Марал потребовала предъявить пациента. Корову вывели на середину избы и осмотрели. Корова была грустная, худая и на женщин смотрела с обидой. Гоа Марал покачала головой и побежала за Бетле. Тот пришел, тряся рукой, пострадавшей после удара молотком. Китайский инженер попытался приспособить его, как особенно смышленого, к сборке осадной машины, но быстро выгнал, бормоча что-то ужасное про какую-то ИКЕЮ с ее чертежами, которая смогла бы или помочь или окончательно провалить все мероприятие. Бетле взял корову за нос и повертел перед собой. Гоа Марал втолковывала Матрене, что у них в Монголии скотина выглядит так после джута, страшного гололеда, когда даже неприхотливый монгольский скот не может добывать корм на покрытых коркой льда пастбищах. - Да тут здесь каждый год такое, - бормотала Матрена. - Тут по-другому и не бывает. - Корова здорова, - объявил Бетле. - Кормить надо. В подкрепление своих слов он достал из кармана сухарь и дал корове. Та захрустела. - А возьмите нас в рабство, пожалуйста, - быстро и отчетливо сказала Матрена. - Мы заслужим. Гоа Марал повернулась к Бетле, сделала страшные глаза и затрясла головой. Она больше смерти боялась невольников из числа городских, не умеющих обращаться со скотиной и способных превратить самое лучшее молоко в безобразное пойло, вместо кумыса. Матрена жила в избе, поэтому с точки зрения Гоа Марал была городской. Бетле сказал, что в рабство возьмет только корову. Ему нравится форма ее корпуса, к тому же у скотины, способной пережить больше одной здешней зимы иммунный ответ должен быть сногсшибательный. Такие свойства надо закрепить в будущей породе. Матрена заревела в голос. Гоа Марал помедлила и обняла ее за плечи. - Зима здесь эта проклятая не кончается никогда, - рыдала Матрена, - только мы кончаемся. Корова еле живая... на человека не похожа. А овцы? Это что, овцы? Их есть нельзя, одна жалость. Гоа Марал начала шмыгать носом и, после упоминания овец начала реветь сама, оплакивая все голодные зимы, снежные бураны, морозы в центроазиатских степях, по сравненю с которыми русский январь - теплынь, косяки овец, превратившиеся в занесенные снегом пригорки, лошадей и коров с разбитыми копытами. Бетле посмотрел на женщин, рыдающих в объятиях друг друга, снял шапку, почесал голову и сел на пол подождать окончания потопа. Корова и две борщовые овцы подошли к нему и встали рядом, как будто вступали в его команду. - Иди, овса принеси, - скомандовала Гоа Марал, когда поток обоюдных слез немного иссяк.. - Или тебе работать нужно? - Я легко раненый, - быстро отозвался Бетле и продемонстрировал руку с двумя распухшими пальцами. За овсом легкораненный побежал в припрыжку, полагая, что, если женщины будут варить корове кашу, то сварят ее на всех. - Хочешь, сделаю тебя князем? - спросил Бату-хан. - Нет, - решительно помотал головой Борщ. - Что это за профессия такая? К тому же это надо быть Рюриковичем... Может, я, конечно, Рюрикович на поверку, я просто не проверял, но все равно, князь работа вредная для себя и для людей. Борщ посмотрел в глаза Бату-хану, подумал, и добавил: - Не то, что хан, конечно. Бату-хан захохотал, выбрал на блюде с мясом самый неказистый кусок и отдал его Борщу. Бату-хан с радостью отдал бы ему все блюдо, но сидящие рядом царевичи-чингизиты провожали каждый кусок, переданный на сторону, такими грустными глазами, точно он был вырезан из их собственных филейных частей. Нужно было охранять мир в семье. Борщ был рад и такому угощению. Очередное заседание ставки только что закончилось. Сидели в церкви, поскольку помещения побольше в деревне не нашлось. Священник не возражал, объясняя свое согласие тем, что церковь строилась для людских потребностях, а что касается бога, то он сроду не видел, чтоб бог хоть одну церковь посетил. И никто не видел. Костер на полу протеста у него тоже не вызвал. Можно вообразить, что это такая свечка. Бату-хан, успевший понатореть в обращении со служителями культа, пообещал пожертвовать на церковь, на новые молитвенные барабаны или что вы тут используете, чтоб бог был доволен. Священник вспомнил о своих голодных соплеменниках и попросил пожертвовать продуктами питания, а с богом он договорится. Это же его работа. Он по собственному почину подбросил в костер ладана и прочел молитву на иврите. "Первоисточник!" Рядом с ним сидел монгольский шаман, и священник проводил ему сидячую экскурсию по церкви, объяснял содержание икон, причем каждый рассказ об очередной иконе начинал со слов: "Если отмыть..." Изображенные на иконах личности были слабо различимы из-за копоти. Шаман особенно интересовался схождением святого духа и утверждал, что в его деле без этого тоже не обойтись. Заговорили о призвании и кто кем мечтал стать в детстве. Священник заявил, что мечтал стать путешественником, мужественно преодолевать все препятствия: горы, реки, непроходимые леса, нападения диких зверей и зной и открыть, наконец, что-нибудь потрясающее: истоки Нила, например. - С именем Христовым на устах, - подсказал дьяк Степан, считавший, что обязан сыграть за команду. К тому же он надеялся, что рвение будет ему засчитано и его пошлют в команировку в Константинополь. Священник вынырнул из дебрей девственного леса, через который он продирался в сопрождении верхных проводников, помолчал и сказал: - Ну да. Борщ мечтал о международной торговой карьере, но осуществить ее дома было невозможно. - Здесь на весь экспорт князь лапу наложил, - признал он. - Боюсь, это превратится в тенденцию. Батый повелся на общее настроение и сознался, что надеялся управлять Хорезмом, который и достался ему по разделу мира между потомками Чингиз-хана, но был отжат дядей Чагатаем. - Думал, буду сидеть в собственном саду, в беседке, писать стихи и наслаждаться беседой с ученым муллой. А вместо этого... Батый обвел глазами закопченную церковь и остановил их на открывшейся двери. В помещение проник финский колдун. Финны, исконные обитатели здешних мест без малейших возражений уступили их неопытным славянам и перебрались на север поближе к Гольфстриму. Некоторые, впрочем, остались. Благодаря им расплывчатая ментальность пришельцев с юга обрела черты суровой нордической простоты. Финский колдун жил в священном уединении в лесу недалеко от деревни. Священнику, прибывшему во вверенную ему деревню, он первым нанес визит и отрекомендовался дьяволопоклонником. Священник за свою долгую карьеру дьяволопоклонников не видел ни разу и подозрительно потребовал у колдуна доказательств. Колдун пояснил, что, если священник является служителем истинного бога, то он в соответствии с методом исключения является служителем дьявола. Это было логично. Священник посмотрел на колдуна с уважением. Мыслящие люди ему импонировали. Уважение простерлось дальше, когда колдун логически достроил два из четырех законов логики Аристотеля, которые забыл священник. С тех пор они работали в паре. Колдун накладывал заклятия, священник их снимал, а гонорары они делили пополам. Еще колдуна звали всякий раз, когда в деревню приезжали княжеские тиуны за данью. На заклятия против них народ не надеялся, но никто лучше колдуна не считал в уме и не приводил неопровержимых доводов против повышения налогов. Иногда ему удавалось заговорить верным княжеским слугам зубы, но вместо них всегда приезжал князь, от которого логика Аристотеля отскакивала вместе с государством Платона. Налоги князь все равно забирал, но народ был доволен. Колдуна князь боялся и угрозами в его адрес сыпал не иначе, как спрятавшись за спину священника. Бить колдуна священник не позволял, дополняя ссылки на женевскую конвенцию со стороны последнего суровыми предсказанями пролетарского возмездия. Проникнув в церковь, колдун уселся возле костра. Он замерз и соскучился в своей землянке, но гордо заявил, что пришел присмотреть за происходящим от лица Евросоюза и комиссии по соблюдению прав человека. При упоминания прав человека все, включая царевичей-чингизитов, почему-то посмотрели на Бату-хана. Тот подумал и дал колдуну кусок мяса побольше и пожирней. - А вы куда после нас? - спросил Борщ. - А мы никуда не собираемся, - в шутку заверил его Бату-Хан. - Здесь останемся. Борщ изменился в лице. Такое с монголов сталось бы. Русская зима их не пугала. Они совали друг другу снежки за шиворот и дружно хохотали над скорбными проповедями местных об ужасах русского климата и свободолюбивом русском характере, который ни за что не стерпит. Вот это самое. На фоне зимы в ценральной Монголии с морозами под -40 и ураганными ветрами русская сходила за праздник жизни. - Здесь крайне неблагоприятные условия жизни, - заявил финский колдун. - Клянусь всемирной метеорологической организацией: малое количество солнечных дней в году, низкая среднегодовая температура и бедные почвы. Борщ смотрел на колдуна с надеждой, потихоньку показывал ему большой палец и прошептал "Жми!" - И где тогда обосноваться? - риторически Бату-хан. - Поближе к большой реке! - вырвалось у Борща. - И чтоб она впадала в море. Лучше моря для торговли ничего нет. Бату-хан посмотрел на Борща с интересом. Борщ попал в свою стихию. Он расписывал перспективы большой коммерции, подсчитывал на пальцах товарооборот и торговый баланс, статьи импорта-экспорта, вовлеченность в перевозки речного флота и гужевой транспорт. Бату-хан, слушая Борща, задумался, иногда, чтоб подумать без помех, он прикрывал Борщу рот рукой. Тот в конце концов обиделся и заявил, что если власть намерена затыкать рот народу, пусть уж затыкает чем-нибудь вкусным и питательным. Его в этом с жаром поддержал царевич-Менгу. Он прямо объявил, что рот людям лучше прикрывать благодеяниями. - На вас не напасешься благодеяний, - проворчал Бату-хан. - И не надо! - из глубины души завопил Борщ. - Дайте только работать, а сами налоги собирайте, только не очень чтоб большие! Что вы хотели? Садик и стихи? Налоги соберете и купите себе и то и другое! Батый поколебался, взял с подноса печенье и заткнул Борщу рот печеньем. Итак, монгольская армия продолжала неумолимое движение на запад, а избранный экспедиционный корпус отправлялся осваивать Поволжье. В качестве руководства им был выдан Шибан, брат Бату. Шибану западный поход надоел хуже сушеного творога, а Бату надоело смотреть на его испуганное лицо всякий раз когда выяснялось, что за одной завоеванной странной прячется другая. Борщ повторил персонально для него свою речь о теории международной торговли, Шибан воодушивиля и отправил Борща писать бизнес-план, но сейчас же погнался за ним и потащил к себе в юрту, чтоб писать бизнес-план совместно. Он был еще неопытный руководитель и не знал, что критиковать готовое интересней. Борщ с ходу заговорил о кредите. Шибан задумался и пообещал поискать надежный источник, Борщ оторопел. Он-то надеялся, что надеждым источником будет сам Шибан. Борщ заговорил о неисчислимых стадах и огромной добыче. Шибан вторил про неурожай и непомерные налоги. В конце концов Шибан, которому не чужда была авантюрная жилка пообещал все уладить, то есть спереть начальный капитал из добычи Кюлькана. При таком высоком происхождении еще и богатство - это перебор. Бетле должен был играть при Борще роль рабовладельца, так как опытный коммерсант Борщ хотел прятаться у кого-то за спиной. Борщ так и сяк разглядывал Бетле и наконец решил, что тот будет идеален в качестве генерального директора. У него такой вдумчивый и уравновешенный вид, это должно производить положительное впечатление на бизнес-партнеров. Только надо раз и навсегда согнать у него с лица изумленное выражение. Бетле, не ведая о нависшем над ним роке, как раз обдумывал зависимость численности копытных от вида растительности в данной местности. Он разглядывал занесенный снегом лес, где по уверению местных копытные стад не образовывали и пытался нащупать примерную колорийность листвы в сравнении с травяным покровом. Все были готовы отправляться в путь. Священник держал стопкой иконы из церкви, любимое кадило и томик "Этики" Аристотеля. Матрена и Гоа-Марал возились, пытаясь извлечь из-под печки домового. Без домового Матрена переселяться отказывалась, как он выглядет, не знала, онгоны в качестве равнозначной замены ее не прельщали. Наконец Бетле осенило, что домовой, раз уж он передвигается самостоятельно, может пойти за переселенцами своим ходом. Ему прокричали под печку предплагаемый адрес нового местожительства и наконец-то покинули окрестности Москова. Дорога предстояла дальняя и трудная, но всех грели надежды на лучшую жизнь. Женщины на телеге в обозе провели учет и переучет товаров, еще раз обсудили мужей и руоводство и пришли к выводу, что если мужей можно довести до совершества положительным женским влиянием, то руководство подлежит только замене. Колдун бубнил, что в 1547 году в устье Оби высадятся англичане, так что нужно, чтоб кто-то напоил их чаем. Борщ, восхищенный перспективой неслыханной международной рекламы, объявил, что лучше Матрены этого не сделает никто, а ей не составит никакого труда метнуться к устью Оби с чайником, сливками, горячими гренками и всем, чем питаются англичане. Священник раздумывал, где бы раздобыть Коран, чтоб в дороге почитать, проникнуться идеей, а потом провести кастинг мулл, чтоб Батый, вернувшись из западного похода мог сразу поговорить с ним о смысле жизни. Бетле излагал Борщу-младшему и двум собственным отпрыскам свои взгляды на перспективы волчьей охоты в поволжских степях, а также почему волк, даже если его приручить, в собаку не превратится. Монгольская тема произвела сокрушительный эффект в неокрепшем сознании подрастающего поколения. Узнав о том, сколько стран повидали отпрыски Бетле, и о том, что главным событием праздника Наадом являются скачки, в которых принимают участие дети, Борщ младший объявил себя монголом. Его сестра Машка, узнав о том, что в скачках принимают участие девочки наравне с мальчиками, заявила, что она тоже монгол. Родину продали задарма и с легким сердцем. Сейчас Машка ехала верхом на запасной лошади Бетле, вооруженная саблей Бетле, и отрабатывала удары. - Мария! - время от времени грозно взывал Борщ. - Положи этот... рубанок... этот, не женское дело... Голос его становился все тише к концу тирады. Он страшно боялся, что Машка по неопытности обрубит лошади уши, и его заставят платить за ущерб из еще не существующих доходов от блинной. Лошадь шла, опустив голову и из предосторожности прижав уши. Она дремала на ходу и воображала, что шея у нее длинная длинная и хвост такой же длинный, а тело огромное, как корабль. День-деньской она пасется, обрывая зубастой пастью охапки свежей зелени на вершинах древовидных папоротников и дела ей нет до каких-то несчастных мышей, снующих у ее ног, какие бы потрясающие перспекивы не ожидали их в будущем.