в мире наоборот

      Четверг. Рождество. Дом Макса Ферстаппена. Монако.       17:05       Макс невольно цепляется взглядом за то, как Джорджа облепливают дети. Хейли усаживается на руки. Милли стоит на своих двоих, но держится крохотной рукой за колено своего дяди. Лука и Лио о чём-то спорят, указывая на реплики машинок. Альфи, старший сын Кары, и, в целом, самый старший из детей, играет на планшете, время от времени показывая Джорджу свои результаты. Кажется, что они хотят его разорвать своими просьбами, но парень совсем не выглядит испуганным. Наоборот успевает со всеми всё обговорить, ответить и никого не обделить вниманием.       Мягкая, но печальная улыбка тут же появляется на лице. Джордж будет таким хорошим отцом. Если будет. Если у него получится дать ему ребёнка. На последнем осмотре Люсиль вновь не дала никаких прогнозов, но сказала, что есть небольшие сдвиги в хорошую сторону. Хотя тут же добавила, что не стоит загадывать раньше времени, ибо это всё ещё очень далеко даже от пограничных результатов. Максу не оставалось ничего, кроме как кивнуть и поймать подбадривающую улыбку Джорджа, который ожидал их в кабинете. Первый крайне противится тому, чтобы истинный присутствовал на этой процедуре. Не то, чтобы стыдно. Скорее страшно, что прозвучат более неутешительные вещи, и он заметит это разочарование на лице Расселла.       Макс вздыхает и опускает взгляд вниз на фрукты, которые нарезает для детей.       Он понимает, что Джордж не железный. И это не в плане ожиданий и чувств. А в плане того, как он сейчас закрывается и может совладать со своими эмоциями. Его штормит, и он это выплёскивает. Порой его истерики крайне глупы, порой не имеют смысла, а порой ранят больше, нежели физические удары. Его рвёт изнутри, и он всё ещё не понимает, что является правильным. И Максу сложно держаться. Уверенная убеждённость, что если он будет вести себя так, словно ничего не случилось — не работает, ибо внутри тянет холодом и болит, а нутро всё ещё измученное, скорбит.       У них могла быть дочь. Малышка похожая на Хейли или Милли, которые от Джорджа не отлипают со вчерашнего дня. Он бы так же светился, едва не ослепляя своей белоснежной улыбкой, и внимал каждому слову историй, которые они ему пытаются рассказать со своим скудным словарным запасом. Особенно взирая на то, что Хейли, по большей мере, говорит на голландском, а Милли — лишь лепечет, ибо ей всего восемь месяцев. Уголки губ Макса невольно подлетают вверх, когда он замечает, что Джордж не сдерживается и ласково целует Хейли в макушку, когда она после попыток что-то ему объяснить на своём родном языке, просто устало, как-то слишком по-взрослому вздыхает в разочаровании.       Джордж просил не бояться выплёскивать всё, что его мучает, просил быть собой, но страх, что его эмоции и неправильность когда-нибудь надоедят истинному, тлеет внутри. Фонит, подпитываясь голосом отца и прошлым. А ещё страх, что однажды Джордж не выдержит и просто оставит его, разгорается каждый раз, как он замечает даже вежливые и сдержанные улыбки другим. Даже небрежные кивки, которых требует этикет. Он, правда, становится ревнующим параноиком, который верит, что среди той толпы найдётся кто-то, кто зацепит Джорджа своим спокойствием, которого сейчас он не может дать ему. Что он устанет от него, и его вечных истерик, неуверенности, страхов и какого-то ожидания. Ожидания чуда и ожидания их.       Макс старается об этом не думать, но не ревновать и не волноваться не может. И это лишь больше загоняет вглубь мыслей и той тьмы, которая разъедает изнутри своими загонами и страхами. И это он ещё искренне старается не думать о своих больших ошибках: флирте, часах и пощёчине. Пытается перекрыть это фактом своей любви к Джорджу. Он его, правда, не заслуживает, но Расселл, словно не понимая этого, всё ещё с ним.       — Господи, я сейчас с Генри воюю за то, чтобы не отдавать Милли в специализированный садик для омег. Мне не нравится это разделение, — голос Кары звучит со стороны заднего двора, и через несколько секунд она вместе с Викторией появляется на кухне. — Ей нужно учиться понимать, что общество полнится различными людьми и нужно уметь за себя постоять.       — У меня Том тоже сначала был за разделение, но я ещё на Луке сказала, что наш сын должен сразу понимать, что вокруг полно мудаков. Никаких розовых очков, — Ферстаппен слегка взмахивает волосами, перекладывая их на одно плечо. — С Лио и садиком для альф — уже вопроса не стояло — сразу в общий, да и Хейли Том просто записал в тот же частный.       — Кстати, против Альфи в обычном садике он был не против, нужно будет ему это припомнить, — щёлкает пальцами Расселл, а после обращает внимание на Макса, подхватывающего тарелку с фруктами. — Тебе помочь с чем-то? — мягкая улыбка такая же, как и у Джорджа, тут же озаряет её лицо.       — Да нет, я уже закончил, — спокойно отмахивается Ферстаппен, устремляя взгляд на двух альф, стоящих по другую сторону кухонного островка.       То, как сдружились Вик и Кара — не удивительно, но всё равно страшно. Вчера, только переступив порог дома Макса, ведь парни решили позвать на Рождество своих сестёр с семьями и Бенджи (который в последний момент отменил свой приезд из-за простуды старшего ребёнка), что Виктория, что Кара тут же нашли точки соприкосновения. Как альфы, родившие детей и имеющие в мужьях омег, сразу начали жаловаться на бытовые проблемы, проблемы со здоровьем и воспитанием щенков. У Джорджа и Макса сложилось впечатление, что девушки, на самом деле, давние подруги, которые наконец-то встретились и получили шанс отдохнуть. Макс в моменте даже обиделся, что Виктория толком с ним не поговорила. В целом, зачем тебе общение с братом, когда есть понимающая сестра его истинного? Джордж лишь посмеялся и пожал плечами, напомнив, что главного из Расселлов он всё же забрал себе.       — Вы не замёрзли? — кивая в сторону сада и пасмурной погоды, которая говорит о том, что дождю быть, спрашивает Макс, запихивая в посудомоечную машинку доску и нож.       — А мы глинтвейном согрелись, — со смешком отвечает Вик, показывая свою пустую чашку. — Кстати, очень вкусный Кара сделала. Не хочешь попробовать?       — Верю, но мне нельзя. Я на таблетках, — безразлично отмахивается Ферстаппен на предложение сестры. Та тут же вопросительно хмурит брови, пытаясь понять, какие таблетки и что случилось, но парень подхватывает тарелку с фруктами и первым спешит в гостиную. Дети моментально взбудораженно подпрыгивают на одном месте и улыбаются. — Малышня, прошу.       Джордж с неприкрытой радостью наблюдает за тем, как вся ребятня подлетает к журнальному столику, и помогает Милли аккуратно подойти, чтобы её не задавили. Ей всего восемь месяцев, но она уже понемногу начинает ходить. Немного раньше нормы, но для их семьи и генетики — это ожидаемо. Джордж тоже начал ходить рано, в конце седьмого месяца, и хирург-ортопед сказал, что, несмотря, на то, что это раньше нормы, его позвоночник готов и выдержит эти нагрузки, и всё нормально.       — Тебе что-то принести? — ровно, но всё равно с ощутимой мягкостью спрашивает Макс, изучая взглядом то, как бережно истинный помогает племяннице взять дольку зелёного яблока.       — Нет, не хочу. Спасибо, солнце, — мягко отвечает Джордж, на пару мгновений искоса смотря на парня. Тот кивает. Вик и Кара, которые показываются позади, с неким интересом наблюдают за взаимодействиями парней, словно изучая то, как их братья себя ведут в новых для себя условиях. Канал Дискавери, честное слово.       — Впервые вижу, чтобы ты кому-то разрешал себя опекать, — Расселл приваливается плечом к дверному косяку, с некой потехой смотря на младшего брата.       — Я добавлю, — поднимая указательный палец, усмехается Виктория быстрее, чем замерший от этого замечания Джордж успевает открыть рот. — Впервые вижу, чтобы ты разрешал себе кого-то опекать, — обращаясь уже к Максу, добавляет она. Тот от этого замечания невольно поёживается и подходит ближе к истинному, замечая его вопросительно-взволнованный взгляд, который так и говорит: «только скажи — и я помогу закрыть эту тему».       — Ну, если бы отец во мне это не давил, быть может, и раньше бы увидела, — почти безразлично отвечает Макс и тут же улыбается Хейли, которая протягивает к нему руки. Подхватывает её и всё же смотрит на сестру: — Mammie сказала, что я когда-то тебя опекал. Ну, когда был маленький. Мурчал, и ты успокаивалась, засыпая.       — Я совсем этого не помню, — немного помолчав, негромко отвечает Вик. Джордж замечает, как в её глазах мелькает сожаление и вина, и чувствует, как нутро, недовольное бездействием Виктории, неодобрительно едва слышно рычит. — Прости.       — Всё нормально, — кивает Макс, вспоминая о том, что тут присутствуют дети и Кара. Первые хоть и не понимают всего, но вот Кара, которая поверхностно ознакомлена с ситуацией Макса, ибо объяснить, почему идёт суд над Йосом и каким боком там парни — нужно было, внимательно слушает, решая не влезать.       — Но ты милый, когда заботишься о Джордже, — переходя на голландский, улыбается Вик. Расселл моментально напрягается, слыша своё имя, но не понимая контекста.       — Я просто спросил: нужно ли что-то ему, — пытаясь не краснеть от слов сестры, негромко издаёт Макс, обходя диван и становясь позади спины истинного. Хейли тоже что-то бормочет себе под нос на голландском.       — Это и есть забота, Макс. Тебе небезразлично его благополучие и то, как он себя чувствует, — спокойно пожимает плечами Вик, опуская взгляд ниже и встречаясь с настороженными, ничего не понимающими глазами Джорджа. Тот всё ещё держит на руках Милли, машинально покачивая.       — Малой, расслабься, — внезапно усмехается Кара, привлекая к себе внимание, — я более, чем уверена, что они не обсуждают тебя при тебе же.       Расселл дёргается на замечание сестры, но всё же хмурится, чувствуя, как нутро недовольно бушует. Идея выучить голландский с каждым таким моментом перестаёт быть идеей и становится целью.       — Жаль, что мы не знаем, какой-нибудь другой язык, я бы тебя с радостью послал.       — А что испанские маты уже забыл? — лукаво вздёргивает бровью Кара, игнорируя то, как невольно напрягается Джордж от этого вопроса-намёка на Кармен. Он по одному лишь вздёрнутому уголку губ вверх понимает, что сестра спрашивает это специально, чтобы побесить и чтобы проверить уровень омегархата в его паре. Ей-то хорошо, у неё — она глава семьи. Но Макс не ведёт и бровью, или так кажется, ибо при осознании прошлых отношений истинного внутри всё сжимает от ревности и факта, что Кармен точно более правильная омега, нежели он.       — Выбираю оставлять позади ненужное, — спокойно отвечает Джордж, позволяя себе выпустить едва уловимую нить успокаивающих феромонов, направленных на истинного. Тот, ощущая это, всё же слабо улыбается, дотрагиваясь ладонью до его спины, словно в благодарность. — И вообще, вы к ужину не готовитесь?       — Точно, ужин! — щёлкает пальцами Кара. — Какое у нас меню? Макс, тебе с чем-то помочь?       — Он не умеет готовить, — первее брата, как-то размеренно отвечает Виктория, склоняя голову к подруге. — Будет доставка, скорее всего.       — О.       — И это нормально, — сразу же звучит напряжённый голос Джорджа, и две альфы, стоящие напротив, обращают на него внимание. Парень глядит на них прямо и исподлобья. С нотками давления и напряжения, чётко показывая, что это не та тема, которую им стоит обсуждать.       — Я ничего и не говорю, — Ферстаппен поднимает руки вверх, словно в жесте: «тихо-тихо, спокойно». — Просто озвучила факт.       Кара лишь с неким интересом осматривает брата, который почти на низком старте, чтобы словесно съесть Викторию.       — Джордж, — с ощутимым давлением мягко зовёт Макс, ощущая, как успокаивающие нотки превращаются в холод. Хейли на руках недовольно морщит лобик.       — А вообще у меня Генри тоже ужасно готовит, — как бы невзначай бросает Кара. — А ещё не убирает за собой чашки по дому. Меня это ужасно бесит.       — О, а мой Том считает корзину для грязной одежды — баскетбольным кольцом и бросается носками, но когда не попадает — даже не думает поднимать и закидывать внутрь. Придушить готова.       — Он у тебя Майкл Джордан в душе?       — Он неряха, — фыркает Вик. — И потом говорят, что омеги чистоплотные.       — Это стереотипы, — пытаясь не раздражаться на ремарку Ферстаппен, спокойно подмечает Джордж, чем привлекает внимание всех. Мысль о том, что воспитание Йоса повлияло на дочь куда больше, чем она думает, мелькает лишь на пару мгновений, и Расселл не спешит её озвучить в голос, чтобы не вызвать ссору. Макс позади лишь молчит, не зная, как к происходящему разговору относиться. Нутро скулит от осознания того, насколько он неправильный. — Омеги любят порядок — это да. Но это не значит, что они будут его придерживаться. Как и то, что уметь готовить или другое занятие, которые является базовым для каждого человека, — Джордж пытается звучать ровно, даже отсутствующе, но девушки не глупые и сразу понимают, что невольно в нём врубается защитный механизм. Кара лишь одобрительно улыбается, пока Вик с неким интересом осматривает истинного своего брата.       — Да мы и ничего не имеем против этого. Мы сами не поддерживаем стереотипы, малой, — искренне произносит Кара, и Расселл верит этому. Он не верит лишь Виктории, которая явно не до конца избавилась от учений, которые вложил ей ещё отец. — Я просто говорю, что мой Генри — не идеальный. Как и я, впрочем.       — Да, люди, в целом, неидеальны, — поддерживает Вик, вскидывая плечами.       — Не знаю, о чём вы говорите: у меня самый идеальный омега, — искренним голосом, полным чувств и попытки довести эту правду остальным, упрямо произносит Джордж, словно доказывающий, что у него мама лучше. Вик и Кара в ответ в один голос со смешком тянут: «о-о-о», глядя на парня. Макс, покачивающий на руках Хейли, давит улыбку от этой глупости истинного. В момент это согревает больше тысячи солнц.       — Ну ты мне хоть не ври. Я своего брата и его характер что ли не знаю?       — Ну и каблук ты, Джорджи.       — Я тут хотел бы сказать, что у альф нет прав, — пытаясь перебить фразу Кары о её брате, со смешком говорит Ферстаппен, — но понял, что это будет неправильно по отношению к вам.       — Тогда всегда можно сказать: «нет матки — нет прав», Макси.       — Почему всегда в конечном итоге хуесосят меня? — невольно ощетинивается Джордж, не понимая, как его попытка защитить истинного и расставить границы превращается в откровенное глумление над ним. Это, правда, обижает.       — Во-первых, не матерись при детях, — взмахивает указательным пальцем Кара. — А, во-вторых, такова твоя судьба, братец.       — Не знаю, о чём ты говоришь, schatje, я наоборот тебя очень люблю, — негромко возражает Макс и, позволяя прожить себе этот момент приступа нежности к истинному, наклоняется через диван, чтобы обхватить свободной рукой со спины и невесомо поцеловать в щёку. — Ты самый лучший, — смущённым шёпотом добавляет он на ухо, лишь периферийным зрением видя эту нежно-довольную улыбку Джорджа. Тот невольно расслабляется.       — Всё ещё странно видеть тебя таким, Макс, — в полголоса роняет Вик, наблюдая за этим. Это слишком необычная картина, но такая… правильная? Она не знает. Но чувство, будто брат наконец-то нашёл своё место, где счастлив, заставляет нутро приятно тянуть. — Но я, правда, искренне рада этому.       Ферстаппен смущённо улыбается, когда видит это одобрение и тепло в глазах сестры, а после кивает. Кара лишь услужливо молчит, видя многозначный взгляд брата, ничего не спрашивать. Опускает глаза на Милли на коленях Джорджа и подмигивает дочери, усердно грызущей яблоко.       — Так, — бросая взгляд на наручные часы, начинает Расселл, — через полтора часика праздничный ужин, поэтому, дамы, думаю, что вам пора собираться, чтобы не сдвигать график, — девушки переглядываются, словно совсем забывая об этом. — А мы пока с мелкими посидим.       — Вам тоже нужно собираться, — вскидывает бровью Вик.       — Лично мне хватит и двадцати минут, — спокойно вскидывает плечами Джордж. — Макс, если тебе нужно больше — я спокойно справлюсь сам, — поднимая взгляд на истинного позади себя, добавляет он.       — Мне столько же хватит, — беззаботно отмахивается Ферстаппен. Обходит диван и ставит Хейли на пол, чтобы убрать грязную тарелку из-под фруктов. Дети уничтожили их за считанные минуты.       — Ну ладно, — Кара поправляет свои волосы. — Том с Генри скоро вернутся и тогда заберут детей, чтобы и их подготовить.       Парни лишь кивают, провожая взглядами то, как сёстры скрываются на втором этаже. Макс относит тарелку в посудомоечную машинку и быстро возвращается, вновь заостряя внимание на том, как Джордж ненавязчиво, но заботливо подбивает коленями, делая мнимый аттракцион Милли, пока правой рукой указывает Лио на миниатюру машинки, о чём-то рассказывая.       Печальная улыбка вновь дотрагивается до его лица, пока мысли выводят на передний план то, что они могли стать родителями. Факт, что Джордж будет прекрасным отцом неприятно отзывается у нутра, скорбящего не первый месяц.       — Ты не устал? — мягко интересуется Ферстаппен, привлекая внимания истинного. Глупая попытка убедиться, что тот сейчас не сожалеет об их истинности и том, что у Макса не получилось дать ему ребёнка. Но Джордж лишь невесомо улыбается, тут же на него смотря.       — Нет. Я люблю проводить время с детьми. Они отвлекают от всего плохого, что есть в жизни, ибо не осознают, что плохое — есть, — беззаботно и чистосердечно добавляет Расселл, лишь после осознавая, как это может воспринять любимый. — Но это ничего не значит, если что, — фраза глупая и будь кто-то другой, то он бы и не понял её. Но Макс лишь кивает, всё равно чувствуя, как от этого неприятно тянет. Он не сумел дать ребёнка Джорджу. Он бракованный и неправильный. — С тобой я люблю проводить время больше, солнце.       — Мг, — кивает Макс, а после, ощущая этот внимательный и настороженный взгляд Расселла на себе, делает шаг ближе и целует в макушку, чтобы показать, что всё хорошо. На самом деле, ничего не хорошо, но если Джордж сейчас начнёт загоняться, то легче не станет. Расселл в момент перехватывает его правую ладонь и некрепко сжимает, заставляя посмотреть на себя сверху-вниз.       — Я серьёзно, Макс.       — Я знаю, — всё же выдавливает из себя улыбку Ферстаппен, а после чувствует, как щемит сердце, когда Джордж подносит его руку к губам и нежно смазывает ими по костяшкам. Смотрит в ответ так, словно, правда, любит. Словно ребёнок — это неважное, а важное — он. Смотрит мягко и ранимо. С неописуемой любовью. От этого теплеет в груди. Макс выдыхает и второй ладонью проводит по шелковистым волосам, заставляя Джорджа удовлетворённо прикрыть глаза. Если бы он мог, то точно бы замурчал. Ну, просто ручной волк. Его ручной волк. Милли, которая наблюдает за тем, как расслабляется лицо дяди, в момент хлопает крохотной ладошкой по скуле. Расселл от неожиданности цокает под смех истинного. Это не так больно, как обидно.       — Милли Вероника Расселл! — с ощутимой укоризной говорит парень, пока девочка заливается хохотом.       — Она тебя однозначно любит.       — Я вижу, — хмуро бубнит себе под нос Джордж, не в силах злиться на любимую племянницу.       Не успевает Макс больше ничего сказать, как Лука с Лио тянут его к себе, чтобы тот с ними поиграл в машинки. Даже не смотря на это, мысли не перестают роиться, и ужасное угнетает. То, что неосознанно сказал Джордж — давит. Макс понимает, что это было без злого умысла и просто та правда, которая сидит в нём, но всё равно от этого больно. То есть, он знает, что истинный правда любит проводить с ним время, что он любит его, но то, что Расселл хочет быть отцом, он знает тоже. И он по крупному облажался в этом вопросе.       — Дядя Макс, — Ферстаппен дёргается, когда слышит тоненький голосок племянницы. Опускает взгляд вниз, замечая Хейли, сжимающую плюшевого медвежонка.       — Да, droppie? — мягко улыбается Макс.       — Ты можешь мне помочь? — Джордж, качая Милли на руках, как-то подозрительно хмурится, когда слышит голландский.       — Конечно, милая, в чём? — присаживаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с малышкой, ласково интересуется он, машинально переходя на родной язык. Девочка деловито сводит бровки домиком.       — Меня достали Лио и Лука. Они мальчишки и совсем не хотят со мной играть. Поэтому я хочу сестричку, но мама сказала, что она не сможет мне её подарить, и сказала попросить тебя, — Макс едва удерживает улыбку на лице. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но лишь давится воздухом. Это не остается не замеченным для Джорджа, который моментально напрягается, пытаясь держать ауру в границах нормы, ибо вокруг дети. — Ты подаришь мне сестричку? Я обещаю быть хорошей старшей сестрой!       Виснет небольшая пауза, за которую в сознании вперёд вновь выходит факт потери их с Джорджем дочери. Он уже мог быть беременным и мог готовиться подарить сестричку Хейли. Внутри всё сжимает и обдаёт то холодом, то жаром, причиняя неприятную боль. Макс сдерживает себя и выдавливает улыбку:       — Я постараюсь. Хорошо?       — Ты самый лучший дядя на свете! — громко заявляет Хейли и тут же крепко обвивает парня руками за шею.       Он машинально обнимает её в ответ и быстро моргает, пытаясь избавиться от слёз, которые тут же набегают на глаза. Ферстаппену не хочется, чтобы Джордж заметил его состояние и подумал что-то не то. Быть честным, истинный был слегка скептично настроен насчёт идеи позвать своих сестер и брата с племянниками, ибо понимал, как могло это его стриггерить. Но Макс, который искренне хочет наладить отношения между семьями (и своей сестрой, что Джордж понял между строк этого предложения), настоял на своём.       — Кстати! — в момент восклицает девочка, отодвигаясь. Макс тут же вскидывает бровями в немом вопросе. — А можно померить твоё колечко? Оно очень красивое.       — О, — со смешком издаёт голландец, расплываясь в улыбке. — Прости, но нет. Это дурная примета.       — Но я хочу такое же.       — Когда ты вырастешь и найдёшь своего альфу или бету. Быть может, другого омегу, — добавляет последнее он, понимая, что любовь бывает разная, — он или она обязательно тебе подарит.       — Мой истинный тоже будет, как принц?       — Определённо. Даже не сомневайся в этом.       Девочка сильнее прижимает к себе медвежонка, переводит взгляд на Джорджа и позволяет показать свою беззубую улыбку.       — Дядя Джордж, а ты сражается с драконом для дяди Макса?       — Прости? — изумлённо издаёт Расселл. Эти две минуты он внимательно всматривался в своего истинного и его племянницу, пытаясь понять, о чём они говорят, ведь спина первого в какой-то момент напряглась. Макс замирает, пряча тень улыбки. Он так и не рассказал любимому, что Хейли считает его принцем из сказки ещё с первой встречи.       — Ну, с драконом. Как принц! — словно это очевидно добавляет она, взмахивая свободной ладонью. — Ты принц дяди Макса!       — О, — глупо моргает Джордж и переводит взгляд на смущённого этим Ферстаппена. Милли на руках вновь хлопает его ладошкой по лицу. В этот раз хотя бы вовремя, чтобы привести в чувства. Макс лишь прячет смешок в кулаке за кашлем. — В каком-то понимании, сражался, — проводя параллель с Йосом, наконец-то ровно отвечает он.       — И победил?       Второй вопрос логичный. Джордж ловит крайне заинтересованные глазёнки малышки и медленно переводит взгляд на Макса, который не спешит влезать в их диалог, слушая. По красным пятнами на лице видно, что он смущён этим, но радует то, что истинный не спешит это прятать. Это Расселл принимает за хороший знак.       — Да, солнышко.       Хейли на это радостно взвизгивает, хлопая в ладоши, а после в момент залезает на диван и обхватывает Джорджа ручками за шею сбоку. Расселл от этого смеётся, пока Макс с улыбкой за этим наблюдает.       — Спасибо, что спасет моего любимого дядю!       — Это он меня спас, если так подумать, — кряхтит со смешком в ответ Джордж, аккуратно огибая рукой малышку за талию, чтобы она не упала с этого очень мягкого дивана. Милли на руках лишь ревниво сводит бровки, пытаясь понять, почему другая девочка обнимает её дядю.       Закатить истерику она не успевает, ведь звучит хлопок входной двери и слышатся голоса парней. Том и Генри показываются через несколько минут, и дети, которые соскучились по своим папам, моментально отрываются от своих игр. Кроме Альфи — он всё так же меланхолично продолжает играть в планшет.       Пока Джордж здоровается и перекидывается парочкой слов с зятьями (Вик не дала зелёный свет так называть своего мужа, но в мыслях можно), Макс ускользает. Тихо идёт на второй этаж в спальню и пытается откинуть все ненужные раздумья. Но они всё же давят. Давят тем фактом, что Джордж будет хорошим отцом и тем, что не дал ему ребёнка. Давят тем, что истинный почему-то его защищает от нападок и уколов других, хотя это неправильно. Он неправильный. Давят тем, что не понимает, почему существует любовь к такому бракованному омеге, как он. Отец учил другому.       В целом, чем дальше идёт жизнь от октября и внематочной беременности, тем становится… Нет, не спокойней. Просто пусто. Чёткая убеждённость, что создавай Макс видимость, что ничего не случилось, поможет не чувствовать боль — не работает. Становится плохо каждый раз, когда происходит подобный момент. И самое ужасное, что он отдаёт в чёткую убеждённость, что Джордж его оставит, ведь он ему будет не нужен. Рано или поздно Расселл это поймёт. Что Макс может дать истинному?       Когда Джордж передаёт детей их папам, то тут же отправляется на поиски голландца. Находит Макса в спальне. Тот уже привычно глядит в окно и молчит. Изучает эту серость неба и дождь. За эти три с половиной месяца это состояние Ферстаппена стало нормой, которая искренне пугает. Всё же, чёрт знает, к чему в своих мыслях в такие моменты может прийти любимый человек. А аура, которая, кажется, зафиксировалась в своей кислоте, никаких идей и понимания не даёт.       — Макс, что такое? — негромко интересуется Джордж, подходя к парню со спины. Тот лишь устало вздыхает, опуская взгляд в пол. О ногу трётся Сесси, словно в попытке подбодрить.       — Да ничего.       — Непохоже, что «ничего», — мягко возражает Расселл. — Тебя ведь что-то гложет, я знаю.       Ферстаппен мнёт нижнюю губу, чувствуя как его начинает знобить. После вопроса Хейли то плохо скрытое волнение Джорджа на эту его идею с «ты точно уверен?» теперь не кажется глупым. Попытка сделать вид, что всё хорошо, не увенчивается успехом, ибо всё ещё больно и всё ещё сложно принимать факт случившегося. Также как и сложно видеть восторг и блестящие радостью серые глаза истинного вместе с детьми. Расселл, что вчера, что сегодня окружён племянниками, видимо, невольно окрестившими его «любимым взрослым», отчего практически все игры, разговоры и те самые детские тайны они рассказывали ему. А Джордж слушал и смеялся. Светился подле них.       — Ты такой счастливый с детьми, — в момент сквозь печально-мягкую улыбку издает Макс, глядя на парня как-то тоскливо. Тот сразу же всё понимает. Как-то тяжело вздыхает и склоняет голову на бок, позволяя себе поправить воротник домашней кофты голландца, которая когда-то была его.       — С тобой я счастливее, — негромко роняет Джордж, пытаясь словить любимый взгляд. — Просто тебе не видно.       Ферстаппен лишь неоднозначно хмыкает, не веря ни единому слову.       — Результаты не особо улучшаются, можно сказать, что вообще не улучшаются. Гормональный фон сбит, — серым, тихим и отсутствующим голосом говорит Макс, рассматривая то, как дождь бьёт по окнам. — Рождественского чуда не случилось, — докидывает он с каким-то горьким смешком, словно это та самая небольшая кульминация в сцене драматического фильма.       — Макс, прошло всего три месяца, Люсиль говорила, что это может занять шесть, — негромко роняет Джордж, останавливаясь рядом. Прямым взглядом рассматривает профиль голландца, видя всю эту тень усталости, которая пронзает его плечи. — Плюс не забывай о восстановление после… — он запинается, не желая напоминать Максу о внематочной беременности, но выбора не остаётся. — После операции. Это тоже стресс для организма.       — Ну да.       Голос серый и уставший. Так и фонящий какой-то ноткой неверия.       — Что тебе сказала Хейли? Не думай, что я не заметил, — тихонько говорит Джордж. Макс невесело покачивает головой.       — Она попросила помочь ей с кое-чем… — голос с некой украдкой, но чётко ощутимой тенью боли. Расселл не решается что-то спрашивать, давая истинному время. — Она попросила подарить ей сестричку, ибо мама не хочет этого делать и сказала обратиться ко мне.       Джордж понимающе поджимает губы в тонкую линию, понимая, что не знает, что сказать на всё это.       — Ты Вик так и не сказал?       — Не хочу жалости и её самоугрызений, что она была немым свидетелем всего происходящего. Я на неё не злюсь, ибо и она была под давлением. Просто ей повезло чуточку больше. Она хорошая сестра, на самом деле, — негромко говорит Макс, искренне в это веря. Он, действительно, может понять большинство её действий и решений, что были раньше. Да, в некоторых случаях Виктория имела больше власти и могла его больше отстаивать и защищать, но Йос и её научил не идти против себя.       — Если ты так считаешь, то хорошо.       — Ты со мной не согласен, ведь так? — с какой-то кривой усмешкой спрашивает Ферстаппен, всё ещё тупясь взглядом вдаль на море, что бушует от такой серой погоды.       — Я с тобой во многом не согласен, но это не значит, что я прав.       — Но тебе не нравится Вик, да?       — Мне нравится Вик, она неплохая. Но мне не нравится её бездействие. Конечно, я не могу её судить, ибо знаю ситуацию только с твоих слов, — спокойно отвечает Джордж, не желая углубляться в это и иметь ещё одну причину для ссоры с любимым человеком. Макс лишь вздыхает, опуская взгляд в пол. Обхватывает себя руками. — Но у неё точно было больше шансов тебя защитить и отгородить от влияния отца.       — Не знаю, что тебе на это ответить, — честно говорит Ферстаппен, чувствуя, как неприятные воспоминания из прошлого давят. Некоторые ситуации и правда могли сложиться по-другому, если бы Вик проявила больше своей твердости, а не просто выбирала быть молчаливым свидетелем.       Джордж понимает, что его слова причиняют боль истинному своими осознаниями и, явно, возникающими в памяти воспоминаниями. Так, как и понимает, что Макс хочет наладить отношения с сестрой. Всё же, по некоторым рассказам Виктория и правда не плохая, да и на ужине в августе — она была приятной и мягкой. Просто тут уже идёт влияние нутра, которое не понимает, как альфа позволяла так относиться к своему брату-омеге. Даже если это отец. Почему она не действовала более агрессивно, взирая на то, что у неё молодая кровь? Вопросов много и вряд ли когда-нибудь Джордж узнает на них ответ. Но, в любом случае, Расселл не будет и не может противиться и препятствовать решению Макса, ведь если будет давить на парня в этом вопросе, чем он будет лучше его отца? Макс сам волен делать то, что он хочет, даже если это ему не нравится.       — Ничего не отвечай, — мягко отзывается Джордж, а после медленно он обвивает его руками, заставляя уткнуться лицом в плечо. — Давай не будем думать о плохом в канун Рождества?       — Это сложно. Хорошего сейчас крайне мало.       — Разве я не хорошее в твоей жизни?       — Боже, Джордж, — краткий смешок вырывается из груди Макса, но тут же теряется за рваным вздохом, — не пробовал быть скромным?       — Скромным? Не говори глупостей, — фыркает Джордж поверх лба истинного. — Как можно быть мной и быть скромным? Такая внешность, ум, сила, умение водить, — негромко начинает перечислять он, — харизма, стиль, а ещё истинный. Самый лучший истинный, которого только можно представить…       Макс чувствует, как в грудь вновь обдаёт холодом. Тем приятным, декабрьским, дающим чувство возвышенности и осознание, что его любят. И он любит. Этого человека, в объятиях которого находится и лишь с которым чувствует себя защищённым. Он всё ещё его не заслуживает. Не заслуживает Джорджа после всего, что ему сделал, и чего не дал.       — Ты всё ещё об этом думаешь, — с нотками обречённости и очевидной усталости озвучивает факт Расселл. Макс лишь шмыгает носом, чувствуя, как мысли о неправильности и их нерождённой дочери вновь выходят на первый план.       — Не могу не думать, — честно признаётся Ферстаппен. — Ты, правда, такой счастливый с детьми. А я… Не могу тебе этого дать сейчас и…       — Сейчас мне главное ты, а не ребёнок, солнце, — пытаясь звучать ровно и без разочарования (в том, что никак не удаётся убрать эти сомнения, а не в самом факте), перерывает эти метания Джордж. — Всё будет хорошо, — негромко, но уверенно добавляет он, поглаживая истинного ладонью по спине.       — А если нет? Если моё здоровье никогда не выровняется и у нас никогда не будет ребёнка? — позволяет Макс негромко озвучить себе ту мысль, которая ест изнутри уже не первый месяц. — Что если, я полноценно браков…       — Макс, пожалуйста, не говори такого, — не давая сказать это ужасное слово, и в целом, фразу, прерывает Расселл, шепча куда-то в волосы. Случайно смазывает губами по ушной раковине, а после прижимается щекой к виску. — Всё будет хорошо, — вновь повторяет он, словно придавливая своим ответом. Самое ужасное, что Джордж понимает, что не может убрать все эти ужасные мысли, ибо это всё ещё ебучее влияние Йоса. И то, чем жил Макс двадцать семь лет, за полгода не перекроешь. — Я люблю тебя… Я так тебя люблю, Макс… — добавляет он ещё тише, не видя, как голубые глаза всё же наполняются слезами. Ферстаппен прижимается щекой к его плечу и закусывает нижнюю губу, не позволяя себе разреветься.       — Я тоже тебя люблю, Джордж. Очень сильно. Честно.       Едва слышный шёпот Макса заставляет сердце сжаться. Джордж прикасается губами к виску в долгом и ласковом поцелуе, и выпускает феромоны успокоения.       — Я знаю, солнце. И я уже поэтому невероятно счастливый человек, — в том же звуком диапазоне отвечает Расселл, рассматривая то, как капли дождя расползаются по окну. — Уже счастлив, ибо ты со мной…       Макс лишь шмыгает носом и прикрывает глаза, чувствуя, как стихает нутро, упиваясь близким нахождением истинного, его защитой и любимой лавандой. Принять любовь Джорджа трудно, но не чувствовать — всё же нереально.

***

03.01.2026

      Пятница. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       10:41       Период Джорджа не был неожиданным. Ещё на утро после Рождества обоим парням пришло оповещение на телефон из своих программ, что ожидать зимний период стоит со второго января по четвёртое. И хоть они сделали вид, что всё нормально, каждый из них затаил внутренний страх. Джордж, что секс с узлом — это всё ещё триггер для Макса, который может отдаться в понимание беременности и ребёнка, ведь в свою жару он отказался от любого действия в эту сторону. А сам Макс того, что он неправильный и не сумеет помочь своему альфе. Точнее, что тот его просто не захочет. Ведь кому нужен бракованный омега? В жару он даже не пытался предложить свою помощь.       Расселл начал разогреваться ещё вечером первого числа, непроизвольно зарычав на котов, которые просто шли на кухню поесть. Мистер Дюваль говорил, что такая реакция может быть нормальной, ибо в терапии Джордж учится отпускать контроль, и нутро, только осознающее границы своей власти и силы, может порой выходить за них. Макс отнёсся к этому с пониманием, обновил гнездо, которое сделал ещё в Рождество, чтобы немного легче переносить нахождение детей в доме (и плевать, что он сам выступил инициатором того, чтобы сёстры приехали к ним), а после попросил истинного пойти в спальню, чтобы он мог спокойно покормить питомцев. Джордж послушно исполнил указание, прихватив воду с мятой, которая опротивела настолько, что тянуло блевать.       Пока Макс вернулся к нему, чтобы окутать феромонами, Расселл уже спал, тихонько рыча во сне и оголяя клыки время от времени. Ферстаппену не оставалось ничего, кроме, как залезть в кровать и, обняв истинного, успокаивающе гладить между лопатками, ибо тот уснул на животе. Гладил и накручивался. Определённо они с Джорджем должны были обговорить предстоящий период, но истинный решил, словно игнорировать само его наличие. Здравый смысл шептал о том, что он делает это ради его же блага, но голос Йоса ехидно гудел, что это всё из-за его неправильности и неценности. Зачем вообще обговаривать период с омегой, который ничего не может дать в ответ?       Проснулся Джордж где-то в четыре утра второго числа от горячки и невыносимой боли, которая обжигала изнутри и особенно истязала диафрагму. Первый этап, как всегда, накрыл неожиданно и противно. В какой-то момент он просто заскулил, чувствуя, как природа давит на его инстинкты размножаться. И, несмотря на то, что аура Макса кислила, нутро просто рвало от того, насколько он хотел овладеть своим истинным. Но Джордж, искренне боясь стриггерить или заставить Макса делать то, чего он не хочет, поэтому решил терпеть до последнего. От того превозмогая боль и здравый смысл, он попросил Ферстаппена наполнить ванну, чтобы он мог охладиться. По тому, как посерело обеспокоенное выражение лица Макса, стало понятно, что не эти слова он ожидал. Но всё же поспешил исполнить просьбу.       Спустя три часа, которые Расселл провёл в ванне, стоня и тихонько рыча от боли, жар понемногу опустился вниз, давая перевести дыхание. Макс всё время взволнованно сидел рядом у бортика, обхватив себя руками за колени. Почти ничего не говорил (уточнял время от времени самочувствие Джорджа), и раздумывал над тем, почему истинный не просит его помощи. Медленно уверенность в том, что это из-за его неправильности укреплялась внутри.       После приёма ванной, Ферстаппен попытался запихнуть в истинного хоть что-то, чтобы у него были силы, но что стейк, что овощной салат за десять минут вышли из Джорджа, и его лицо кроме бледности стало ещё отдавать зелёным. Макс реально был в нескольких мгновениях, чтобы не заплакать от своего бессилия и понимания, что истинному больно, а он ничего не может сделать. Точнее, Джордж ничего не хочет, чтобы он делал и ему помогал.       Расселл вновь уснул. Вырубился пока не начался второй этап, и к счастью его полностью проспал. Лишь Макс, всё время находящийся рядом, суетливо и испуганно наблюдал за тем, как крючит истинного во сне от боли и мук. Ничего не мог сделать, кроме как пытаться окутать успокаивающей гортензией. Но, нутро, уставшее от боли потери, попыток убежать от осознаний, а ещё того, что истинный его не хочет, всё равно добавляло кислоту. И это стало той каплей, которая заставила Макса тихонько шмыгнуть носом и утереть несколько слезинок. Ибо он настолько бракованный омега, что даже не может воздействовать успокаивающими феромонами.       Джордж проснулся в час ночи. Тело ломило, жар присутствовал, но всё равно это был не этап — тот уже потух. Макс спал рядом, уткнувшись носом ему в спину, при этом обнимая за талию. Истинный выглядел умиротворённым, но слишком уставшим. Расселл решил не тревожить его и дать отдохнуть, ведь в воздухе парили феромоны успокоения, а это говорило о том, что Макс тоже истощается. Спустился вниз, нашёл вчерашний фруктовый смузи, который Ферстаппен, видимо, сделал для него, но не успел принести, ибо Джордж побежал выблевать предыдущий приём пищи. На удивление, это зашло и даже не затошнило. После принял душ и вновь вернулся в гнездо, где нутро сразу же затихло в своём напоре, лишь негромко рыча в желании скрепиться узлом. Макс всё ещё спал.       Аккуратно обняв истинного и притянув к себе, Джордж уткнулся носом в залозу и понял, что это была ошибка. Нет ничего страшного в том, что аура кислит. Но есть большая проблема в том, что в ней лаванда ощущалась через раз. Клыки невольно оголились, и Джордж одёрнул себя за несколько секунд до того, как бы без согласия обновил метку. Он не знает, как бы отреагировал Макс, взирая на все проблемы и потерю, висящие между ними. И, несмотря на своё искреннее желание, показать всем свою территорию, обезопасить Макса, а также исполнить желание нутра, Расселл решил отложить это, пока истинный сам не попросит. Внутренний альфа в этот момент крайне болезненно смазал когтями по диафрагме, а сам жар третьего этапа начал подниматься вверх. Джорджу вновь повезло заснуть до того, как он разгорелся.       Сегодня, третьего числа, он просыпается в десять утра и сразу же чувствует, насколько измучен своим периодом, как неприятно ноет член и как раздражённо бесится нутро, готовящееся к четвёртому этапу. Видимо, третий был очень краткий, а природа, решила отодвинуть весь пик на его бодрствование, а то так всю жизнь можно проспать.       Макса рядом нет. И это заставляет Джорджа непроизвольно зарычать и моментально отправиться на его поиски, ведь ощущение брошенности растёт внутри, обжигая. Глупости по типу, что Ферстаппен всё же не выдержал и его оставил, смолкают в своём нудении, когда Расселл замечает истинного, копошащегося на кухне.       Недолго думая, Джордж подходит ближе и затягивает Макса в требовательные объятия, утыкаясь носом в залозу. Нутро при ощущении своего омеги, а ещё чётком понимании, что в его ауре слишком слабый холод начинает рваться в желании пометить и овладеть.       — Болит? — голос Макса тихий, серый, но отдаёт эхом ласки и волнения. А ещё чёткого понимания, что ничего не может сделать, ибо он не нужен Джорджу. Его альфе не нужен такой бракованный омега, как он, что не может дать детей.       — Очень, — обессилено признаётся Расселл, судорожно дыша. Этап, словно ощущая близкое нахождение истинного, начинает возрастать в крайне быстром темпе, желая подтолкнуть к действиям. И как в подтверждение: лёгкие в момент обжигаются, словно огнём, и Джордж закашливается, сильнее сжимая Макса ладонями.       — Может… — Ферстаппен запинается на слове, понимая, что боится озвучить предложение вслух, чтобы не услышать полноценный отрицательный ответ, — может, я могу тебе чем-то помочь?       Только произнеся это, Макс замирает, чувствуя, как напрягается тело любимого.       — Солнце, не волнуйся. Я… — Джордж вновь закашливается, чувствуя, как на лбу появляется холодная испарина. Невольно отодвигается, увеличивая расстояние, чтобы случайно не поддаться на зов и не надавить на истинного в той теме, которая для него триггерная. — Всё хорошо…       — Тебе плохо.       — Сейчас полегчает.       Ферстаппен хмурится, чувствуя, как внутренний омега скулит от понимания, что от него, правда, отказываются. Его альфа даже не хочет задевать эту тему. Впрочем, не странно, взирая на то, что он бракованный и у него не получилось дать ему ребёнка. Даже тот факт, что будь он сейчас беременным, отчего у Джорджа бы не было периодов и он бы не чувствовал боль, подтверждает его мысли.       Но всё же, Ферстаппен не бесполезный. Макс это понимает. Да пусть он и не может выносить ребёнка и привести его в этот мир, не может продолжить род, он всё ещё может помочь и скрепиться узлом, чтобы убрать боль. Он может быть полезным хоть так. В сексе. Ужасные мысли, но правдивые.       — Ты меня не хочешь? — внезапно прямо спрашивает Макс, чувствуя, как неприятно мечется нутро. Желание помочь сменяется очередными мыслями о том, что Джордж от него устал, что он разочарован, и что он не хочет даже совокупляться, ведь осознает, что такой омега ему не нужен.       — Что? — пытаясь бороться с обжигающей горячкой, изумлённо шепчет Джордж. — Нет, почему ты об этом подумал?       — Ты отказываешься от моей помощи. Отказываешься от меня.       — Ибо я не хочу давить, солнце, — чувствуя, как капля пота стекает по виску вниз, честно отвечает Расселл, не находя сил, чтобы как-то юлить и утешать любимого. Нутро рвёт, желая овладеть истинным. Но он помнит, как прошла последняя жара Макса: тот отказался от любой близости. И очевидно, что любой секс с узлом — сейчас будет давить своей логической цепочкой в ту сторону. — Тебе сложно и…       — Трахни меня, Джордж. Я не фарфоровый и я хочу помочь!       Макс за пару шагов подлетает к британцу, пронзительно заглядывая в глаза. Тот на пару секунд замирает, рассматривая уверенность, плескающуюся в глубине голубых зениц, а после непроизвольно нависает над ним, сокращая расстояние до минимума.       — Ты выпил таблетки? — в момент выдавливает Джордж, чувствуя, как нутро требует овладеть своим истинным омегой. Макс на пару секунд застывает, осознавая сам вопрос. Мелкая дрожь вновь отдаётся в руки.       — Да, — хрипло отвечает Ферстаппен, понимая от чего это уточнение. Чтобы он случайно не забеременел. И здравый смысл, который сдержанно говорит, что Джордж спрашивает, ибо волнуется за его здоровье, глушится очередным, что это доказательством того, что Расселл не хочет от него детей, ибо он бесполезный. И Макс осознаёт, что это искренняя глупость, ведь всё дело в том, что сказала Люсиль о беременности сейчас, но принять не может. Этот аргумент, словно насмешка, в голове фонит и давит.       Для Джорджа этот ответ, как снять стоп-кран. Он слабо, едва уловимо себе кивает под нос, а после шумно втягивает вишнёвую ауру, рыча. Член до ужаса пульсирует и ноет.       — Я ужасно тебя хочу, Макс, — в момент выпаливает Расселл и тут же впивается не просто требовательным, а животным поцелуем в любимые губы. Руки болезненно сжимают ягодицы Ферстаппена и, подхватив за них, тут же сажают на кухонный островок. Джордж становится между ног и вжимается своим пахом в пах Макса, ощущая и его возбуждение.       Британские губы всё также грубо целуют, посасывая любимые уста, а после позволяют себе прикусить до крови нижнюю, тем самым вызывая недовольное цокаенье Макса. Ладони скользят по талии, подхватывая большим пальцем край футболки, пока остальными обдают горячкой нежную прохладную кожу. Ферстаппен машинально скрещивает ноги на пояснице истинного и сильнее прижимается к нему, толкаясь промежностью в его пах. На это слышится гортанное рычанье.       Расселл отодвигается, облизывая клыки. Красные глаза с неким обожанием впиваются в любимое лицо, пока сам он немного вскидывает плечами, разминая возросшие мышцы. Он замечает эту почти неуловимую тень сомнения напротив и открывает рот, чтобы спросить, как Макс хватается за его футболку и тянет к верху, чтобы открыть себе вид на одну из любимых частей тела истинного. Подтянутый, подкаченный пресс, который в моменты, когда природа берёт вверх, чувствуется, почти как камень.       Это заставляет Джорджа хищно оскалиться, а после с большим напором податься вперёд, чувствуя, как желание трахнуть Макса прямо сейчас бьёт по сознанию. Животная половина не забирает управление, но очевидно напирает. Он опускает ладони на бёдра Ферстаппена и подтаскивает к себе так, чтобы он слегка свисал с края ягодицами. Это заставляет Макса откинуться спиной на кухонный островок, ощущая пронзающий холод поверхности, и попытаться расслабиться. И особенно откинуть мысли о беременности. Но это сложно. Цепочка: «секс-узел-беременность-ребёнок» никак не исчезает.       Джордж не особо церемонится с тем, чтобы прелюдия была медленной и чувственной. Откровенно, ему настолько жжёт внутри, опаляя диафрагму уже второй день, что овладеть истинным и исполнить прямую обязанность природы хочется как можно скорее. Он снимает с Макса серые штаны и тут же откидывает куда-то в сторону. Требовательно берётся за выпрямленные к потолку подтянутые ноги, которые хотят лечь ему на плечи, и начинает покусывать у колена и выше к икрам. Руки в это время немного агрессивно скользят вверх-вниз, ощущая дрожание тела.       Макс издаёт непроизвольный стон, когда чувствует, как член Джорджа сквозь ткань упирается ему в правую ягодицу, и судорожно дышит, ощущая накатывающий страх. Он какой-то глубинный, инстинктивный, и Ферстаппен понимает, что он отдаёт во всю ту тему. Секс с узлом — это то, чего он бы избегал до последнего, но понимание, что нужно перекрыть свою бесполезность перед истинным, чтобы он его не оставил, — куда выше личного самочувствия.       Британская рука скользит вниз на талию, почти ласково поглаживает, зарываясь под футболку, а после царапает ногтями, словно оставляя отметины территории, и тут же поднимается вверх к ягодицам, проверяя наличие смазки. Несмотря на то, что Макса одолевают дурные мысли и страхи, его нутро и организм проживают период вместе с истинным, выделяя смазку в больших количествах, как и должно быть.       — Блядь, Джо-ордж, — почти что хныча, стонет Макс, когда чувствует сразу два пальца, которые Расселл запускает в него. Джордж пытается двигаться не слишком быстро, но желание искажает восприятие, и это действие, правда, получается резким и немного болезненным. Особенно в момент того, как при углублении он начинает их разводить в разные стороны, чтобы подготовить и растянуть. Обильное количество смазки позволяет запустить третий, и от этого Макс негромко вскрикивает, превращая свой голос в мычание от наслаждения на грани приятной боли. Непроизвольно он начинает извиваться, чувствуя непередаваемое желание ощутить большее. Ощутить в себе своего истинного и исполнить прямую обязанность — размножение.       Эта мысль заставляет напрячься и распахнуть глаза, чтобы вновь уткнуться в белоснежный потолок. Нутро начинает двоить: от наслаждения и от понимания, что он бракованный. Но всё же второе Макс в себе давит мыслью, что всё же не до конца. Он может сексом помочь Джордж потушить этап. Быть полезным хотя бы так.       Джордж не спрашивает: готов ли Макс? В целом, альфа-нутро хочет лишь ощутить, как стенки истинного будут вокруг него сжиматься. Вытягивает пальцы, спускает штаны с бельём до половины бёдер и тут же приставляет член ко входу Ферстаппена. Левой ладонью сжимает талию, ныряя под футболку, а правой аккуратно придерживает стояк, давя. Толчок получается неровным, рваным и совсем неплавным. Макс втягивает носом воздух, чувствуя, как уверенно заполняет его Джордж. Истинный не даёт ему времени привыкнуть, а просто начинает напирать в своём ритме и глубине, сразу же давя на ту самую точку головкой, вызывая в его нервных окончаниях стресс.       Хлюпающие звуки наполняют кухню, прерываясь хлопками тел друг о друга. Никакой эстетики, никакой нежности. Лишь животный, инстинктивный секс. Размножение, которого всегда требует природа. Джордж чувствует, как-то напряжение и та горячка, истязающая его эти два дня, наконец-то тушится, опускаясь вниз. С каждым толчком в Макса и его негромким стоном, с каждым ощущением, как стенки истинного сжимаются вокруг него, а тень напряжённого наслаждения отбивается на лице, Джорджу легчает. Он не может и сам сдержать стон, время от времени срываясь на рычание.       Максу удаётся заткнуть внутренний голос и просто сконцентрироваться на этом моменте. Ощущает с каким напором входит в него Джордж, слегка подбивая вперёд, но при этом крепко удерживая ладонями за бёдра на месте. Он ухватывается руками за край островка, чтобы себя зафиксировать и ловит этот зажжённый наслаждением и восторгом взгляд красных глаза на себе. Пытается размеренно дышать, но темп, который задаёт истинный, выбивает почти рыдания из его груди вперемешку с матами и мольбой. Нутро в экстазе, но вот сам Макс всё ещё борется со своими страхами. И ему никак не удаётся полноценно расслабиться, чтобы начать получать удовольствие.       Джордж в момент вспоминает о Максе и берёт его возбуждённый член в ладонь, начиная надрачивать спешно и грубо. Даже не пытается в ритм того, как входит в него, ибо сам сбивается от напора природы. Оргазм собирается в клубок нервных окончаний внизу живота, и Макс непроизвольно сжимается, когда ощущает, как начинает пульсировать нарост у основания члена Джорджа, говоря о том, что скоро возрастёт в размере. Попытки получить хоть какое-то наслаждение глушатся очередной мыслью, к чему приводит узел. К беременности. В его случае — это о том, что он бракованный.       Джорджу хватает ещё несколько толчков, чтобы достичь пика. Он резко подаётся вперёд и до боли, до синяков сжимает левой ладонью талию Макса, пока второй немного передавливает член у основания. Ферстаппен протяжно хнычет, чувствуя, как внезапно его тоже накрывает оргазм. Сухой. Видимо, из-за хватки Джорджа некоторые нервные окончания получают стресс, не давая команды семени достичь пика. В любом случае, его тело вздрагивает, чувствуя приятную вибрацию, отдающуюся во все части. И из-за этого он болезненно шипит, ведь в тот же момент узел начинает давить на стенки. Расселл, видя тень боли на лице напротив, сразу же сжимает и второй рукой талию Макса, словно фиксируя, чтобы он больше не съехал и узел не раскрылся криво, причиняя дискомфорт.       На несколько мгновений на кухне повисает тишина, которую прерывают лишь судорожные вздохи. Когда всё заканчивается, Джордж, словно в извинение ложится сверху, смазывая горячим ртом по груди, оставляя нежные поцелуи. Макс всё ещё молчит, пытаясь успокоиться, ибо ощущение блядское. Кажется, ещё немного и его накроет паническая атака из-за осознания узла в нём. И пусть он выпил таблетки и шанс забеременеть равен нулю, страх, что он вновь подтвердит свою неправильность — горит внутри.       Он чувствует, как ласково прикасается к нему Джордж, но кажется, что чувств никаких не осталось. Сглотнув эмоции, он каким-то неоднозначным, разбитым тоном спрашивает:       — Тебе лучше?       — Мг-г… — тихонько рычит Джордж, аккуратно подаваясь вперёд и упираясь истинному лицом в плечо. — Мне очень хорошо, солнце. Спасибо, — добавляет он и ласково целует ключицу. — Ты невероятный.       — Мг, — как-то ровно отзывается Ферстаппен, чувствуя, как бьётся его сердце. Желание сказать, что «я на самом деле не хотел этого и мне плохо» прерывается пониманием, что он сам подтолкнул Джорджа к сексу. Поэтому признаться будет равняться некой насмешке над чувствами Расселла, который очевидно загнётся из-за секса с сомнительным согласием. Макс решает это сглотнуть, всё также тупясь в потолок и чувствуя тепло родного тела, которое его бережно накрывает.       Но неприятное чувство, что его использовали, селится внутри вместе с напоминанием того, что он бракованный и не дал ребёнка Джорджу. Но всё же помог убрать боль, а это значит, что быть может, он всё же и не бесполезный.

***

14.01.2026

      Среда. Кондитерская. Монте-Карло. Монако.       12:11       — Джорджи, милый, — Лидия разводит руками при виде парня и искренне улыбается. Расселл, заходящий первым в кондитерскую, также не может сдержать улыбки. Приобнимает левой рукой за талию и позволяет себе дважды поцеловать девушку в щёки. — Наконец-то я могу вытрясти из тебя несколько тысяч.       — Главное, не десятков.       — Если твоему омеге понравится — ты не откажешь, ведь так? — лукаво усмехается она, вскидывая с вызовом бровью. Ведёт взглядом немного правее и сталкивается глазами с Максом, который рассматривает антураж вокруг. Мягкий, некричащий шик, французские окна, много света и интерьер в пастельных оттенках в сторону цвета оливы. — Привет, я — Лидия, старый друг этого парня. И я рада знакомству с тем, кому не повезло сказать «да» этому человеку.       — Макс, — на автомате отвечает Ферстаппен, а после поддаётся на порыв и как-то неловко добавляет: — но мне повезло сказать «да».       — Даже так? — со смешком подмечает девушка. Джордж лишь удовлетворённо улыбается, сверкая своими клыками, едва выглядывающими из-под верхней губы. — Неужто ты реально такой хороший?       — Как знать, — лукаво и уклончиво отвечает Расселл, а после невольно подсовывает руку к ладони Макса и ненавязчиво переплетает пальцы, чувствуя, что тот не в своей тарелке.       С момента его периода Макс, в целом, очень странный и какой-то летающий в облаках. Нельзя сказать, что он закрытый. Скорее, потерянный. И это не то, как было раньше, где он убегал от боли и делал вид, что всё хорошо. Нет, это что-то другое. И быть честным, это состояние очень пугает Джорджа, который прекрасно понимает, к каким раздумьям и решениям может прийти истинный. После нескольких случаев, где эмоции и принятия всё же догоняли и Макс позволял себе рыдать ему в плечо, Джордж искренне надеялся, что наконец-то что-то сдвинулось. Но нет.       После периода истинный стал походить на ещё большую тень себя. Мысль о том, что так мог повлиять секс с узлом и логическая цепочка, которая бы привела его к беременности и ребёнку, укрепляется с каждым разом, когда Макс откровенно начинает к нему липнуть и соблазнять, хотя по самому Ферстаппену можно понять, что он не слишком горит заниматься близостью. Расселлу не хочется верить, что Макс, правда, может думать о том, что ценен лишь из-за секса. Но как показывает практика и те разговоры, которые всё же были раньше — это вполне возможно. Господи, насколько же всё ещё засорено в голове любимого человека. И как же он ненавидит Йоса.       — Ромео! — зовёт она кого-то со стороны. Парни лишь наблюдают за тем, как молоденький паренёк лет двадцати трёх подходит ближе, становясь подле неё. Среднего роста, подтянутый, с чёрными волосами и невероятно глубокими зелёными глазами. При виде них он улыбается, а когда взгляд останавливается на Джордже, так Максу вообще кажется, что уголки его губ невольно дёргаются ещё шире. — Это Ромео — ваш официант. Невероятно разбирается во вкусах десертов, и подскажет, если что.       — Здравствуйте, — кивает парень, немного ведя подбородком. Несмотря на то, что он обводит взглядом обоих гостей, всё равно возвращает всё своё внимание на Расселла, внимательно изучая. Макс чувствует, как нутро недовольно бушует, а ревность, сплетённая со страхом, накрывает с головой, заставляя сделать невольный шаг ближе к Джорджу и сильнее сжать его руку. Последний начинает поглаживать большим пальцем кожу, в попытках успокоить и заземлить.       — Ну, на этом моменте я откланяюсь, но если что-то нужно — Джорджи, ты знаешь, что всегда можешь ко мне обратиться.       — Спасибо, Лидс, — искренне улыбается он, провожая взглядом девушку.       — Прошу к вашему столику, — тут же включается Ромео, и Макс вновь ловит то, как он смазывает куда более изучающим взглядом по расстёгнутому воротнику Джорджа. Втягивает рецепторами ауру и понимает, что она отсутствует, а значит парень — бета. Ну, просто прекрасно. — А я сейчас принесу ваш дегустационный набор.       Джордж первым подходит к столу и отодвигает Максу стул, несмотря на его недовольство на лице. Он не особо понимает причину этого настроения, а списать на нежелание этим заниматься — не может. Всё же Ферстаппен, несмотря на некую закрытость и усталость от происходящего между ними, которое даёт их потеря, в подготовке к свадьбе находит некое успокоение. Словно переключается на нечто хорошее. И это даже несмотря на то, что искренне убеждён, что Джорджу он такой бракованный не нужен.       Последний к слову по возможности влезает в процесс и вставляет свои пять копеек, порой беся Ферстаппена до белого каления своими «мне не нравится», отчего у них происходят небольшие ссоры. И это не может не радовать, ибо в эти ссоры Макс, словно прежний, тот, который был до беременности, а не серая тень-подобие, которым является сейчас. Например, последняя такая дискуссия случилась насчёт цветовой гаммы, и Джорджу, который сказал, что ему не нравится сочетание марсала с глубоким тёмно-синим и он бы хотел изумруд вместо первого, Макс просто сказал сделать так, чтобы понравилось, потому что это красиво. И вообще он хочет марсала, а если он этого хочет, то значит — они хотят вместе. Расселл лишь тогда устало вздохнул и кивнул, внутренне радуясь этому энтузиазму и напору любимого.       Джордж присаживается по правую руку, а после хмурится такому расстоянию и пододвигает стульчик ближе к Максу, который на это косится ровным взглядом. Внутри неприятно тянет от их официанта, которому явно понравился Джордж. Ромео приходит через несколько мгновений с подносом, на котором в три ряда выложены по четыре небольших кусочка различных тортов. С разными прослойками, разных цветов и наполнений.       — Вот ваши двенадцать дегустационных вкусов. Каждый подписан и имеет описание на карточках, — парень улыбается, указывает на небольшие картонки на подносе. — Разработаны и сделаны по тому списку продуктов и вкусов, которым вы оставили предпочтение в анкетах, — Макс вспоминает тот вечер, когда с истинным сидели и заполняли бланк из кондитерской. Джордж тогда много шутил, и Ферстаппен, устав от глупостей, пригрозил тайком дописать манго, если он не успокоится. Расселл надулся, как воздушный шар, в последствии чего молчал всё оставшееся время. Максу стало даже не по себе, отчего, покончив с анкетой, молча, залез к истинному, сидящему в кресле, на колени и уткнулся лбом в подбородок. Не хватало лишь начать мурчать, но Джордж и так оттаял, крепче его к себе прижимая. — Также мы можем предоставить вам напитки к дегустации, — официант невольно подаётся ближе к Расселлу, перенося вес на одну ногу, тем самым выпирая бедро. Макс лишь переводит взгляд на это, сжимая ладонь в кулак. — Что желаете? Чай? Кофе? Какой-то сок или вода?       — Я…       — Кстати, немного не в тему, и не сочтите за грубость, но у вас очень приятный парфюм, — прерывает он Джорджа, заставляя обоих парней из-за этой ремарки застыть. Расселл ловит тот момент, как напрягается Макс, и пытается понять, что будет правильнее сказать в этом случае.       — Спасибо, но это моя аура, — с неловко-натянутой улыбкой кивает Расселл, всем своим видом показывая, закрыть эту тему. Ферстаппен лишь цокает языком, отводя взгляд в сторону и пытаясь игнорировать разъедающее чувство ревности. Мысли о том, что, быть может, этот бета сделает его истинного счастливым своим спокойствием, раскручиваются в голове со скоростью света, как те самые мысли: «а что будет, если скинуть бабку под поезд метро?»       — Всё равно очень приятная и…       — Я понял, — более чётко обрывает Джордж. — Спасибо. И возвращаясь к напиткам — я думаю, что порционный чайник чая на двоих будет хорошо, — добавляет он, игнорируя этот кричащий жест и бедро, выгнутое в его сторону. Макс лишь ровно наблюдает за этим, изучая. Нутро бесится, царапая, подталкивая что-то сделать. — Да, солнце? — и, чтобы привести в чувства истинного, протягивает руку и переплетает пальцы. Официант лишь опускает на это ровный взгляд, но Ферстаппен может поклясться, что видит тень презрения в его глазах.       — Да, чай будет хорошо, — наконец-то подаёт свой голос Макс, чувствуя себя не в своей тарелке. Мысли роятся, давят, но никаких ответов и адекватных решений не дают. — Эрл Грей.       — Будет готово через несколько минут, — кивает паренёк и скрывается с глаз быстрее, чем они успевают что-то ещё сказать. Ферстаппен проводит его взглядом, чувствуя, как Джордж в свою очередь смотрит лишь на него, нежно потирая большим пальцем костяшки.       — Ты ему понравился, — голос Макса неопределённый: немного суховатый, размеренный, но отзванивающий грустью и недовольством.       — И к чему это ты? — мягко спрашивает британец, не позволяя парню забрать ладонь из своей руки. Аккуратнее крепче перехватывает, согревая своим теплом. Ферстаппен лишь глубоко вздыхает, переводя взгляд на их скреплённые руки. — Макс, — сквозь мягкую и нежную усмешку как-то тянет Расселл, подаваясь немного вперёд, — я же говорил тебе, что мне никто другой не нужен. Я понимаю, откуда у тебя эта неуверенность в себе, и я намерен с ней бороться столько, сколько нужно, но ты должен знать и помнить, что я тебя не оставлю. Мы сейчас в прямом смысле выбираем торт для нашей росписи.       — Это ты сейчас так говоришь, но… — Макс запинается на полуфразе под взволнованно-настороженным взглядом Джорджа. — Ладно, забудь. Давай начнём пробовать торт.       Ферстаппен всё же забирает свою руку и берётся за десертную ложку. Неприятная мысль о том, что в какой-то момент их совместной жизни Джордж устанет от него и ожиданий, отчего, правда, пожалеет об их браке, закрепляется на первом плане. Он всё ещё ничего не может дать Джорджу и он всё ещё причиняет ему боль. И Максу от этого так плохо. Он не хочет терять истинного, но ничего не может с этим поделать. Последнее время его просто бросает со стороны в сторону, а выплескивать это получается лишь подле истинного или, точнее, на истинного.       — Макс, — устало зовёт Расселл, наблюдая за рваными движениями истинного. Он делает что угодно — поправляет салфетку, крутит ложку, пододвигает тарелку, тычет по экрану телефона, чтобы проверить время — лишь бы не встречаться с ним взглядом. — Солнышко, — он подаётся вперёд более основательно и кладёт руки поверх его, лежащей на колене. Макс всё же сдаётся и нечитаемо смотрит на любимого. — Я люблю тебя, — и как подтверждение подносит кисть к губам, чтобы поцеловать костяшки. — Только тебя.       Макса это не успокаивает. Мысли уже начинают раскручивать то, что Джордж заслуживает лучшего. В целом, того человека, который сумеет дать ему то, что он желает. А каждый такой момент, когда Ферстаппен видит, как другие проявляют знаки внимания и имеют симпатию к его истинному, лишь укрепляют убеждение, что точно существует человек, который сумеет подарить Расселлу полноценное счастье.       Видя всё сомнение Макса, Джордж пододвигает стул ещё ближе и смотрит на него так открыто, так искренне и так отчаянно, что внутри всё замирает.       — Я могу тебя поцеловать? — негромко спрашивает он, смазывая глазами по своему имени, выглядывающему из-за воротника.       — А ты точно хочешь? — искренне сомневаясь в этом желании истинного, спрашивает Ферстаппен, и эта глупость невольно смешит британца, который почти что кладёт подбородок ему на плечо.       — Я уже говорил, что если бы не твоя просьба «личное наедине» — я бы на каждом углу орал, как мне повезло, и при каждой возможности очерчивал территорию самым приятным способом, — серые глаза Джорджа опускаются на пухлые губы любимого, и нутро мурчит от предвкушения этого сладко-вишнёвого вкуса. — Ещё бы и руки распускал и точно бы не стыдился этого, — понижая голос до шёпота, заговорщически добавляет Расселл, а после всё же целует в уголок, ловя этот смешок Макса.       — А тебе только дай волю.       — А ты ещё сомневался? — усмехается Джордж и тут же затягивает истинного в полноценный поцелуй. Сминает нижнюю губу, ведя носом вдоль щеки, отчего слегка морщится от щетины. Макс же чувствует, как нутро одобрительно мурчит, а страхи глушатся фактом того, что Джордж его не отталкивает на людях и не стесняется.       — Кхм… — слышится характерный кашель откуда-то сверху, и парни отрываются друг от друга. Джордж нежно улыбается, когда слегка отодвигается от Макса. Изучает всю эту смущённость и всю эту неуверенность истинного, и всё ещё злится, что не может отогнать от него тьму. — Ваш Эрл Грей.       — Спасибо, Ромео, — мило отвечает Расселл, даже не смотря на парня. — Мы бы хотели поменять официанта. Спасибо.       — Простите? — тут же напрягается паренёк, теряя свою уверенность и шарм. Макс и сам изумлённо хмурится, но ловит себя на мысли, что Джордж это делает ради его спокойствия. Он вновь делает что-то для него, а Макс ничего не может дать в ответ.       — Мы хотим другого официанта, — спокойно повторяет Расселл, словно в этом нет ничего такого. Наконец-то поднимает на парня взгляд и позволяет себе немного жёсткости в глубине зениц. — Вы исполните эту просьбу или же мне обратиться к Лидии?       — Могу ли я узнать причи…       — Если я скажу причину — боюсь, мы будем говорить не о замене официанта, а о вашем увольнении, — теперь голос Джорджа теряет любые доброжелательные нотки, отзванивая строгостью.       — Хорошо, я понял, — сдержанно кивает Ромео, встречаясь взглядом с нечитаемым Максом, который позволяет своему истинному расставлять границы и указывать на то, что он важнее всего. — Приношу свои извинения. Новый официант подойдёт к вам по вашей необходимости.       Макса отпускает. Не полностью, но всё же. Ну, не может пройти просто так факт того, что истинный ради него и его спокойствия меняет официанта на другого, тем самым показывая, что он важнее всего.       — Начнём? — мягко улыбается Расселл, берясь за ложку свободной рукой.       — Давай, — решая попытаться взять себя в руки, кивает Макс, а после сразу же указывает на торт под номером шесть, — мне уже не нравится этот в разрезе.       — Будет смешно, если он окажется самым вкусным, — с тенью иронии отзывается Джордж и решает заняться напитком.       Макс лишь наблюдает за выверенными действиями истинного, который сначала заботливо разливает Эрл Грей из заварника, а после ставит фарфоровую чашку ближе к его руке. Эта невольная, неозвученная забота Джорджа всё ещё воспринимается слишком неправильной. В целом, всё происходящее последние месяцы — неправильно. Хотя, наверное, даже их истинность — неправильная. Они узнали о ней спустя девять лет, как могли — и это самое ужасное, что могло случиться.       — Солнце, — негромкий зов истинного заставляет вернуться в реальность и понять, что от него хотят. Первые пять тортов он попробовал на автомате, находясь глубоко среди своих мыслей.       — Ты серьёзно? — косясь взглядом на то, как Джордж подносит десертную ложку с тортом к его лицу, скептически спрашивает Макс. Тот лишь сдержанно кивает, словно не понимая его заминки. — Я не буду есть с твоих рук.       — Это романтично.       — Поспорил бы с этим.       — Макс, — мягко улыбается Расселл, глядя с неким давлением на парня. Тот отрицательно качает головой, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Господи, какой же ты не романтик, — с каким-то усталым вздохом подытоживает он и быстро закидывает торт себе в рот. — Этот, к слову, неплохой.       — Мг, — лишь и отзывается Ферстаппен, пытаясь понять, почему он так среагировал. То есть, он понимает, почему, но успокоиться не может. — Мне первый не понравился. Слишком сладкий.       — Солидарен, — уже менее радостно соглашается Джордж, утыкаясь в свой бланк. Делает пометку, а после почти автоматическим голосом добавляет: — В четвёртом орехи слишком чувствуются — это перебивает вкус мёда.       Макс ничего не говорит. Лишь испепеляет взглядом профиль истинного, понимая, что своим холодом причиняет боль Джорджу. И это ещё больше угнетает. Да, эта романтика бесит, но он, правда, любит, когда Расселл пытается её сделать. Это так глупо, но это так в его стиле, что от этого хочется рыдать. Боже, он так любит Джорджа.       Вздыхает, берётся за свою ложку и сам отламывает немного торта под номером шесть.       — Джордж, — негромко зовёт Макс. Расселл нехотя вздыхает и медленно поднимает взгляд искоса на парня.       — Ты смеешься надо мной? — с неким недоверчивым смешком спрашивает он, наблюдая за тем, как Ферстаппен подносит к нему свою чайную ложку с десертом. Тень неуверенной улыбки всё же играет в уголках его губ.       — Ты же хотел романтики.       — Я сделал то же самое для тебя, и ты отка…       Договорить Расселлу не удаётся, ведь Макс, цокая языком, быстро засовывает ему в рот ложку в момент, как он набирает побольше воздуха для ответа. Джордж изумлённо смотрит на него.       — Заткнись. Всё тебе не так, — недовольно закатывает глаза Ферстаппен, откидываясь на спинку стула. Смолкает и тупится взглядом куда-то в сторону. Стеклянные окна дают увидеть живущий Монте-Карло и счастливых людей. А ещё беременных омег или бет и семьи с детьми. От очередного понимания, что у них могла быть дочь, внутри всё обдаёт холодом.       Джордж медленно вытягивает ложку изо рта, облизывая. Также медленно пережёвывает, утыкаясь глазами в Макса. В который раз за эти четыре месяца пытается понять, что же творится в его голове, раз его так штормит, и как-то обречённо вздыхает.       — Ты не хочешь выходить за меня? — прямо, но негромко спрашивает Расселл, поднимая обнажённый взгляд на парня. Тот замирает и не может вздохнуть. Вопрос слишком… неправильный. Разве он, правда, показывает то, что не хочет этого? Медленно поворачивает голову к Джорджу и рассматривает тень вопроса и отчетливого страха в серых глазах напротив, а после ловит себя на мимолетной мысли, что он всё также причиняет невероятную боль эти месяцы любимому человеку. Джордж всё время рядом, слушает все его такие моменты и по максимуму пытается удержать. А он всё равно отталкивает, желая ему счастья.       — Хочу, — негромко отвечает Макс, нервно перебирая салфетку в руках.       — Тогда, что не так?       Расселл ждёт. Смотрит мягко, но не без едва уловимого страха в груди. С этой потерянностью голландца, со всеми моментами, которые он переживает, Джордж боится, что может услышать нечто плохое. Что Макс может в один момент всё отменить и закрыться полноценно. Это очевидно разобьёт, но даже тогда Джордж не отступится. Не сейчас, когда видит своё будущее лишь с Максом. Несмотря на все проблемы, его загоны и страхи, несмотря на то, что у них, быть может, никогда не будет ребёнка, — он не отступится. Ему нужен лишь Макс, и он любит Макса. И он будет за него бороться, даже с ним самим.       — А вдруг ты передумаешь? — негромко озвучивает те мысли, которые который месяц крутятся в его голове, Ферстаппен. Почему-то, когда слова звучат в голос, они в момент начинают чувствоваться глупо, нелепо, неправильно. — Проснёшься в один день и поймёшь, что совершил ошибку, и разочаруешься? И…       — Макс, — с мягкой улыбкой, отдающей нотками печали, прерывает его Джордж. — Я не могу представить и ситуации, чтобы так произошло, ибо… — он запинается, закусывая нижнюю губу. Подаётся слегка вперёд и лукаво щурит глаза. — Ибо я не могу представить жизни без тебя. Уже не могу.       — Это ты так говоришь сейчас, а когда поймёшь…       — Солнце, я не знаю, что там в твоих мыслях я должен понять, но могу заверить, что этого не будет, — с мягким давлением в голосе и неописуемой нежностью в глазах, прерывает его Джордж. — Мне не нужен никто, кроме тебя. Потому что ты уже часть меня, и я даже не понимаю, как это произошло, — с каждым сказанным словом истинного, Макс чувствует, как слезы всё увереннее и увереннее подкатывают к глазам. Слёзы жалости, боли и трогательности, что его так любят. — Да, если бы не связь и имена на шее — я, может, и, в целом, никогда не узнал тебя, как человека, и не полюбил. Мы бы никогда не оказались здесь, выбирающими торт на роспись. Но я более, чем уверен, что тогда бы это было бы самым большим провалом в моей жизни — не узнать тебя и не полюбить… И могу заверить, что я бы никогда не был счастливее, чем с тобой сейчас.       Ферстаппен молчит. Берёт эти несколько минут, чтобы заставить себя принять сказанное. Чтобы в который раз осознать любовь рядом сидящего человека к нему. Не получается. Потеря дочери и его неценность не позволяют принять чувства Джорджа. Потому что не может человек любить другого просто так. Отец показал, что бывает, если ты ничего не может показать и позволяешь слабости выходить на первый план.       — Я люблю тебя, schatje, — едва слышно шепчет Макс, чувствуя, как пощипывают глаза. Лицо Джорджа немного расплывается от слезливой пелены.       — И я тебя, Макс.       Расселл подаётся вперёд и, игнорируя людей, делающих их фото исподтишка по ту сторону витрины, обнимает истинного. Ведёт ладонями по спине, чтобы заземлить и успокоить это его состояние на грани. Макс всё ещё не любит показывать свои эмоции на людях.       — Кстати, шестой торт реально самый вкусный из всех, — внезапно издаёт Джордж, и Макс не сдерживается — хохочет.       — Если тебе нравится, то возьмём его.       — Правда?       — Мг, — кивает Ферстаппен, отодвигаясь. — Не тебе же постоянно уступать.       Джордж не может сдержать нежной улыбки, от осознания того, что Макс всё же его любит.       — Но если тебе не нравится…       — Schatje, если бы он был невкусным — я бы не уступил, — словно это очевидно, закатывая глаза Макс, а после берётся за чашку с чаем, чтобы скрыть свою пакостливую улыбку.       — Какой же ты…       Ферстаппен вновь пользуется моментом и быстро запихивает в рот истинного ложку с тортом, негромко, но крайне искренне проговаривая:       — И ты тоже самый лучший.       Джордж лишь счастливо улыбается, рассматривая светящееся лицо любимого человека.

***

19.01.2026

      Понедельник. Дом Макса Ферстаппена. Монте-Карло. Монако.       23:11       Макс рассматривает то, как дождь бьёт по стеклянным дверям и с отчётливым нехотением втягивает сквозь трубочку свой ультраполезный смузи, давно стоящий в горле. В комнате серо и тускло. Лишь подсветка кухонного гарнитура немного разбавляет атмосферу, добавляя некой камерности и трагической романтики. Будь он в фильме или же сцене книги, то точно бы закурил сигарету, чтобы добавить драматизма, и тогда бы все проблемы мигом решились. Но вот беда: его проблемы не решаются уже полгода, и он не знает, что делать.       Донат трётся о ногу и протяжно мяукает, словно пытаясь приободрить хозяина, который непохож на себя. Макс лишь тоскливо улыбается, ловя этот взгляд голубых глаз питомца, и вновь втягивает кислый напиток, ощущая, как неприятно он смазывает по рецепторам. Чувство пустоты внизу живота вновь разъедает, давая понимание того, что он мог уже быть беременным. Быть на четвёртом месяце и видеть первые симптомы, что внутри него развивается их с Джорджем дочка. Живот — немного бы выпирал, а ребёнок был бы размером с манго, который не может терпеть истинный. От этого дурно.       Взгляд падает на экран телефона и сообщение от Расселла с пожеланиями спокойной ночи. Тот срочно улетел утром в Англию, ведь потребовалось его присутствие в Брэкли, и из-за этого, к слову, не пошёл с ним на приём, хотя до последнего говорил, что может отмахнуться от команды и сказать, что нужно предупреждать заранее. В целом, дал полностью понять, что Макс — важнее всего и если он скажет, то Джордж останется. Макс сказал, что всё нормально, и он взрослый мальчик: один раз без него как-нибудь уж справится. Но всё равно это не отменяет того факта, что ему было не по себе. Это впервые с лета, когда они проводят день не просто порознь, а и в разных странах, и это чувство слишком остро оттеняет его страхи. Макс, правда, не осознавал, насколько он привык к Джорджу. Насколько ему нужен Джордж, чтобы чувствовать себя живым и полноценным.       Джимми недовольно шипит на Гакса, который нападает со спины, сбивая с ног. Котёнок уже совсем не котёнок, а подросток, который ещё пару месяцев и догонит старших товарищей по размеру. Макс на это печально улыбается, невольно проводя цепочку, что малыш-британец имеет в любимчиках Джорджа. Он тоже имеет в любимчиках Джорджа. И это так странно, взирая, что год назад Макс всё ещё не мог отойти от Катара и ныл Шарлю, какой Джордж долбоёб. Хотя в момент самой ссоры и столь близкого нахождения, он не мог отвести взгляда, рассматривая, как озлобленно вздымались крылья носа, как были нахмурены густые брови и какой внезапной силой на грани пульсировало тело напротив. «Недоальфа» уже тогда было неправильным обозначением.       Господи, это так глупо. Он не осознавал своей любви к Джорджу все эти годы, хотя всё было на поверхности. Странно, что и Шарль молчал, хотя теперь все его кривые и неожиданные подъёбки в эту сторону — становятся понятными. Леклер не позволял себе открыть ему глаза, чтобы он больше не загнался. Хотя, кто знает, быть может, он бы попытался сделать хоть какой-то шаг в сторону Джорджа, проигнорировав отца? Взирая на веру в свою слабость и страх перед альфами, которые привил отец, в это мало верится, но раздумывать об этом не запрещается. В целом, эти месяцы он то и делает, что думает. Много думает. И то, как бы сложилась их с Расселлом жизнь, узнай они об истинности ещё восемь лет назад, причиняет больше всего боли.       Макс невольно ковыряет ногтем подвенечное кольцо и слишком остро осознаёт, что Джордж не только его истинный, а любимый человек. Почти муж. Через неделю они поженятся, и он станет Расселлом. Сказал бы ему кто-то после Катара — Ферстаппен сначала бы очень долго смеялся, потом покрутил бы пальцем у виска, а после бы сполз по стенке и рыдал, поймав истерику.       Господи, он так любит Джорджа. До боли в груди, до глупых улыбок, до острого, мучительного осознания, что не хочет оставаться один. Точнее, он не хочет оставаться без него. Впервые в его жизни есть вкус и есть смысл. И есть Джордж. Его Джордж. Настоящая заграждающая стена от внешнего мира, которую сложно сдвинуть с места остальным, и ручной волчонок, который любит ласку и нежность подле него. Он так любит такого разного Джорджа. А ещё любит то, что Расселл волей-неволей вытаскивает эти чувства и ранимость из него.       И это даже немного не нормально, насколько неправильно он чувствует себя без Джорджа, словно маленький щенок, который потерялся. Или нормально? Что является нормальными отношениями? У Макса их никогда не было, и он никогда остро не чувствовал холод от того, что вторая половина кровати пуста, ибо истинный в другой стране. Хотя это всё можно списать на то, что Расселл заземляет его нутро и его самого, уберегая от плохого.       К глазам подходят слёзы осознания, что он хочет к Джорджу. Прямо сейчас. Но он тут же их душит, слыша эхо голоса отца о слабости и эмоциональности, слыша это противное: «тряпка». Шмыгает носом и старается сконцентрироваться на чём-то другом. На том, что не вызывало бы чувство тревоги и влажную пелену на глазах. Господи, он, правда, едва не зарыдал от того, что рядом нет истинного. Йос бы не просто поднял на смех, а несколько раз влепил пощёчину, чтобы привести в чувства. Макс ловит себя на мысли, что, действительно, стал эмоциональной, потерянной размазнёй.       Но от этого хотеть к своему истинному Макс не перестаёт. Трудно подавить желание баланса половин. Нутро тоскливо скулит, а сознание подкидывает воспоминания крепких объятий Джорджа и негромкого успокаивающего шёпота куда-то в волосы. Он вновь втягивает этот противный смузи, чтобы переключиться, но не получается. Макс даже поднялся с кровати, не в силах заснуть. Ведь чувство брошенности не глушило даже гнездо, наспех сделанное на инстинктах после возвращения из омега-центра.       То ли у него паранойя, то ли любимая лаванда начинает ощущаться куда чётче. Нутро взбудораживается, а сам он выпрямляется, пытаясь понять, что происходит. Ответ найти не успевает, ведь чьи-то холодные руки тут же обвивают его со спины. Макс моментально напрягается и уже хочет вырваться, как ощущает родную крепкую грудь и мягкий поцелуй в волосы.       — Джордж, — как-то изумлённо-радостно издаёт Ферстаппен, искренне надеясь, что это не галлюцинации уставшей психики.       — Ты почему не спишь, солнце? — негромко интересуется Расселл, переплетая свои руки на животе у истинного. Он отдаёт холодом, взирая на дождь на улице, но чувствуется слишком тепло в понимании близости.       — Не мог уснуть, — успокаиваясь от этой внезапности, тихо с нотками счастливой улыбки отвечает Макс. Чувство спокойствия и защиты моментально окутывает с ног до головы, но дыхание сбывается от переизбытка чувств. — Ты дома.       — Мг.       — Я ждал тебя завтра.       — Я не хотел быть лишний час без тебя, взирая, что лететь из Лондона всего два, — честно и негромко отвечает Джордж, прижимаясь щекой к макушке истинного. — Жду твой комментарий о соплях.       — Да нет, — негромко опровергает Ферстаппен, склоняя голову влево, словно в попытке быть ближе, — я рад, что ты прилетел сегодня, — небольшая пауза, за время которой Макс мнёт нижнюю губу, словно теряясь в том говорить или нет, ведь, фактически они не виделись лишь день: Джордж вылетел рано утром, всего каких-то двенадцать часов. Но сегодняшняя разлука чувствовалась так остро, что болело. Но эта боль тупится пониманием того, что Джордж по возможности тут же вылетел обратно, не давая себе отдыха в отеле. Он спешил к нему. От этого внутри вновь жмёт, а глаза — блестят влагой. Вздыхает и всё же неловко добавляет: — Я скучал.       — Я тоже, солнце, — также в полголоса отвечает Джордж и не сдерживается: вновь ласково целует в район виска. — Как твой день?       — Никак, был на приёме, а потом вернулся домой… — вновь небольшая пауза, за которую он сомневается в своих последующих словах, но всё же говорит: — слепил гнездо и залипал в телефоне.       — И как приём? — нормально относясь к этому факту природы, который всё ещё вызывает стыд у Макса, спрашивает важное Расселл.       — Всё так же, — голос голландца фонит усталостью. — Ничего не меняется. То есть… меняется, но слишком медленно и…       — Дай своему организму время, солнце, — мягко прерывает эти попытки оправдаться Джордж. — И себе тоже. Ты вот постоянно об этом думаешь и загоняешься, и нутро истощаешь. Не спеши, всё ещё будет.       Макс молчит, наблюдая темноту за окном. Дождь немного успокоился, но всё равно бьёт по окнам в странном ритме. Мысли о ребёнке, которые никуда не исчезают, но уступают мыслям об отчаянном желании быть подле истинного, вновь начинают роиться, угнетая.       — А если не будет? — с отчётливой нотой безысходности спрашивает он, закусывая нижнюю губу. Чувствует, как цветочные феромоны успокоения смазывают по залозе. — Если не получится, Джордж?       — Тогда так оно и будет, — словно в этом нет ничего такого отвечает Расселл. — Мы не сможем повлиять на это, к сожалению. Но всё равно мы есть друг у друга, — тише добавляет он. — Будем кататься по миру, узнавать новые вещи, пробовать различную херню и хобби, — Сесси начинает громко мурчать, чем заставляет Макса тоскливо поджать губы в тонкую линию. — А вообще, если ты захочешь и всё реально сложится самым ужасным образом, мы можем подумать об усыновлении, ЭКО или же суррогатном родительстве.       Макс невольно замирает от последней фразы, немного ведя головой в сторону, словно в попытке посмотреть на истинного, но тот его не выпускает из кольца рук, крепко прижимаясь подбородком к уху.       — Ты правда будешь на это согласен? — с некими нотками недоверия и отчаяния уточняет Макс. Принять ту мысль, что Джордж будет не против неродного ребёнка, сложно. Разве это не о слабости, не о браке и неправильности? Разве это не будет напоминать о том, что он не сумел осчастливить своего истинного? Что он неценный.       — Почему нет? Если это сделает нас ещё более счастливыми, то можно обговорить.       Ферстаппен закусывает нижнюю губу, бегая взглядом по чему-то неопределённому впереди. Это слишком неправильное предложение. Альфа не должен так спокойно принимать неполноценность омеги. Макс не должен быть слабым.       — Если я только не давил себя и больше противился отцу…       — Макс, ты делал всё возможное, — мягко напоминает Джордж, отодвигаясь и тем самым заставляя истинного развернуться и посмотреть на себя. — Ты не сдался, ты вынес все те ужасы и сейчас со мной, — он аккуратно кладёт ладонь на щетинистую скулу Макса, замечая очередную влажную пелену. — Кто знает, что бы сделал Йос, если бы ты противился куда больше? — Расселл чувствует, как рычит нутро на все ужасные мысли-предположения о жестокости Ферстаппена-старшего. — А я бы не смог жить, не узнав тебя.       — Смог бы, не ври, — с горьким смешком отзывается Макс, чувствуя невесомое поглаживание. — Все эти годы жил ведь.       — Не смог, — упрямо возражает Джордж, покачивая головой. — Я не помню, как было до тебя. С тобой всё куда… м-м-м… ярче и лучше. Имеет смысл, — и, видя эту смущённую задумчивость, добавляет: — Да, вновь считай это соплями.       — Люблю эти сопли, — шмыгая носом, тихо признаётся Ферстаппен. — Но всё равно. Если у нас не будет ребёнка — это лишь моя вина.       — Никакой твоей вины. Только твоего отца.       — Нет.       — Тогда здесь и моя вина, что я тебя не защитил и не уберёг.       — Но ты не знал.       — Как и ты, Макс.       Повисает молчание. Невесомое и мягкое. Джордж рассматривает эту противную потерянность на лице истинного и злится на Йоса. Всё ещё злится, что этот мудак позволял себе такое отношения к самому прекрасному человеку на свете. Злится, что вложил ему в голову столько неправильных истин, привил кривую парадигму мира и заставил подавить настоящего себя. Как бы он хотел уметь залезать в чужие мысли и наводить там порядок. Лишь бы Макс был счастлив и не утопал в этой тьме, с которой Расселл уже не знает, как бороться.       — Я не мог заснуть без тебя, — негромко признаётся Макс, пытаясь следовать просьбе Джорджа и проговаривать всё, что он чувствует. — Я знаю, что это не нормально, но… Я почти заревел от того, что тебя нет рядом. Прости, я знаю, что это… Я не должен был тебе этого говорить. Прости, что я…       — Мне тоже было плохо без тебя, солнце, — в полголоса прерывает Джордж, проводя ладонью по лицу любимого. Видит, как он пытается скрыть свои слёзы, что собираются в уголках глаз, и чувствует, как внутри обдаёт жаром, что свои эмоции и желания Макс считает чем-то неправильным. Сука, блядский Йос. — Я ведь тоже прилетел, ибо не хотел быть без тебя. И вообще не извиняйся, наши эмоции — это нормально.       Ферстаппен шмыгает носом, всё ещё не позволяя слёзам сорваться вниз. Опускает взгляд вниз на свои руки, которые невольно сжимает в кулаки, и чувствует, как левая ладонь Джорджа поглаживает его по спине, словно в попытке успокоить. Показать, что рядом, и если ему нужно, то он может выпускать все эмоции из себя.       Расселл аккуратно обнимает его, притягивая к себе, и начинает покачивать в темп мелодии, которую негромко начинает напевать себе под нос. Она мягкая, ненавязчивая и наполняет эту давящую тишину между ними. Макс лишь безвольно поддаётся, в который раз понимая одно: он не заслуживает Джорджа. Не заслуживает этого человека, который искренне пытается вытянуть из темноты и показать свет. Ферстаппен старается откинуть плохие и мысли и сконцентрироваться на этом моменте. Глупом и тёплом. Утыкается носом в плечо любимого и слушает их, а не голос отца. Давит его фактом, что Джордж прилетел, ибо тоже хотел к нему.       Расселл всё ещё мурлыкает песню ему на ухо, и спустя несколько секунд Макс узнаёт её. Хриплый смех вырывается из груди и он как-то недоверчиво трётся носом о ключицу. Внезапная нежность, которую он наконец-то не давит, заставляет сильнее прижаться к парню и втянуть успокаивающие феромоны лаванды. Всё же негромко гудит своим вопросом в худи Джорджа:       — Ты серьёзно напеваешь «Cheri cheri lady»?       — Мг-г, — довольно тянет Расселл, на секунду прерываясь. — Но если что, я в голове меняю «cheri» на «cherry».       — Идиот, — со смешком отзывается Макс, чувствуя, как его внутренняя тьма действительно освещается этой тёплой глупостью. Он позволяет британцу вести себя в этом внезапном танце, если так можно назвать эти едва заметные покачивания в такт замедленной версии песни.       — Через неделю я стану твоим законным идиотом, — со смешком бормочет в волосы любимого Джордж, чувствуя трепетание нутра от происходящего. В последнее время Макс старается больше открываться и это не может не радовать. Понемногу, маленькими шажками и всё будет. Всё обязательно будет хорошо.       — Господи, какой ужас. Я выхожу замуж за идиота, — бубнит в ткань Макс, даже не пытаясь прятать улыбку.       — У тебя всё ещё есть время дать заднюю или сбежать, — также в полголоса докидывает Расселл, чувствуя, как от этой полушутки-полуправды, нутро обеспокоенно замирает. Но истинный кажется даже не ведёт и бровью.       — И не надейся. Я твоё наказание до конца жизни.       — Подарок. Ты мой подарок, Макс.       — Боже, ты и твоя романтика.       — Ты её любишь.       — Да, — тихонько сквозь небольшую улыбку соглашается Макс, — но мне всё ещё непривычно её принимать.       Джордж мягко улыбается и прикрывает глаза, ставя подбородок на макушку.       — Тебе нужно привыкать, солнце, — с украдкой роняет Расселл. — У нас впереди целая жизнь, и я точно не перестану пихать её в нашу обыденность, потому что ты этого заслуживаешь, — он говорит это поверх головы куда-то в сторону, ласково прижимая к себе любимого. — Ты заслуживаешь самого лучшего, Макс. И я хочу и буду для тебя это делать.       — Джордж… — с какой-то недоверчивой ноткой тянет Макс, глубоко вздыхая.       — Макс, — в том же тоне отвечает Джордж, не в силах сдержать улыбки. — Пусть я звучу сейчас слишком сопливо, слащаво и множество других эпитетов, которые ты можешь назвать, чувствуя себя неловко… Неважно, — аккуратно отодвигается от парня и заглядывает в его глаза. — Но я бы правда сделал для тебя всё. Ты этого заслуживаешь. Я вообще так злюсь на себя, что не замечал тебя раньше. Именно в понимании, как человека…       — Джордж.       — Макс.       — Прошу не говори мне такого, — давя в горле комок чувств, шепчет Ферстаппен. — Я… не хочу вновь плакать. Это слишком… — он запинается, пытаясь подобрать подходящее слово, — …неправильно и…       — Нет, это правильно, солнце, — негромко, но уверенно прерывает Джордж, не позволяя Максу увести взгляд. — Твои эмоции, чувства, мысли — всё правильно. Ты правильный, Макс. Самый правильный. Настоящий и искренний. И я так тебя люблю.       Макс чувствует, как слёзы вновь щипают глаза от этой нежности и любви, которую показывает Джордж. Это так неправильно. Ни то, как ведёт себя истинный, являясь альфой, ни то, как просто относится к нему. И особенно неправильно то, что он его любит. Макса не за что любить. Но Расселл выглядит и говорит так, словно, действительно, любит.       — Но я…       Ферстаппен медленно отодвигается под напряжённым взглядом Джорджа, на пару мгновений прячет глаза между ними, а после вновь смотрит на любимое лицо, которое сейчас блестит искренним счастьем. Серые глаза отдают той самой чёткой нотой возвышенности жизни и любви. Глубокой, искренней и сильной. Они переливаются в свете тёплой тусклой кухонной подсветки и согревают. Даруют уверенность. Боже, Джордж его любит. Он, правда, его любит. Всё ещё. Несмотря на ни что. Он выбирает быть с ним и любить его. Защищать и направлять на тот путь, с которого он сбился и никак не найдёт дороги обратно.       — Что такое? — с нотками обеспокоенности спрашивает Джордж, не понимая этой заминки.       — Ничего, — мягко отвечает Макс, чувствуя, как изнутри вновь рвёт от осознания любви к этому человеку. Он не знает, почему ему так повезло, но ему правда повезло. Впервые в жизни. — Я просто тоже люблю тебя.       Это вызывает улыбку у Расселла. Уголки ползут вверх, а взгляд теплеет. Аккуратно и невесомо он прижимает его ближе к себе, втягивая эту любимую вишню, впервые за долгое время ощущая едва-едва уловимую сладость.       — Правда? — тихонько с нотками глупости и озорства спрашивает Джордж, боясь порушить этот момент мягкости и нежности между ними.       — Мг, — согласно качает головой Ферстаппен, чувствуя, как нутро счастливо мурчит на эти сверкающие блики в серых глазах. — Очень сильно, — он скользит ладонями вверх по шее к лицу, чтобы обхватить скулы. Поглаживает большими пальцами и рассматривает любимое лицо, словно впервые. — Хотя это неправильно… — Джордж замирает, слыша эти слова. Тревога тут же начинает окутывать внутренности холодом. — Они совсем не передают глубины моих чувств к тебе… «Очень сильно» — это слишком мало…       Медленно Макс вновь подаётся вперёд, утыкается носом в залозу и шмыгает. Сжимает крепко и, можно сказать, отчаянно. И внутренний альфа от этого скулит, чувствуя эту необходимость истинного в нём. Расселл смазывает поцелуем в районе уха, и прикрывает глаза. Мысль о том, что Макс его любит, Макс не мог заснуть без него и Макс всё ещё здесь — согревает.       Непонятно сколько времени они стоят в объятиях друг друга, покачиваясь в такт слышной лишь им музыке, но коты успевают оставить их, а одна из лампочек несколько раз моргнуть прежде, чем потухнуть. Наконец-то Макс вздыхает и негромко говорит:       — Пойдём спать? Ты устал.       — Пойдём, солнце, — мягко соглашается британец, а после, оторвавшись, в момент подхватывает парня на руки под колени, заставляя машинально обхватить рукой за шею.       — Господи, Расселл, какого хера?! Поставь меня!       — Во-первых, это тренировка, чтобы не опозориться на свадьбе, почти Расселл, — лукаво начинает Джордж. — А, во-вторых, нет. Считай, это завершающим этот день романтичным жестом.       — Боже, ты невыноси-и-им…       — Но поэтому ты меня и любишь.       И, не давая возразить что-то ещё, Расселл подаётся вперёд, находя своими губами любимые вишнёвые. Целует мягко и трепетно, без другого подтекста. Просто фиксирует этот вечер ещё одним приятным воспоминанием и пониманием, что они есть друг у друга. Макс же лишь может тепло улыбаться сквозь поцелуй, остро осознавая две вещи. Первая: он всё же заснёт, крепко прижимаясь к родному телу, при этом ощущая спокойствие и защиту. Вторая: он невероятно счастлив с этим человеком.

***

26.01.2026

      Понедельник. Загородная вилла Ландо Норриса. Монте-Карло. Монако.       17:11       — Честно сказать, никогда не мог подумать, что Макс настолько любит символизм, — недовольно бубнит себе под нос Ландо, рассматривая из окна, как перекроили его прекрасный сад и диванчики с искусственным костром. — Они же вернут всё на место, да?       — Возможно, — устало отзывается Джордж, поправляя свой галстук. Глядит в зеркало на себя, а после всё же слегка ведёт глазами в бок, замечая весь страх и недовольство на лице лучшего друга. — Что такое?       — Вообще-то, это тоже наше с Оском символическое место, и если они не вернут всё на место, то…       — Успокойся, всё вернут, — мягко улыбается Расселл, примирительно поднимая руки вверх. — Почему ты вообще здесь, а не с Максом?       — Потому что ты мой лучший друг, несмотря на то, что я буду стоять со стороны Ферстаппена, стереотипный ты мой, блядь, — с очевидным недовольством огрызается Норрис, чем непомерно удивляет друга. Тот замедляется в своих движениях и вопросительно вздымает бровь, пытаясь понять, что не так. — Прости, я слегка нервничаю.       — Странно, ведь должен я.       — Тоже думаешь, что Макс всё же сбежит из-под венца? — абсолютно серьёзно спрашивает Ландо, рассматривая то, как тотчас напрягается Джордж. В глубине серых глаз вспыхивает на секунду красный огонёк, а челюсти сжимаются почти до скрежета. — Ну, а что? Похищение омеги — тоже была одной из вариаций охоты раньше, — продолжает гнуть свою линию Лан, словно не замечая состояния друга. В момент, когда Расселл непроизвольно рычит на мысль, что Макс может сбежать и отказаться от всего в последний момент, всё же говорит: — Это шутка, если что. Шутка. Ферстаппен дождаться уже не может, чтобы Расселлом стать.       — Хуёвая шутка.       — Какая уж есть.       — Придурок.       — Неправильно. Твой лучший друг.       В ответ слышится лишь пренебрежительное фырканье. Джордж поправляет свои манжеты. На самом деле, он и сам невероятно нервничает из-за происходящего и этого дня, но отчаянно пытается это скрыть. Мысль о том, что меньше, чем через час они с Максом поженятся и станут мужьями, всё ещё кажется нереальной. Но ощущается так тепло, важно и необходимо, что сложно выразить словами эти чувства, которые его полнят. Словно приятный ток вибрирует по телу и ему от этого так спокойно.       — У вас всё хорошо? — наконец-то Ландо решает задать тот вопрос, который мучает эти месяцы. Джордж на мгновение застывает, а после чистит горло и как-то вопросительно вздёргивает подбородком.       — Да, а почему ты спрашиваешь?       — Просто… Не знаю, — вскидывает плечами Норрис. На его лице искреннее волнение за друзей. — Вы оба измученные, словно устали друг от друга. Или же есть что-то, что вас угнетает.       Расселл вздыхает. Видимо, попытка держаться у всех на виду всё же неудачная, раз Ландо замечает. Хотя Норрис, несмотря на свою репутацию, очень внимательный человек, об этом говорит даже то, что он четыре месяца в отличие от них всех знал о статусе Алекса и Лили.       — Мы не устали друг от друга, — наконец-то негромко говорит Джордж, пытаясь подобрать слова и съехать с темы. Всё же Макс просил никому не рассказывать. Да и он, быть честным, не особо горит желанием ощущать жалость друзей. — Просто конфетно-букетный период прошёл, и вот мы пытаемся притереться друг к другу. Да и подготовка к свадьбе тоже немало нервов съела.       Ландо пронзительно всматривается в лицо друга, немного хмуря брови. По нему видно, что он не особо верит в сказанное.       — Ладно, — хмыкает Норрис. — Не хочешь говорить — всё понимаю. Но, Джорджи, если что — мы рядом.       — Спасибо, Лан, — с расслаблением улыбается Расселл.       — И вообще, ты сегодня официально станешь рабом омегархата, дай я тебя обниму, мой лучший друг! — в момент восклицает Ландо, чтобы разбавить эту густую атмосферу, и первым бросается на шею другу. — Я вот тебя ещё больше уважать начал из-за этого.       — Бля, Ла-а-ан, — со смешком тянет Джордж, недоверчиво покачивая головой. Аккуратно обнимает парня руками за спину и ощущает спокойствие. Впервые за долгое время его нутро, правда, не корит себя и не рвётся в вине по отношению к Норрису. Всё же пять месяцев терапии дают хоть какие-то результаты.       — Я серьёзно. Я уже говорил, что если бы ты не согласился на омегархат — ты бы перестал быть моим лучшим другом, поэтому я очень тобой горжусь, — беззаботно, словно в этих словах, действительно, есть какой-то смысл, говорит Норрис. — И очень тебя люблю.       — Началось, — хохочет Расселл, — а ты ещё даже не выпил.       — Кто тебе такое сказал? — лукаво спрашивает Ландо и отодвигается. Оттопыривает пиджак и вытягивает небольшую платиновую флягу, в которой что-то плещется. — Если жених трезв, то хоть свидетель будет пьян.       — Поверить не могу.       — Не нужно верить. Попробовать хочешь?       Тут уже Джордж заливается полноценным смехом и отрицательно качает головой. Он не настолько в мандраже, чтобы даже пригубить. А Макс, учуяв запах или вкус (всё же целоваться будут) алкоголя до ужина, ещё не дай Бог подумает, что на трезвую Джордж с ним расписаться не может.       — Я пьян от любви.       — Ой блядь, — фыркает Ландо, отмахиваясь от друга. Прячет обратно флягу как раз в тот момент, как стучат в дверь.       — Парни, время, — голова Оскара показывается через две секунды, и Норрис цокает языком, закатывая глаза.       — Я же просил тебя не дёргать галстук! — подлетая к истинному, раздражённо говорит он, тут же поправляя одежду. — Я тебе в следующий раз бабочку надену.       — Не нужно, я в них ужасно смотрюсь.       — Тогда прекращай теребить галстук, словно причинное место, — не задумываясь, тараторит Ландо, и истерический смех Джорджа подчёркивает смущённое лицо Пиастри. Тонкие пальцы Норриса быстро и аккуратно наводят порядок. — Всё идём, — командует он и подталкивает любимого не стоять в дверях.       — Лан, цветы, — подсказывает Расселл, подхватывая букет свидетеля, о котором уже забыл лучший друг. Белые гипсофилы, которые очень любит Макс, собранные в небольшой пучок и перевязанные полупрозрачной светлой лентой. Очень невесомо и нежно.       — Боже, точно, этот вени…       Договорить Ландо не удаётся, ибо тут же прилетает подзатыльник от Джорджа, намекающего заткнуться. Как будто Норрис цветы не любит. Расселл ещё в своё время подсказывал Оскару, что его истинный просто ссытся кипятком от дельфиниумов и пионов.       Они неспешно проходят вдоль коридора, и Джордж задерживается у двери, за которой находится Макс. Их всё же заставили эту ночь спать отдельно, хотя, парни до последнего открещивались от этой традиции, говоря, что у них, фактически, небольшая роспись, ибо эту церемонию и ужин трудно назвать полноценной свадьбой. Но что Эллисон, что Софи заявили, что традиции нужно чтить, да и это не обычная прихоть, а весомая вещь, связанная с природой. Ведь ночь наедине помогает паре осознать важность шага и углубить эмоциональную связь пониманием, что бы они никогда больше не захотели быть отдельно. Ведь нутро всю ночь должно рваться и скулить, а если этого нет — стоит задуматься о том, нужен ли этот брак вообще. Макс, который неделю назад едва не разревелся, что Джорджа нет рядом, язвительно подметил, что, действительно, зачем паре быть выспавшимися и полными сил, если есть традиции. Софи неодобрительно цокнула, намекая сыну заткнуться. С горем пополам их развели в соседние комнаты, ибо на другие парни не соглашались. Точнее, не соглашался Макс, а Джордж, понимая привязанность и состояние истинного, не мог не поддержать. Как итог, они в тихую ещё полночи говорили на слитном балконе о всякой ерунде, обнимаясь.       И вот уже с трёх ночи Расселл не видел Макса, общаясь лишь по переписке и поочередно выходя из комнат, за чем совестливо наблюдали мамы (и Ландо с Кими, желающие напакостить).       — Да, скоро ты уже его увидишь, господи, — закатывает глаза Норрис, будто искренне не понимая чувств лучшего друга. Джордж, пронзающий взглядом дверь и втягивающий вишню, которая наконец-то отдаёт хоть немного сладостью, дёргается на замечание друга и цокает языком. Оскар лишь давит улыбку, не решаясь поддержать подъёб, ибо понимает, что будет так же себя вести на их с Ландо свадьбе.       — Ты можешь промолчать? — раздражённо спрашивает Расселл, начиная идти к выходу в сад. — Или горючее из фляги настолько уже в голову ударило?       — Золотко, ты уже выпил? — каким-то обманчиво мягким голосом интересуется Оскар, моментально обнимая левой рукой любимого за талию, сканируя взглядом на наличие какой-либо фляги алкоголя. — Мы же договаривались.       Ландо, который не ожидал такой подставы, недовольно надувается, испепеляя взглядом лучшего друга.       — Празднование на шесть вечера, мне что, целый день ждать, чтобы выпить за их счастье? — решая, что нападение — лучшая защита, заявляет Норрис, скрещивая руки на груди. — И вообще, дуйте в сад, скоро Макс будет выходить.       И, не давая обескураженному истинному что-то сказать, выпутывается из его объятий, подталкивая к лестнице. Джордж, который уже спускается, лишь смеётся над этой запальной тирадой Ландо.       Он проходит гостиную и, оказавшись на кухне, замечает сквозь стеклянные двери, что их с Максом семьи и стая сидят на деревянных стульях, к спинкам которых прикреплены небольшие букеты неизвестных ему цветов и тёмно-синие широкие атласные ленты. Они переговариваются между собой и поправляют верхнюю одежду: пончо, вязаные тёплые кофты и накидки, ведь на улице около десяти градусов. Джордж предлагал Максу сделать роспись в каком-нибудь зале, но Макс захотел в саду Ландо, где они впервые нормально поговорили. Всё же омега из истинного порой лезет до упрямства.       Господи, они, правда, сейчас с Максом распишутся при всех своих людях. Они станут мужьями. Почему-то это осознание слишком остро бьёт под дых, заставляя понимать, сколько они за столь малый промежуток времени прошли. И они всё равно вместе. Несмотря на Йоса, аварию, припадок и внематочную беременность. И пусть сейчас всё между ними ощущается крайне потеряно, но чувство, словно их любовь лишь крепнет — не покидает его. Всё будет хорошо.       — Так, ребят, в темпе-темпе, — голос Александры позади заставляет Джорджа вернуться в реальность. Он оглядывается, замечая девушку, спешно подгоняющую Оскара. — А ты чего встал? Выходи давай, — указывает она Расселлу на дверь. Тот ничего не говорит, лишь, давя смешок, отдаёт честь и идёт к алтарю.       — Дядя Джорджи! — первой восклицает Хейли, когда он появляется на дорожке. Гости, которые уже видели его до этого, смолкают и изучают внимательными взглядами. Он одет в слегка приталенный костюм глубокого тёмно-синего цвета. Без галстука и бабочки, лишь сорочка цвета шампань расстёгнутая на две пуговицы сверху. И, несмотря на прохладную погоду, его почти не знобит, ведь возвышение от важности предстоящего момента согревает своим адреналином.       — Привет, принцесса, — улыбается он девочке, не решаясь потрепать за волосы. Она довольно хлопает в ладоши, и Вик заботливо поправляет её тёплую меховую накидку.       Джордж подходит к своей стороне алтаря, жмёт руку регистратору и останавливается, оглядывая гостей. Родители, брат и сёстры с семьями, и стая. В общем всего семнадцать людей без них с Максом и семи детей. Невольно начинает перекатываться с пятки на носок, держа руки в замке. Нервы всё же едят. Алекс и Оскар позади о чём-то шушукаются, и Расселл старается думать о чём-то нейтральном. Но почему-то в голову лезут последние месяцы и всё, что между ними происходит. Быть честным, Джордж искренне боялся, что после потери ребёнка, Макс закроется в вопросе свадьбы и попросит отложить, но нет. Это, правда, его словно заземляло и отвлекало от всего плохого.       Музыка начинает играть внезапно. Расселл невольно замирает и на несколько секунд бежит взглядом куда-то вдаль, цепляясь за розовый закат и оранжево-жёлтые линии, которые от него идут. Ловит себя на глупой, но нежной мысли, что глаза Макса в этом цвете будут невероятно глубокими и прекрасными, а после устремляет всё своё внимание на дорожку.       Первыми показываются Шарль и Ландо с идентичными букетами, но Джордж замечает не это, а то, как блестят глаза, что первого, что второго. И точно не от слёз. Норрис явно поделился своим горючим с другом. Они быстро проходят путь, улыбаясь своим альфам, стоящим справа от Джорджа.       Макс идёт под руку с Софи. Она о чём-то ему негромко говорит на ухо, и он согласно, даже как-то задумчиво кивает. А после, когда наконец-то их с Расселлом взгляды встречаются, то невольно улыбается. Смущённо, но с той неловкой нежностью. Джордж чувствует, как его нутро взбудораживается от этого вида истинного. Не только от его красоты — Макс одет в свободный светлый костюм цветом, как рубашка Расселла — а просто от того, что Макс — его. Господи, Макс, правда, его.       Человек, о котором год назад он толком и не думал, временами раздражаясь его существованию в моменты их стычек, сейчас самое важное в его жизни. Самое невероятное и прекрасное. От этого в груди жмёт, а чувства бьют верхом, заставляя потеть от трогательного волнения.       Софи кратко целует Джорджа в щёку, шепчет что-то по типу: «береги его», а после быстро присаживается на заготовленный стул около Эллисон, смахивая слёзы. Расселл ждёт, пока Макс отдаст своей букет Шарлю, а после нетерпеливо, но бережно переплетает их руки, наконец-то ощущая тепло родного тела. И от взгляда, которым он смотрит на Ферстаппена, самому Максу становится не по себе. Это слишком чувственно, слишком нежно и слишком с любовью. Голландская грудь резко вздымается, ибо от чувств сбивается дыхание.       — Насколько будет клишировано сказать: «привет, ты прекрасно выглядишь?» — немного наклонившись к почти мужу, в полголоса спрашивает Джордж, рассматривая блики счастья в любимых глазах. Хочется поцеловать прямо сейчас.       — Не знаю, — не теряется Макс, лукаво пожимая плечами. — Впервые замуж выхожу, — это заставляет улыбнуться обоих. — Но ты тоже ничего.       — Спасибо.       — Итак, — глубоким и томным голосом начинает регистратор, привлекая внимание всех. Наступает тишина. Даже дети смолкают, рассматривая сцену перед ними, ибо она, действительно, словно из сказки. Красивый алтарь в цветах, много фонариков, протянутых от дерева к дереву, и невероятной красоты закат. А ещё пара влюблённых, таких разных, но очевидно истинных.       Макс и Джордж особо не слушают то, что говорит мужчина. Лишь смотрят друг на друга и крепко сжимают ладони. Сказал бы им кто-то ещё в мае, что они будут так стоять и наслаждаться пониманием, что они есть друг у друга, то парни точно бы отправили этого кого-то в психбольницу. Да даже в начале лета, когда они никак не могли притереться и нормально поговорить, постоянно скрывая различные вещи, этот момент казался бы бредом. Но нет. Они здесь. В саду Ландо, где впервые нормально и искренне поговорили, в окружении самых близких людей ждут, когда официально станут одной семьёй.       — Время обмена кольцами и клятв, — объявляет регистратор, и Альфи, которому выпала честь держать подушечку с драгоценностями, подходит к парням. — Джордж, прошу Вас.       Расселл набирает побольше воздуха в лёгкие и шумно выдыхает, чувствуя, как его начинает потряхивать. Берёт колечко и аккуратно подхватывает левую ладонь Макса. На несколько секунд виснет тишина, и Ферстаппену кажется, что все слышат, как громко стучит его сердце. Чувства бьют верхом. Он никогда не чувствовал себя так трепетно и важно.       — Я ненавижу проговаривать свои чувства при ком-то, — наконец-то негромко озвучивает Джордж, оглядывая близких, которые сидят и наблюдают за ними. — Но я хочу сказать, что я люблю тебя, Макс. Сам немного от этого в шоке, взирая на то, что с Катара прошло всего немногим больше года, — Макс мягко улыбается, рассматривая, как краснеет практически муж. Он такой милый. — Но это определённо одно из самых прекрасных изменений в моей жизни, — Расселл ощущает, как внутри всё обдаёт холодом предвкушения и возвышенности момента. — И ты знаешь, что я не даю обещаний, которые не могу исполнить, — Джордж опускает взгляд на их руки, а после встречается с любимыми глазами напротив. — Но я хочу дать тебе одно, точнее напомнить и озвучить его при всех, — он сдавленно сглатывает, чувствуя, как ком чувств давит на грудь и от этого тяжело дышать. — Что как бы мы не ссорились, как бы не ранили друг друга, чтобы не случилось и чтобы нас не отталкивало, не рассоединяло — я всегда буду рядом. Даже когда ты этого не захочешь.       Макс вздрагивает, невольно вспоминая, когда впервые Джордж дал это обещание. В тот августовский вечер, когда он рассказал о своей жаре. Когда впервые доверил свою боль и показал свои настоящие эмоции — настоящего себя — Джорджу, и он принял это. Даже больше, он поклялся это защищать и не позволять никому причинять ему боль. В тот вечер Макс впервые почувствовал, как на отцовской парадигме мира пошла трещина, ибо его были готовы принимать лишь настоящим. И это не слабость и не истеричность. А просто эмоции. Это о том, что человек жив.       — Я буду сидеть в метре от тебя, чтобы дать пространство, — негромкий голос Джорджа заземляет, а сказанное — вызывает болезненные воспоминания. — Буду твоей грушей для битья, если тебе будет нужно. Буду, молча, охранять твой сон на расстоянии, которое тебе будет комфортно, но в пределах моей видимости. Буду всегда тебя ждать. Но я никогда тебя не оставлю. Я буду рядом. И обещаю это при всех, кто здесь есть… Я люблю тебя, Макс.       Макс чувствует, как в носу начинает пощипывать, а на глаза набегают слёзы. Джордж не просто поклялся. Он закрепил то, что они пережили. И не клеймом «слабости», а тем, что это нормально. Его эмоции и чувства нормально — и он это будет беречь.       Медленно Джордж слегка наклоняется и подносит ладонь к губам, чтобы чувственно поцеловать костяшки прежде, чем надеть кольцо. Макс ловит тот момент, как дрожит ладонь истинного при попытке попасть кольцом по пальцу и глупая шутка о том, что, слава Богу, в другом занятии у них таких проблем нет, заставляет нервно хохотнуть. Джордж исподлобья на него смотрит, словно пытаясь понять, что в его голове. Макс лишь тихо шепчет: «прости», даже не смотря, зная, что Леклер позади закатывает глаза. Холод металла отрезвляет, возвращая в реальность.       — Макс, прошу Вас, — негромко командует регистратор, и Альфи вновь подносит подушечку, позволяя Ферстаппену взять в второе кольцо.       — Так, — с нервным вздохом набирает воздух Макс, чувствуя, как потеют и его, и джорджевы руки. — Нужно скорее переходить к своей клятве, пока не разревелся, — на глупую ремарку слышатся тихие, но искренние смешки, и даже недоверчивое цоканье языком Шарля, который едва сдерживается, чтобы не хлопнуть друга по спине. Пока что ещё Ферстаппен выдыхает и ловит своими глазами глаза истинного. — Я знаю, что не идеал омеги, Джордж. И что, если бы охота до сих пор существовала — ты бы поймал меня по приколу, а не от искренних чувств, — британец не сдерживается и кратко хохочет, чувствуя, как слёзы от переизбытка чувств покрывают глаза. Господи, Макс такой идиот. — Но ты — самое лучшее, что случилось со мной за мои двадцать восемь лет. И, несмотря на то, что иногда мы, — он делает небольшую паузу, чтобы едва слышно выдохнуть себе под нос: — хотя скорее — я, — на это Джордж несогласно сжимает его руки, едва заметно отрицательно качая головой, — причиняем друг другу боль, я хочу, чтобы ты это помнил и знал. — Макс закусывает нижнюю губу, быстро моргая, ведь ощущение подкатывающей к глазам волны слёз, хочется убрать. — И я обещаю и сам об этом не забывать… Я люблю тебя, Джордж. Очень сильно. Ik hou van jou, schatje.       Расселл чувствует, как от влаги на глазах слегка расплывается лицо любимого, но, не смотря на большущее желание разреветься от счастья, не позволяет слезам сорваться вниз. Не из-за слабости или чего-то другого, а чтобы Макс чувствовал себя спокойно и уверено рядом с ним. Джордж наблюдает за тем, как бережно, аккуратно и уверенно истинный надевает ему кольцо на палец. А после, чтобы убрать неловкость, дёргает им вверх-вниз, чтобы убедиться, что оно случайно не спадёт. Это вновь заставляет всех хохотнуть себе под нос, а британца расплыться в крайне тупой улыбке. Господи, Макс такой ребёнок. И он так это любит.       — Объявляю вас мужем и мужем. Альфа, можете поцеловать своего омегу, — торжественно захлопывает папку с документами регистратор.       Джордж позволяет небольшой, но счастливой улыбке сверкнуть на лице ровно в тот момент, как Макс, не дожидаясь инициативы, первым подаётся вперёд и впечатывается губами в любимую мягкость. Это вызывает смешок, как и у Расселла, так и у остальных. Но Джордж плавно кладёт руки на талию любимого и просто притягивает ещё ближе, углубляя поцелуй до неприличности.       Кими, Ландо и Алекс одобрительно на это свистят, Лили, переглядываясь с Оскаром, лишь закатывает глаза, хлопая в ладоши, а Шарль отчаянно пытается не зареветь. Александра, видя состояние своего омеги, быстро проходит позади парней, чтобы не быть лишней на фотографии. Спешит дать небольшой приготовленный платочек Леклеру, который лишь отрицательно качает головой, мол «с ним всё хорошо».       Макс обхватывает Джорджа руками за шею и слегка прогибается в спине, чувствуя, как мурчит нутро на происходящее. Он и сам не может описать ту грань счастья, которую сейчас ощущает. Просто позволяет происходящему происходить. Расселл на долю секунды отрывается, а после вновь чмокает уголок губ, наслаждаясь вишней, которая не кислит. Захватывает своими губами нижнюю Макса и проходится языком по ряду зубов, чувствуя, как истинный хочет его укусить. Он скучает по этому.       Они не знают, сколько целуются — кажется, что вечность. В момент, когда адреналин события сходит на нет, а отчаянное желание вжаться друг в друга из-за разлуки длинной в день — немного тупится, слышится громкий всхлип.       — Ты что, — как-то изумлённо спрашивает Макс, когда прерывает поцелуй. Джордж и сам выглядит недоумённым. Поворачивает голову влево и утыкается глазами в лучшего друга, которого пытается успокоить Алекс. — Шарль, ты что, плачешь?       — Нет, — сглатывая волну чувств, отмахивается монегаск, — это аллергия.       — Ага, на любовь, — усмехается Джордж, и уже не Ферстаппен предупредительно хлопает его по плечу. — Ауч!       — Господи, Шарль, — всё же говорит Макс и, не долго думая, выпутывается из объятий уже мужа, чтобы обнять Леклера. Тот тут же обхватывает его руками, пряча лицо в плече голландца. Это в каком-то понимании потешает, но и изумляет. Он видел много раз за годы их дружбы, чтобы Леклер рыдал, но сейчас… Макс мягко улыбается гостям, которые уже приподнялись, чтобы переместиться в дом для празднования, а сам подталкивает друга в обратную сторону. В сад, где деревья бы скрыли их. — Мы сейчас, — говорит он Джорджу и Александре.       Через секунд пятнадцать они оказываются в небольшом закоулке, где нет любопытных глаз. Только они, закат и начинающийся дождь.       — Ты так растрогался или что случилось? — негромко и взволнованно спрашивает Макс, рассматривая то, насколько красные глаза друга.       — Я просто… Прости, что порчу твою свадьбу, — со всхлипом шепчет Шарль. — Просто… Понимаешь, я всегда желал и желаю тебе счастья, но никогда не мог и подумать, что… — он закусывает нижнюю губу, давя очередную волну слёз. — Что когда-нибудь увижу тебя счастливым и с кольцом на пальце. Увижу, что ты будешь светиться, ибо выходишь замуж за любимого человека, который тебя принимает, бережёт и любит. Очень сильно любит. Даже больше, чем я.       — Боги, Шарли, — с неким осознающе-тоскливым вздохом говорит Макс и вновь подаётся вперёд, чтобы обнять парня.       — Я очень за тебя счастлив, Макс, — всё же взвывая, Шарль обхватывает руками друга. Эмоции бьют вверх. — Правда, очень сильно.       — Я сейчас тоже заплачу, — чувствуя, как нутро понимающе скулит на состояние Леклера, признаётся Макс, осознавая то, насколько ему повезло с лучшим другом. — Господи, Шарли…       Он как-то глупо улыбается, успокаивающе поглаживая парня спине. Монегаск содрогается в нередких рыданиях, никак не в силах остановиться. Понимание того, что лучший друг, действительно, счастлив и вместе со своим человеком — заставляет рыдать от позитивных чувств.       Быть может, это просто некое освобождение от того давнего желания, чтобы Макс вырвался из-под опеки своего отца и правда стал собой. Ну, почти. Он всё ещё теряется под своей эмоциональностью и потерями, но он, правда, старается.       — Я люблю тебя, Макс… Ты такой хороший друг.       — Поспорил бы с этим, — неловко издаёт уже не Ферстаппен, чувствуя, как дождь усиливается. — Но я тоже тебя люблю, Шарли. И ты точно куда лучший друг, нежели я, — замечая, что содрогания Леклера уменьшаются, добавляет он, а после, немного помолчав, тихо добавляет, давя слёзы: — Я очень рад и очень благодарен тебе, что ты всё же мой лучший друг. Моментами я еблан, но я, правда, дорожу тобой и нашей дружбой.       — Ты всегда еблан, — наконец-то небольшая улыбка выступает на лице Шарля, когда он отодвигается и утирает слёзы напрочь мокрым платочком. Макс и сам шмыгает носом. — Но ты мой еблан. И никакие Расселлы это не отберут.       — Могу заверить, что Джордж даже не будет пытаться.       — Он уже, герр Расселл, — обиженно заявляет Шарль и рукавом светлой рубашки вытирает глаза. — Но ладно, ты с ним, правда, светишься. И я рад этому.       Макс не находит, что сказать. Поэтому лишь мечтательно улыбается и рассматривает, как друг окончательно успокаивается. Понимание того, что этот человек за десять лет видел его в самых ужасных состояниях, вытаскивал его из них и ни разу не сдался — слишком велико. Он, правда, не знает, как отблагодарить друга хоть на сотую часть.       — Пошли ужинать, — разворачиваясь к дому, негромко бросает Макс. — Поскольку я не пью, ты должен это сделать за двоих.       — Если я напьюсь за двоих, то Алекс меня в кровать не пустит, поэтому тебе придётся поделиться своей.       — Ты, конечно, мой лучший друг, но, к сожалению, на нашем брачном ложе с Джорджем тебе места не найдётся.       — Я могу свечку держать.       — Леклер, блядь!       Монегаск лишь заливается смехом, первым заходя в дом. Макс недоверчиво покачивает головой, наблюдая за тем, как Шарль минует кухню, направляясь в столовую, и идёт за ним. Замечает Джорджа, стоящего во главе стола, а ещё то, в насколько тупой улыбке он расплывается при виде него. И от этого факта приятно тянет внутри. Господи, этот человек, правда, его любит.       — Спасибо, — негромко шепчет Макс, когда Джордж приобнимает его за талию, становясь рядом.       — За что?       — За то, что ты есть, Джордж, — невесомо улыбается голландец, давая узреть парню свои глаза, покрытые слезливой пеленой. — И что рядом.       — Ну теперь тебе точно придётся терпеть меня до конца жизни, — усмехается Джордж, поднимая левую ладонь. — Если вздумаешь разводиться — не рассчитывай на обоюдное подписание бумаг — я буду судиться и параллельно этому искать пути, чтобы вновь влюбить тебя в себя.       — Ты такой идиот, Джордж.       — Но твой, — беззаботно отзывается Расселл и большим пальцем нежно поглаживает скулу Макса. — А ты мой. Теперь уже официально и при свидетелях.       — Это рабство.       — Это любовь, солнце, — парирует Джордж, а после всё же наклоняется ближе и затягивает его в мягкий и трепетный поцелуй. Попытки Макса возмущаться тонут в одобрительных хлопках родных.

***

29.01.2026

      Четверг. Номер для новобрачных. Отель Severin — the Alpine Retreat. Лех-Цюрс. Тироль. Австрия.       19:11       Идея провести медовый месяц, или в случае парней, медовую неделю в Австрии среди гор, возникает спонтанно, но настолько быстро завладевает желаниями Макса, что Джорджу не остаётся ничего, кроме как уступить. В целом, видя, действительно, горящие глаза любимого, он был готов согласиться на всё, даже на необитаемый остров со змеями, лишь бы Макс улыбался и был с ним.       Они вылетели в горы на следующее утро после росписи, проведя уютную ночь в объятиях друг друга. Никакого секса, лишь интимная близость в виде переплетённых конечностей и смазанных поцелуев сквозь сон куда-то в висок и ключицу. И это было куда лучше, чем можно было представить. Предыдущая ночь наедине слишком взбудоражила нутро каждого, которое требовало нахождения истинного рядом, поэтому, что Макс, что Джордж пытались прижаться как можно крепче друг к другу.       А ещё, когда они только собирались ложиться спать, Макс, вышедший свежим из душа, замер, с каким-то изумлением заметив Джорджа со слезами на глазах. Точнее они образовались при виде него за несколько секунд, словно истинный наконец-то позволил себе отпустить стоп-кран чувств. Расселл ничего не сказал. Просто крепко обнял и негромко прошептал, что он самый счастливый человек на свете и что он его любит. В груди Макса тогда болезненно защемило, а острое осознание любви к этому человеку убрало все страхи. По крайней мере, приглушило. Отчего голландец решил попытаться откинуть всё тёмное из своих мыслей хотя бы на период их отдыха.       По прилете в Лех-Цюрс всё стало как-то… спокойно. Чувство, будто они оказались в августе, когда только-только стали парой и узнавали друг друга. Взаимные подъёбы, шутки, милые пакости, поцелуи, объятия и секс. Много секса. Крайне неприлично много секса. В первый день они лишь раз спустились на обед, а потом не вылезали из кровати, пока в три ночи не заказали что-то перекусить и восстановить силы. Момент, как Джордж звонил на ресепшен, стоя посреди комнаты в чём мать родила, — теперь один из любимых Макса, который в это время сидел по-турецки на кровати, прикрытый лишь простынёй, и томно мял нижнюю губу, прокручивая произошедшее.       На второй день где-то под вечер они всё же вышли из номера и решили отправиться покататься на лыжах. Джордж, как занудная бабка причитал, что вообще-то им, как гонщикам, это запрещено, но Макс сказал, что если он его перегонит на спуске, то сможет прикрепить его наручниками к кровати и сделать всё, что пожелает. В момент энтузиазм Расселла взлетел до небес, но кто же знал, что голландец быстрый не только за рулём? Проиграл, но зато Макс, словно ребёнок, радовался своей победе, а ещё вдоволь накатался на лыжах. А Джорджу хватало и этой счастливой улыбки истинного.       Плюсом выбранного отеля было ещё то, что он премиального класса, отчего никаких фанатов и папарацци, ибо за этим строго следят сотрудники отеля. От этого Макс позволял себе, если людей было немного, прилипнуть к Джорджу даже если они в холле или ресторане, чтобы ощущать нахождение близкого человека физически, а не только видеть глазами. Обхватывать руками за спину и прижиматься щекой к плечу, внимательно слушая всё, что говорит истинный. Расселл на это лишь тянул уголок губ вверх, искренне радуясь, что эти дни Макс и не думал о плохом и не терялся в своей внутренней тьме. В целом, кажется, что с момента свадьбы голос Йоса стих, наконец-то давая спокойствие парню.       — Бля-я-я, Джо… schat… je…       Макс прикрывает локтем глаза, чувствуя, как волна оргазма клубком нервным окончаний собирается в паху. Своими крайне мягкими губами, горячим ртом и шершавым языком Джордж делает невероятные вещи. Он слегка причмокивает, когда медленно выпускает член изо рта и с некой ноткой восторга осматривает то, как рвано вздыхает грудь Макса, находящегося на грани. В свете тёплых бра тело любимого поистине прекрасно. Джордж опускает глаза на ярко-розовую головку, что блестит от слюны и смазки, после скользит взглядом немного ниже, и в крайне медленном, почти что извращённо ненормальном темпе, ведёт рукой вверх-вниз, чтобы не позволить этой волне опуститься.       — Раздвинь слегка ноги, — приказывает Джордж, вновь обхватывая губами головку. Посасывает, словно леденец, рецепторами ощущая то, как приятно пульсирует вишня в воздухе. Мысль о том, что его лаванда почти что исчезла из ауры Макса, заставляет нутро раздражённо шипеть. Но Расселл понимает, что он не будет давить на истинного, и если тот не хочет, так уже быть. Он знает, что рано или поздно всё устаканится.       — Бля, Джордж… не томи-и-и… — почти что скулит Макс, прикусывая нижнюю губу до крови. Этот застывший пик, к которому его нарочно никак не подведёт муж, уже отдаётся некой болью на грани садизма. Послушно немного шире раздвигает ноги, шурша шёлковыми простынями, и тут же издаёт рваный вздох, смешанный со стоном, когда ладонь Джорджа скользит вдоль межягодичной линии, проверяя количество природной смазки.       — Ну уж нет, мистер Расселл… — вновь выпуская член и надрачивая лишь рукой, с некой заговорщической ноткой шепчет британец. — Пока мы лишь вдвоём… и нас не отвлекают рабочие дела… стая… и Монако… — фразы прерываются нежными поцелуями, которыми Джордж смазывает по животу, поднимаясь всё выше, — я хочу и буду наслаждаться каждым участком Вашего тела… — он обводит языком сосок, прикусывая подкаченную грудь. На пару секунд, в целом, зависает в этом месте, старательно вылизывая, целуя и кусая. Грёбаный фетиш. — …каждым сладким звуком… — Джордж обдаёт воздухом залозу Макса, отчего мелкая дрожь пробивает тело, — …который срывается с Ваших невъебически невероятных губ… — это он произносит уже мужу в лицо.       Макс протяжно скулит, не убирая локоть с глаз, но послушно отвечает на поцелуй, в который затягивает его Джордж, агрессивно сминая, будто пытаясь съесть, словно он в периоде. Всё это время Расселл на автомате продолжает надрачивать рукой, не позволяя истинному ни достигнуть, ни отпустить это чувство, от которого его разматывает. Он беспардонно прикусывает до крови нижнюю губу, а после с каким-то садистским наслаждением шипит, когда Макс делает то же самое, слегка подаваясь вперёд. От этого его давно возбуждённый член дёргается.       — Гандон.       — Ты сделал то же само… бля-я… — договорить Максу не дают. Джордж сильнее сжимает его член у основания, а после вновь спускается вниз, чтобы взять его в рот. — Да и не делай вид, что у тебя нет кинка на усмирение. Ты ведь любишь, когда я не слушаюсь.       Расселл предупреждающе выпускает клыки на долю секунды, царапая нежную кожу ствола, и сощуривает глаза, ловя этот затуманенный взгляд почти что разбитого Макса, которого он уже долгих десять минут томит. Решает ничего не отвечать, а просто скользнуть рукой и наконец-то запустить один палец в парня. Джордж ощущает, что истинный всё ещё растянут со вчерашнего дня, но это не мешает ему надавить на низ живота и вызвать протяжный стон из груди.       Макс чувствует, как слёзы наслаждения покрывают глаза. А отчаянное желание ощутить куда больше, чем сейчас, заставляет податься бёдрами вниз, словно в попытке насадиться. Джорджа это потешает, и он добавляет ещё один палец, набирая темп своим ртом.       — Бля-я-я… м-м-м… Пожалуйста, schatje…       Расселл чувствует, как сжимается вокруг него истинный и нарочно медленно двигает пальцами, наслаждаясь тем, как бёдра Макса дёргаются, желая получить больше. Стоны и маты, которые срываются с губ истинного, заставляют его член ныть, а нутро одобрительно выть. Он до ужаса хочет ощутить себя в муже, но Джордж невольно взял за правило на этот отпуск — сначала доставить удовольствие любимому, а потом себе. Да и то, насколько прекрасный Макс в первые секунды после оргазма, отдельное искусство, на которое он готов молиться. И дрочить в душе.       — Да, блядь! Джордж!..       Макс кончает с хриплым стоном, выгибаясь дугой. Чувствует, как эйфория от достигнутого оргазма вибрирующими ощущениями распространяется по телу. Дыхание сбивается. Джордж член изо рта не выпускает до последнего, продолжая держать темп, параллельно сглатывая практически всю сперму. Мелкая дрожь пробивает ноги голландца, и он просто откидывается на подушки, пытаясь прийти в себя. Пусть это уже не пятый и даже не десятый оргазм за эти три дня, но с каждым разом всё равно находятся новые нервные окончания, которые заставляют чувствовать что-то невероятное.       Джордж медленно ползёт вверх, смазывая губами по рвано вздымающемуся телу под собой. Макс глубоко дышит сквозь приоткрытые уста, затуманено рассматривая то, как приближается голова истинного. В просветах между их телами виднеется возбуждённый член Джорджа, который он всё ещё хочет ощутить в себе, несмотря на разрядку. Он опускает подбородок ниже, когда Расселл оказывается почти возле его лица и прежде, чем тот успевает сориентироваться, переворачивает его на спину, оказываясь сверху.       — Твой любимый вид? — с неким вызовом спрашивает Макс, рассматривая то, как изумление от неожиданности сменяется некой недовольно-неодобрительной ноткой в любимых серых глазах. Он слегка подаётся назад, ощущая то, как член трётся о его ягодицы. Расселл машинально опускает ладони ему на талию и крайне медленно облизывает губы, над чем-то раздумывая.       — Ну уж не-ет, — в момент тянет Джордж и в несколько движений вновь оказывается сверху. Но Макс не успевает толком сориентироваться, как Расселл, в целом, переворачивает их на левый бок, оказываясь позади. Бережно, но властно обхватывает его рукой за талию и прижимает к себе, показывая всё своё возбуждение. — Во-первых, у нас осталось всего три дня, чтобы опробовать, как можно больше, — Макс замирает от этого негромкого шёпота куда-то в район своего загривка. — Во-вторых, сам сказал, что я люблю тебя усмирять, — британская ладонь скользит между его ягодиц, — поэтому по-твоему не будет, солнце. А ещё, я ведь знаю, что тебе нравится видеть мой взгляд полного обожания на тебя, — словно какую-то тайну добавляет Джордж, смазывая губами по плечу. Правой ладонью обхватывает свой член и направляет ко входу мужа, — поэтому сейчас я оставлю тебя без этого. Вечерние горы в окне ведь тоже прекрасны?       — Ты изве… М-м-м… — фраза Макса тонет в стоне, когда Расселл толкается в него. Плавно и осторожно, взирая на то, что обычная смазка закончилась сегодня утром, а купить новую они решили завтра, ибо Макс запретил Джорджу заказывать это на ресепшене. На аргумент Расселла, что это нормально и все трахаются, он сказал, что тот будет тогда трахаться со своей рукой, если это сделает. Стыдливость здравый смысл победила.       Джордж аккуратно опускает правую ладонь на бёдра истинного и вжимает в себя, подаваясь вперёд. Прислушивается к глубоким вздохам Макса и целует после каждого в волосы у ушка, впервые за долгое время действительно наслаждаясь происходящим — этими моментами простоты и спокойствия, которых не хватает в их серой и угнетающей реальности. Он чувствует, как немного сжимается вокруг парень, и сам не может не застонать. Негромко и протяжно.       — Ты так хорошо принимаешь меня, малыш… — шепчет Джордж, не спеша нарастать в скорости и глубине. Хочет растянуть и насладиться любимым до последнего стона. Макс дрожит от пульсирующих чувств, ощущая, как головка члена внутри давит на ту самую точку. — Мой… Только мой…       Кровь вновь приливает к паху, и Макс невольно опускает правую ладонь на свой член, слегка поглаживая большим пальцем головку. Он рвано вздыхает каждый раз, когда Джордж в него входит и негромко то ли мычит, то ли стонет, прикрывая глаза. Чувствует, как муж невесомо смазывает губами по плечу и шее, шепча ему нежности и признаваясь в любви, словно напоминая, почему они здесь. Господи, это невероятно.        Макс вздрагивает. Нутро, разморённое последними днями этой близости и интимности, внезапно скребётся, требуя большего. Метку. Обновить метку, аура которой уже почти сошла на нет, отчего и лаванда его альфы — не чувствуется. Это заставляет улыбнуться и приоткрыть губы в очередном стоне, пока невольно понимание узла не доходит до сознания. Тело напрягается, невзирая на желание и экстаз Макса. Становится тяжело дышать, а флешбэки последнего периода Джорджа раскручиваются в сторону беременности и ребёнка. Господи, они могли стать родителями. У них могла быть дочь. Но Макс бракованный и неправильный. Его репродуктивная система сломлена.       Концентрация на наслаждении от секса отходит на второй план, а та придушенная тьма вновь выходит на передний план. Голос отца презрительно напоминает о «неценности», обручальное кольцо словно начинает нагреваться. Боже, он ничего не может дать Джорджу взамен. Он всё ещё не хочет секса с узлом и всё ещё боится, что когда-то всё это повторится. Истерика начинает нарастать с лёгких и сбитого дыхания.       — Стой, Джордж… Нет, остановись!.. — голос Макса под конец срывается на крик, и Расселл моментально прерывает акт. Выходит и обеспокоенно глядит на истинного. Замечает слёзы, покрывающие его глаза, и испуганно хмурится.       — Я сделал тебе больно?       — Нет, я… — он как-то стыдливо заворачивается в одеяло, не в силах посмотреть в ответ на мужа. В голове вновь лишь их потеря. — Я не могу. Прости.       Макс быстро соскакивает с кровати и едва не бегом подлетает к ванной, тут же скрываясь за дверью. Крайне кислый шлейф вишни, почти что гнили, неприятно давит на рецепторы Джорджа, который, правда, не понимает, что произошло. Пару секунд он сидит в прострации, испепеляя взглядом место, на котором находился муж, а после тянется за первыми попавшимися спортивками, чтобы прикрыть наготу. Конечно, он не стесняется, но вряд ли будет уместно то, что он в таком виде будет узнавать, что случилось, и успокаивать Макса. А успокаивать точно нужно, смотря на то, что тот убежал, ничего не объяснив. Он стриггерился от чего-то. Либо же Расселл, правда, причинил ему боль. Нутро начинает обеспокоенно скулить.       Джордж аккуратно приоткрывает дверь ванной и неуверенно заглядывает, боясь испугать или надавить на Макса. Но тот сидит в углу душевой и сжимается, словно в попытке исчезнуть. Руками обхватывает себя за колени и прячет в них лицо. Горячая вода струей бьёт вниз, словно создавая завесу из воды и пара. Расселл, всё ещё боясь вызвать какие-то не те эмоции у истинного, делает несколько небольших шагов навстречу. Макс, ощущая присутствие мужа, даже не поднимает головы. Наоборот — словно ещё больше скукоживается в попытках пропасть. От этого вида любимого человека внутри всё сжимается, обдавая откровенной болью. Джордж до ужаса хочет забрать всё плохое из головы и жизни Макса. Всё, чтобы он это не проходил.       Он медленно вырубает воду и присаживается на колени перед истинным, не заботясь о том, что его домашние штаны промокнут от воды. Аккуратно опускает ладони на руки Макса, словно тот испуганный раненный зверь, который в любой момент может накинуться, и ничего больше не делает. Показывает своё присутствие и позволяет успокаивающим феромонам окутывать.       — Прости меня, — наконец-то тихо говорит Макс, и Джордж лишь сводит брови к переносице в искреннем недоумении.       — За что, солнце?       — За то, что я прервал всё и…       — Всё нормально. Ты же знаешь. Это нормально, и ты всегда можешь остановить меня, — пытаясь звучать без давления, мягко и ласково, прерывает все глупые сомнения и извинения Расселл. — Главное, эмоциональный и физический комфорт, и ничего страшного, если в моменте ты перестал что-то из этого чувствовать… — Макс лишь больше скукоживается, пытаясь вжаться в стенку. — И это мне нужно извиняться, раз ты пере…       — Нет, ты не виноват, — тут же рвано, но уверенно прерывает его парень, как-то лихорадочно качая головой. — Я просто…       Фраза остаётся недоговорённой, отчего Джордж, пытаясь размеренно дышать, негромко интересуется:       — Солнышко, что случилось?       В ответ тишина. Первые секунд тридцать. Потом же слышится всхлип: тихий и разбитый. У Расселла от этого щемит в груди. Понемногу эти одинокие звуки превращаются в полноценное беззвучное рыдание, и ему не остаётся ничего, как наблюдать за содрогающимся телом любимого человека.       — Макс…       — Тебе будет лучше без меня, — наконец-то звучит хоть что-то, и это «хоть что-то» ранит ещё больнее. Джордж поджимает губы в тонкую линию и чувствует, как слёзы отчаяния подкатывают к глазам.       — Это неправда, Макс, и я…       — Нет, — уверенно со всхлипом прерывает голландец, вздрагивая от внезапного холода. — Тебе будет лучше без меня… Всем будет лучше. Ты бы мог найти более стабильного и правильного омегу, с которым бы не было проблем… Который бы мог дать тебе то, что тебе нужно и…       — Макс, ты то, что мне нужно. И этого не даст никто другой. Пожалуйста, солнышко, посмотри на меня, — Джордж пытается звучать уверенно, без дрожащих ноток в голосе. Аккуратно кладёт ладони на скулы Макса и заставляет на себя посмотреть. — Услышь. Я с тобой. Я здесь. Ты правильный, Макс. Да, может сейчас ты не можешь до конца управлять своими эмоциями, но ты правильный. Для меня правильный, чтобы ты там себе не думал. И твоя ценность не зависит от того, что ты можешь дать. Она зависит просто от того, что ты существуешь. И я рад, что ты существуешь, — печальная улыбка пронзает лицо Джорджа, когда он как-то лихорадочно утирает лицо истинного от слёз. — Я не знаю, что бы делал, если бы ты куда-то исчез. Я люблю тебя, Макс. Пожалуйста, помни об этом. Ты — самое нужное для меня в этом мире. Ты мой мир.       — Почему? — взвивая с искренним недоумением, всхлипывает Макс, искривляя лицо в рыданиях. — Почему, Джордж?       — Потому что я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Я так рад любить тебя. И я бы не променял тебя ни на кого другого…       — Ты заслуживаешь лучшего, нежели я.       — Можно я сам буду решать, чего я заслуживаю? И почему ты думаешь, что есть что-то лучшее, чем ты для меня?       Макс смотрит болезненно в ответ. Слёзы размывают лицо истинного, но эти слова делают что-то странное с его сознанием. Они всё ещё пытаются осветить его внутреннюю тьму, которая, как бы он не старался, но завладевает его мыслями. Он неправильный. Он бракованный. Он не заслуживает Джорджа. И он никогда не сделает его счастливым. Он это знает. Нельзя сделать счастливым человека, ничего ему не давая.       Но боже… Он так любит Джорджа. Он так его любит. Он самый лучший человек, который когда-либо был и есть в его жизни. Который видит его, а не титулы, суть и достижения. Который, правда, заботится. Который не пытается его исправить, а терпеливо принимает его таким, каким он есть. И от этого плохо. Он не может дать ему спокойствия, не может дать умиротворения и стабильности, как нормальный омега. Он пытается, но любой незначительный момент и его уже триггерит, отчего он оказывается в таком положении. Забитым, испуганным и ранимым.       Слёзы стекают по лицу и он громко всхлипывает, отрицательно качая головой. Джордж должен быть счастлив. Он должен иметь омегу, который бы не заставлял его идти за ним в душ и смотреть на жалкую попытку исчезнуть. Который бы даровал ему душевный покой, а не заставлял жить, словно на пороховой бочке. Джордж должен улыбаться и громко смеяться. Должен не думать о тех словах, которые говорит, чтобы не вызвать в нём что-то не то. И должен быть отцом. Джордж хочет быть отцом. Но он не может ему этого дать. Не сумел. И он бракованный.       — Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, Джордж. И не когда-то, а сейчас… — Макс рвано всхлипывает и лицо мужа полноценно размывается. — Чтобы ты не ждал, пока в моей голове всё встанет на место… Чтобы не ждал, чтобы моя репродуктивная система заработала, если она, в целом, когда-нибудь заработает… Ты должен быть счастлив, Джордж… Я очень сильно этого хочу…       — Солнце, но я счастлив только с тобой, — ласково шепчет в ответ Джордж, чувствуя, как слёзы щипают глаза. — Уже счастлив, слышишь? — улыбка искренняя, но болезненная. От этого состояния любимого человека все внутренности смешиваются в кашу и болят. — Только с тобой. И ни с кем другим… Я не смогу быть счастлив без тебя, Макс… я ведь так тебя люблю. Очень сильно, солнышко, — он невесомо ведёт ладонью по волосам истинного, убирая со лба, словно тем самым открывая себе его глаза. Несколько слезинок срываются вниз по скулам, но Джордж делает вид, что всё хорошо. — Не думай, пожалуйста, что я могу быть счастливым без тебя. Потому что это неправда. Что бы ты там не думал в своей голове, в чём бы ты не был убеждён, но только ты делаешь меня счастливым. Только то, что ты мой истинный, и я могу любить тебя… Что ты любишь меня.       Макс от этих слов лишь громче взвывает и сильнее скрючивается, всё ещё пытаясь исчезнуть. Эти слова — неправильны. Они не вписываются в его парадигму мира. Отец учил по-другому.       — Я… пра-ав… да… лю… люблю тебя, — часть фразы утопает в всхлипе. Макс пытается сглотнуть эту боль, разъедающую его изнутри. — Я очень… си… льно тебя люблю…       Джорджу больно от этого вида истинного, он чувствует, как жмёт у сердца и как скулит нутро, которое хочет защитить и заземлить истинного. Но как можно это сделать, если вся проблема в мыслях? Ему не удаётся перекрыть мысли, даже приблизительно их заглушить. Он проигрывает голосу Йоса в голове Макса.       — Я знаю, солнышко, — лихорадочно кивает Расселл. — Я это чувствую… И я самый счастливый человек из-за этого.       Макс вновь всхлипывает и кривится в очередном приступе рыдания, закрывая глаза. Хочет уткнуться лицом в колени, но тёплые британские ладони не позволяют ему это сделать, с лёгким давлением поглаживая по скулам и заставляя смотреть прямо.       — Давай мы сейчас встанем, чтобы ты не сидел на холодном. Потом примешь тёплую ванную, я помогу тебе, — негромко говорит Джордж, ощущая, как замёрз любимый. Он абсолютно нагой сидит на плитке. — А потом мы просто полежим, хорошо? Можем даже не обниматься, если тебе это некомфортно, — заканчивает он, не позволяя истинному увести взгляд. — Или же я могу лечь в гости…       — Я хочу, чтобы ты был рядом, — словно ребёнок негромко выпаливает Макс, позволяя слезам вновь подойти к глазам. В момент ухватывается за предплечье Джорджа, искренне боясь, что он растворится в воздухе. Страх потерять Джорджа, страх того, что он уйдёт, вновь накрывает с головой, заставляя чувствовать себя словно среди холода Антарктики.       — Я и буду, солнышко, — спешит заверить Расселл, слегка покачивая головой. — Всегда буду. Я поклялся, помнишь? Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю и не смогу без тебя быть.       Джордж ощущает, как на глаза вновь набегают слёзы от этого болезненно-потерянного вида истинного, но не позволяет им скатиться вниз. Аккуратно, крайне медленно, берётся ладонями за плечи Макса и тянет на себя, чтобы обнять. Парень дрожит. И тут не понятно от чего именно: холода или чувств.       — Я тут, солнце, — тихонько шепчет он поверх волос мужа, чувствуя, как грудь сжимает неприятное чувство зябкости. От бессилия и от боли за любимого человека. — Тш-ш… Солнышко… Моё солнышко…       Макс вновь содрогается от рыданий и чувствует, как от этой нежности в голосе мужа внутри всё щемит. Он не заслуживает такой любви в свою сторону. Он не понимает, почему она есть.       Джордж правой рукой тянется куда-то назад и нащупывает махровый халат. Берёт его и накидывает на плечи Макса, расправляя. Тот послушно продвигает руки в рукава, но тут же вновь утыкается лицом в грудь истинного, до ужаса требуя его присутствия и понимания, что он рядом. Расселл ласково смазывает губами по копне влажных волос, потираясь щекой.       — Давай мы встанем, солнышко, — мягко, словно ребёнку, говорит Джордж, первым поднимаясь на ноги. Тянет Макса за собой, а после быстро, но аккуратно запахивает халат прежде, чем крепко обнять. — Я тут… Я очень счастлив… И я люблю тебя, Макс. Больше всего и всех на свете. Только тебя.       Целует куда-то в волосы у уха и гладит левой рукой по спине, пока правой бережно прижимает за затылок к своему плечо. Напевает под нос голландскую колыбельную и злится, что у альф нет никаких успокаивающих звуков, как мурчание у омег. Он бы хотел уметь заземлять любимого чем-то ещё, кроме успокаивающих феромонов.       — Ты не должен…       — Да, но я люблю, — с мягкой уверенностью прерывает очередную попытку закопаться Расселл, покачивая их в едва заметном темпе. — И я рад любить тебя. И я буду любить тебя до конца своей жизни. И я буду это повторять, пока ты это не примешь. Пока не позволишь себе это осознать.       Он аккуратно отводит левую руку в сторону и включает на полную краны с горячей водой, чтобы ванная набиралась.       — Я тоже тебя люблю, — шёпот Макса едва различимый. Он сглатывает слова и позволяет телу содрогаться в рыданиях. Прижимается ухом к плечу мужа и слушает, как пульсирует сердце в груди. Оно бьётся в рваном темпе волнения и переживания. За него. И это всё ещё неправильно. Крайне неправильно.       Джордж подтягивает любимого к себе и садится на закрытый унитаз. Макс оказывается на его коленях и тут же прячет лицо в плече, всё ещё рыдая от боли, мыслей и чувств. Расселл закусывает нижнюю губу, давя всхлип отчаяния и бессилия, и продолжает на автомате мурлыкать голландскую колыбельную, чтобы хоть немного успокоить истинного единственным известным ему способом. Нутро рвётся, лаванда наполняет уже всю комнату, а Джордж покачивает их в едва заметном темпе.       Макс понемногу стихает. Рыдания становятся редкими, и тело содрогается реже, но с каждым шмыганьем носа. Он слегка шевелится и тычется лбом в подбородок Джорджа, ощущая, как невесомо и нежно время от времени смазывает губами по копне волос истинный и как ласково поглаживает его по спине. Кажется, что тепло британской ладони он чувствует сквозь халат. А ещё в этих крепких объятиях спокойно.       Шум воды не глушит мысли. Они всё ещё растут в своих логических цепочках, заставляя нутро скулить, а глаза — наполняться слезами. Ещё больше причиняет боль и вызывает ненависть к себе тот факт, что он портит их медовый месяц этой вот своей истерикой, ибо в моменте стриггерился факту, который раскрутило сознание. Голос отца в голове издаёт презрительное: «ёбаная плакса», и Макс вновь ловит себя на мысли, что он жалок, и он ничего не может дать своему любимому человеку, кроме всплеска эмоций. Лицо вновь искривляется в рыдании, и он поджимает губы в одну линию, чтобы подавить это.       — Вода набралась, солнышко, — тихонько шепчет на ухо Джордж, трясь носом о волосы. — Тебе нужно согреться.       — Мг, — на каком-то автомате кивает Макс, а после поднимается на ноги, замирая от незнания, что ему нужно делать.       — Тебе помочь? — негромко спрашивает Расселл, рассматривая этот потерянный вид истинного. Параллельно вырубает краны.       — Нет, я сам.       — Хорошо.       — От… отвернись, — в момент ощущая крайнюю степень неловкости тихо просит Макс, и Джордж без возражения кивает. В каком-то понимании радуется, ведь если истинный об этом думает и ощущает стыд, то это показывает, что тьма в мыслях понемногу отступает, позволяя другим чувствам выходить на передний план. Разворачивается на одних лишь пятках и утыкается взглядом в противоположную стенку, всё же решаясь сказать:       — Если тебе некомфортно — я могу, в целом, выйти и…       — Нет, — немного громко, с нотками испуга тут же отрезает Макс, на пару мгновений зависая с халатом в руках. — Не оставляй меня, — эту фразу он добавляет тише, чувствуя, как слёзы вновь хотят подкатить к глазам. Ловит себя на очередной мысли, что стал просто ёбаной размазнёй, грёбаной истеричкой, которая портит жизнь всем. И особенно Джорджу.       Взгляд моментально упирается в спину парня, который стоит в метре и терпеливо ждёт разрешения обернуться. Господи, Макс испортил даже их медовый месяц своим состоянием, прервал близость и в моменте оттолкнул, но Джордж всё равно пришёл его успокоить и заземлить. Пришёл спросить, что он сделал не так.       Макс сдавленно сглатывает, медленно перекидывает ноги через бортик и присаживается в ванную, тут же подтягивая колени к груди.       — Можно, — тихонько говорит он, утыкаясь взглядом в прозрачность воды перед собой. Она горячая и это покалывает кожу на грани. Своеобразный селфхарм, что глушит боль.       Джордж медленно оборачивается, делает разделяющие несколько шагов и присаживается на небольшой деревянный стульчик у бортика. Ведёт взглядом немного выше и замечает очередные слёзы на любимых глазах.       — Солнышко, ты чего? — пытаясь звучать не разбито, шепчет Расселл, не зная, какие слова говорить, чтобы придушить голос Йоса в голове истинного.       — Я просто… — Макс быстро смахивает слёзы со своих глаз и отрицательно качает головой. — Я всё ещё не понимаю, почему ты меня любишь. И почему ты… выбираешь вот это всё со мной, — он шмыгает носом, отводя взгляд куда-то в сторону, — нежели покой с кем-нибудь другим.       — Потому что мне не нужен этот «кем-нибудь», мне нужен ты, — в полголоса отвечает Джордж. — Когда я рядом с тобой — мне спокойно. Без тебя я не нахожу себе места, Макс, — он сжимает руки в кулаки, пытаясь поймать глазами любимые голубые.       — Но моя эмоциональность…       — …прекрасна. Она прекрасна, ведь делает тебя тобой: искренним и живым, — с уверенностью прерывает Джордж. — И не нужно думать чего-то другого. Я люблю твою эмоциональность. И я люблю тебя.       Макс смотрит в ответ и хочет поверить. Хочет принять каждое слово, которое говорит любимый, но это понимание, что он этого не заслуживает, что он этого не достоин — глушит всё.       Ничего не отвечает. Лишь захватывает ладонями горячей воды и умывает лицо, чувствуя, как наконец-то щипает не от слёз, а от перепада температуры. Расселл понимает, что ответа ждать не стоит, отчего делает то, что может: берёт мочалку, выдавливает немного геля для душа, и начинает аккуратно и невесомо вести ею по плечам Макса. Тот на это совсем не реагирует, прямым взглядом утыкаясь в противоположную стенку ванной.       Мысли едят. А факт потери дочери выбывает в голове, словно набатом. Он бесполезный. Он неценный. Его не за что любить. Но Джордж его любит. И это всё ещё странно. И неправильно. Так не должно быть. Ибо Макс ничего не может дать в ответ. Он бракованный, как омега, в эмоциональном и физическом плане.       Но, боже, он так любит Джорджа. И он не хочет его потерять. Он не видит никого другого подле себя. И страх, что Расселл когда-то уйдёт, так и не дождавшись от него чего-то взамен, заставляет отталкивать сейчас, чтобы не чувствовать боль потом. И Макс уже ненавидит себя за это, ибо понимает, что причиняет боль любимому человеку. Он ужасный. Макс, правда, ужасный. Всем будет лучше без него. Лучше бы он никогда не рождался и не подводил близких людей с самого детства: отца, маму, сестру, Шарля, Джорджа…       Он вновь шмыгает носом и чувствует, как лаванда успокаивающе играет с нутром, пытаясь заземлить и увести от плохого. Истинный пытается его уберечь. Почему-то всё ещё.       Джордж дёргается, когда ощущает прикосновение. Опускает взгляд в воду и замечает, как парень неуверенно и медленно переплетает пальцы своей правой руки с его.       — Спасибо… — почти что одними губами шепчет Макс, позволяя себе смотреть крайне обнажённо.       И этот взгляд что-то зажигает внутри Джорджа. Какое-то понимание, что не всё потеряно. Его Макс всё ещё здесь. И он любит его. Он борется. По крайней мере, Расселл до последнего будет в это верить.       Проводит ладонью по волосам мужа и негромко спрашивает:       — Идём обниматься?       — Мг.       На лице Джорджа появляется едва заметная приятно-печальная улыбка. Он медленно встаёт, тянется за халатом, и прежде, чем распахнуть его и позволить Максу встать, слегка подаётся вперёд, чтобы оставить ласковый поцелуй на лбу. Голландец от этого лишь прикрывает глаза и ощущает, как это чувство дома, на пол тона освещает внутреннюю тьму.

***

05.02.2026

      Четверг. Дом Макса Расселла. Монте-Карло. Монако.       02:48       Макс останавливается у выступающего угла и глядит вниз, замечая Джорджа. Его силуэт унылый и уставший. Плечи опущены, спина расслаблена, почти что на грани изнеможённости. Такое чувство, будто истинный не может найти покой ни в мыслях, ни в реальности. Эта мысль вновь отдаётся в понимание того, что он, что бы Джордж не говорил, но делает его несчастным. Макс отталкивает его. Макс разбил самые важные часы. Макс испортил их медовый месяц. И Макс почти что ему изменил (и плевать, что до одури этого не хотел делать), и Джордж об этом не знает. Но Макс знает, и это внутри алеет болью, истязая.       И вот то, что он проснулся почти в три ночи и не обнаружил мужа подле себя, а лишь едва тёплую половину кровати — это доказывает. Он неправильный и бракованный. И он причиняет Джорджу боль.       Первая мысль развернуться и уйти, чтобы дать парню отдохнуть от него наедине со своей головой, сменяется второй: какой-то отчаянной попыткой докопаться до истины и услышать из его уст подтверждение своих догадок. И, быть может, попробовать что-то изменить. Макс не хочет, чтобы истинный так себя чувствовал, но искренне не понимает, что делать. Он сам от себя устаёт и сам не может понять, куда ему стоит двигаться в своей голове. Одно он знает точно: он не хочет потерять Джорджа. Никогда в жизни.       — Ты ушёл от меня? — как-то тихо и неуверенно звучит голос со стороны, и Расселл дёргается. Отрывает взгляд от журнального столика перед собой и смотрит поверх плеча на парапет второго этажа. Макс глядит как-то виновато и с тенью страха услышать плохое. Джордж цепляется глазами за то, как его же тёмно-серая футболка на Максе слегка перекашивается и показывает острую ключицу. В целом, истинный исхудал за последние месяцы и это не может не пугать.       — Нет, мне просто не спится.       Голландец пытается понять тон парня, пытается найти лукавство и ложь. Найти подтверждение тому, что тот действительно ушёл от него. От его истерик, слёз, метаний и эмоциональности. Чтобы там не говорил Джордж, но это утомляет. Он от себя устал. Устал от этого непонятного, тяжелого состояния, в котором ничего не хочется и которое не даёт понять, что будет дальше. Потеря дочери уже не болит так сильно, а скорее гниёт тем, что это просто твёрдый факт, указывающий его неполноценность и брак.       — Почему? — вопрос тихий, и скорее для галочки, ведь Макс прекрасно понимает, почему не спится Джорджу. Он устал от него. Он, правда, от него устал.       — Не знаю, — едва ведя плечами, отзывается Расселл, позволяя уголку губ поползти вверх, когда он осматривает мужа, стоящего на втором этаже. Тот изучает любимое лицо в тусклом свете луны, который проникает сквозь панорамные окна, и всё ещё пытается найти хоть какое-то подтверждение своим словам.       — Я могу присоединиться? — всё же дав тишине настояться, спрашивает Макс. Переминается с ноги на ногу и сильнее сжимает парапет.       — Конечно, солнце, — мягко отвечает Джордж, ловя то, как парень плавно спускается по лестнице. — Почему ты спрашиваешь?       — Мне кажется, что в последнее время меня слишком много в твоей жизни и ты устаёшь.       — Какая глупая мысль, — едва приподнимая уголки губ в невесомой улыбке, отзывается Расселл. Наблюдает за тем, как любимый обходит диван и присаживается рядом. Макс медленно подгибает под себя ноги и обхватывает руками колени, кладя в ложбинку между свой подбородок. — Я не знаю, возможно ли это вообще. Ну, устать от тебя.       — Ты ведь пиздишь, — слабым голосом произносит очевидный факт Макс, искоса смотря на британца. — Все устают друг от друга. И я знаю, что я тебя утомил своим… м-м… состоянием, — ещё тише добавляет он, уводя взгляд на панораму ночного Монте-Карло. Он переливается огнями, зачаровывая. Когда-то этот вид и стал одним из решающих фактов, чтобы купить этот дом. Где-то фоном в мыслях были аргументы, что ещё он будет прекрасным местом, чтобы осесть с семьёй. Дети могли бы играться на заднем дворе и в саду, а коты — свободно себя чувствовать, имея в распоряжении много места и отсутствие высоты и дороги. Всем бы хватало комнат. А он бы проводил не один вечер со своим любимым человеком, созерцая этот вид. Глубоко в душе он надеялся на это. — Я сам от себя устал…       Тихая правда перекрывает воспоминания четырёхлетней давности насчёт приобретения этого дома. Блёкнут даже шутки Шарля, которые тот травил, когда составлял ему компанию при поиске нового жилья. Все мысли лишь о настоящем, болезненной потере, самочувствии и той усталости, которая сквозит в силуэте Расселла. Макс ведь не глупый, да и нутро чувствует.       Джордж ничего не отвечает. Лишь поджимает губы в тонкую линию, понимая, что в этом есть правда. Последние пять месяцев кажутся каким-то долгим, тёмным и неприятным сном, из которого он не может выйти, и в котором никак не может навести порядок. И это истощает. Правда, истощает. Ведь смотреть на то, как гаснет любимый человек и не суметь ничего сделать — убивает.       — Устать не значит разлюбить или не хотеть быть рядом.       — Но всё же.       Макс кладёт щёку на колени и искоса, исподлобья смотрит на истинного, изучая то, как серость усталости сейчас чётче залегает в морщинах и синяках под глазами. Боже, а если это не первая ночь, когда он не спит, а так сидит и смотрит в окно? Нутро на это пронзительно и виновато скулит, никак не понимая, что должно чувствовать. Логическая цепочка вновь отдаёт в тот факт, что они потеряли ребёнка. Он виноват в том, что не позволил ему родиться. И он не дал Джорджу стать отцом. Не сделал его счастливым.       — Если «но всё же», — с некой украдкой спустя несколько секунд начинает британец, откидываясь спиной назад, от того смотря на истинного, слегка наклонив голову вправо, — то я считаю, что у нас был слишком маленький медовый месяц и нам нужно поехать куда-то ещё.       — Ага, на тесты, — фыркает Макс, пытаясь не думать, что случилось во время их отдыха в Австрии. — В Бахрейн.       — Ну, — вздыхает Джордж, — тоже отдых. В перерывах между.       Макс лишь недовольно вздыхает, понимая, что истинный почти что виртуозно съехал с темы. «Почти», ибо он понял, что тот съехал. Это вновь доказывает то, что он прав. Расселл устаёт от него. За этим пониманием идёт ещё одно, что рано или поздно Джордж всё же уйдёт. Нельзя постоянно забирать жизненные силы у человека, принимать его поддержку, при этом отталкивая и надеяться на то, что он будет делать это бесконечно. Особенно, когда ты ничего не можешь дать ему в ответ.       Анализы не меняются. Его состояние не меняется. А та потеря — это уже константа, которая болит и заставляет лишь больше загибаться и теряться в себе. Голос отца противно хохочет, отбиваясь от стенок головы, и Макс не понимает, как его заглушить. Аккуратно смотрит на истинного, изучая то, как бегают его глаза по чему-то вдали, и как-то обессилено опускает плечи, давя отчаянное желание уткнуться лицом в колени, словно в попытке спрятаться. Не делает это, осознавая, что Джордж вновь спросит: «что случилось?», что вновь начнёт его утешать и тратить силы. Господи, он не заслуживает такого отношения. Не после всего, что сделал; не с тем, как он хранит тайну своего флирта и попытки изменить; не с тем, как облажался с беременностью и своим здоровьем. Макс не заслуживает этого всего.       Но, господи боже, Макс ужасно его любит. Понимает, что причиняет боль Джорджу своим поведением и состоянием, но не может оставить. Он до одури хочет, чтобы истинный был счастлив, но понимает, что, пока он с ним, Джордж таким не будет. Но оставить не может. До боли в сердце, до этой тоскливой ноты, от которой внутри всё сжимает, он любит Джорджа, и не хочет быть без него. Не представляет это возможным и, действительно, больше не видит своего будущего там, где его нет. Но Макс не даст ему то, что нужно. Не сделает счастливым. Он причиняет лишь боль. И от этого ему плохо и дурно. От этих двойственных чувств на грани отчаяния, которые Макс никак не может разложить в своей голове.       Макс давит эти раздумья, как и слёзы, которые опять готовы подкатить к глазам и сорваться вниз. Господи, он просто грёбаная плакса. Просто эмоциональная тряпка, которая не может собраться и не может ничего, кроме как истерить, реветь и что-то требовать. Он ужасный. Он слабый. Он неправильный. Он ничего не может.       Глубокий вздох вырывается из его груди, когда рецепторы ощущают, как успокаивающая лаванда начинает приятно и ласково обволакивать. От этого вновь дурно. Даже сейчас, очевидно уставший и измученный Джордж опять старается его заземлить. Во вред себе. Он этого не заслуживает, и так не должно быть.       Макс едва заметно отрицательно качает головой, чувствуя, как вихрь внутренних чувств трансформируется в очередную волну слёз.       — Schatje, не нужно…       — Что? — мягко интересуется Расселл, позволяя себе в лукавой улыбке потянуть уголок губ. От того, как он глядит сверкающим взглядом из-под отросшей чёлки, внутри Макса всё замирает. Джордж такой прекрасный. Глупая и внезапная мысль, что их дочь выиграла бы в жизни, если бы была похожа на Джорджа, ведь он невероятно красив, сменяется осознанием того, что она так и не увидела свет. Он бы сейчас мог быть на пятом месяце беременности. Мог бы трепать Джорджу нервы, беситься на его нутро, которое бы желало его охранять и никого не подпускать, но всё равно в душе радоваться пониманию, что имеет альфу, о котором лишь когда-то мечтал. Мог бы устраивать ремонты в доме и в квартире на правах омеги с инстинктом гнездования, раздражаться на Шарля, который бы точно покупал всякую херню для ребёнка. И мог бы наслаждаться тем состоянием, о котором когда-то боялся и думать. Он уже мог быть беременным и готовиться стать папой. Он мог быть невероятно счастливым.       От этого осознания всё ещё невольно шмыгает носом и сталкивается глазами с серыми напротив. Расселл ожидает ответа, но не давит. Он не глупый и всё прекрасно видит. Осознаёт, что каждый день Макс борется со своими демонами и особенно голосом отца в голове. Истинный делает это даже сейчас, пряча всё за ровным взглядом. Как же ему хочется, чтобы Макс себя так не изводил, чтобы вновь много улыбался, делал глупости и позволял себе ту прекрасную детскую непосредственность в поведении. Такой Макс — прекрасный, а, главное, счастливый.       Вопрос всё же остаётся без ответа. Джордж сдерживает порыв податься вперёд и обнять истинного, давая ему немного пространства для раздумий и решений. Откровенно, с каждым последующим днём он живёт лишь в большем страхе от того, что однажды эти раздумья и решения Макса будут негативными. Что тот придёт и скажет, что им не стоит быть вместе, что у них не получается. Конечно, он будет бороться до конца, и не позволит себе отпустить истинного, но если Макс проиграет бой голосу отца в своей голове — то ничего не сделает. Тут бы помогла терапия, но Йос научит сына это презирать.       Расселл вырывается из своих мыслей в реальность, когда звучит негромкое:       — Джордж.       — Что, солнце?       — А как бы ты хотел назвать своего ребёнка?       Расселл замирает от внезапности вопроса. Та тень улыбки блёкнет и изменяется чем-то серым и густым. Болезненным, которое он вновь искусно прячет. Голландец всё равно это замечает и поджимает губы в тонкую линию, вновь убеждаясь в том, что виноват, что не дал истинному ребёнка.       — Макс, ты, правда, хочешь об этом поговорить? — неуверенно уточняет Джордж, внимательно бегая глазами по лицу напротив. Оно бесцветное и безэмоциональное.       — Мг.       — Тогда, во-первых, — с какой-то тихой украдкой начинает он и, аккуратно беря рядом лежащую ладонь мужа в свои руки, рассматривает то, насколько исхудали пальцы, — нашего ребёнка, потому что я не планирую детей от кого-то другого, — он ловит эту болезненную тень в улыбке Макса, который позволяет себе просто наблюдать. — А, во-вторых… хм-м… Я бы хотел какое-то классическое имя для дочери. Например, Элизабет или же Анна… Быть может, Франческа. Хотя, наверное, больше всего Лили. В честь своей бабушки. Она была у меня классной, — придаваясь воспоминаниям, говорит Расселл, а после глубоко вздыхает, наконец-то сталкиваясь глазами с голубыми. В них вся та же печаль, но уже куда меньшая боль. — А ты?       Макс медленно моргает и чувствует, как нутро тихонечко гудит, цепляясь за слова истинного, что он хочет детей лишь от него. От этого больно. Какая-то смиренная убеждённость, что ему никогда не удастся подарить Джорджу сына или дочку сменяется пониманием, что он потерял веру. Анализы меняются слишком медленно. За пять месяцев вообще считай ничего.       — Я бы хотел голландское, — честно отвечает Макс, с крайней болью всё же переступая себя и позволяя это проговорить. — Яра или же Нора… У нас, кстати, есть Анне — оно созвучно с Анной, — Джордж мягко улыбается, делая пометку, что одна из альтернатив на будущее есть, чтобы не ссориться до развода с беременным мужем. — Хотя, я очень люблю Астрид. Оно значит «божественная сила».       — А ещё так звали главную героиню «Как приручить дракона», — глупо и быстрее, чем успевает подумать, издаёт Расселл. Это вызывает искренний смех у Макса и блеск его прекрасных глаз.       — Ну да, ты меня раскусил — хочу назвать свою… кхм… нашу дочь в честь персонажа из мультика, — со смешком закатывает глаза парень, чувствуя, как внутри всё теплеет от такого родного и мягкого момента со своим истинным. Джордж лишь расплывается в довольной улыбке, наблюдая за сверкающим взглядом напротив. В свете панорамы Монако Макс по-особенному прекрасен.       Повисает небольшая, но уютная тишина. Голландец, поддаваясь на порыв, слегка пододвигается ближе и позволяет своему плечу соприкасаться с плечом Расселла. От этого обычного, но такого острого в их ситуации жеста, внутри Джорджа наконец-то впервые расцветает спокойствие. То немного забытое, но родное и мягкое. Как же он скучает по таким моментам. По такому Максу. Его Максу.       — А мальчика?       — Не знаю, никогда не думал, — тихо отвечает Джордж. — Почему-то всегда был уверен, что у меня будет дочь.       — Только одна? — в том же звуковом диапазоне спрашивает Макс, искоса изучая мужа рядом. Расселл пожимает плечами в неоднозначном жесте. Факт их первого ребёнка — девочки-альфы — висит в уставшем молчании между ними.       — Никогда не задумывался, — честно говорит британец. — Я у своих родителей так-то незапланированный ребёнок, — внезапная правда в полголоса заставляет Макса аккуратно перевести на него взгляд и удивлённо моргнуть. — Маме ставили бесплодие после Бенджи. У неё были проблемы. Поэтому у нас такая разница в возрасте.       — Ты никогда мне этого не рассказывал, — не зная, как относиться к этой информации, в полголоса роняет Макс.       — Не знал, как правильно преподнести информацию, чтобы она не надавила на больное и не выглядела, как тупая попытка утешить. Ибо это просто факт. Я — итог бесплодия.       Джордж ощущает то, каким пронзительным взглядом на него глядит истинный, словно ища что на лице. Словно пытаясь за что-то зацепиться глазами.       — Прекрасный итог, — немного помолчав, говорит Макс. — Я бы даже сказал: самый лучший, — а после аккуратно подаётся вперёд и обнимает любимого руками за спину, при этом прикладывая ухо к груди. Не ожидающий этого Джордж позволяет себе искренне хохотнуть и поцеловать в светловолосую макушку.       — Много кто с тобой бы не согласился.       — Много кто — это не я, Джордж, — мягко отвечает парень, чувствуя, как ласково поглаживает ладонью вдоль талии муж. — Для меня ты самый лучший. Правда.       — Спасибо, солнце, — тише роняет Расселл, чувствуя, как от этого внутри всё сжимается. — Ты для меня тоже. Самый лучший… самый правильный… самый идеальный… и самый важный. А самое главное — только мой. И я тебе за это благодарен.       — Джордж…       — Тш-ш… Просто прими это и помни. Ты — самый важный в моей жизни, — Макс позволяет себе приподнять уголки губ в мягкой, счастливой улыбке, которая всё равно омрачается печалью и болью. Сердце истинного под ухом выбивает чёткий ритм.       — Ik hou van jou, schatje, — бубнит себе под нос голландец, ощущая то, как нутро одобрительно мурчит на происходящее. Джордж улыбается, прижимаясь подбородком к светловолосой макушке мужа.       — И я тебя люблю, Макс, — тихонько отвечает он. — Нужно, что бы ты меня научил голландскому. Он красиво звучит. О, вместе с детьми будешь меня учить.       — Джордж.       — Что? Наши дети будут билингвы, им знание иностранного языка — не помешает. Даже двух. Ты же ещё немецкий знаешь.       — Почему это звучит так, словно я должен буду сидеть дома и учить их? — с ощутимой наигранной претензией внезапно спрашивает Макс. — Я не буду домохозяйкой, Расселл.       — Я и не хочу, чтобы ты таким был, — спокойно отвечает Джордж. Внутри распространяется невольный позитивный всплеск эмоций от осознания этого любимого детского поведения истинного, которое тот себе только что позволил. — Я не выдержу, если ты наденешь передник и будешь носиться с ребёнком по дому. Ты ещё должен выиграть несколько чемпионств.       Голландец лишь как-то болезненно хмыкает. Немного сильнее прижимается к груди Расселла и глядит прямым взглядом куда-то в район кресла, чувствуя, как внутри борются позитивные и негативные эмоции: попытка насладиться этим глупым моментом и очередное давление вины, что он виноват во всём происходящем.       — Ты, правда, думаешь, что у нас будет ребёнок?       — Я знаю, — так же тихо и спокойно отвечает Джордж. Аккуратно наклоняется голову вниз и ласково смазывает губами по взлохмаченной макушке. Невесомо ведёт ладонью по спине истинного, ощущая тепло тела.       — Откуда?       — Просто знаю, — мягкий голос с уверенностью почти что убаюкивает Макса. Тот позволяет ответу дойти до мозга. Но не принимает, просто держит в фокусе, словно вертя со всех сторон в поисках лжи. Но Расселл звучит так, словно, действительно, что-то знает. Или быть может это просто непоколебимая вера в лучшее. — Пойдём спать?       — Ты больше не уйдёшь? — в полголоса, с тенью какой-то ранимости спрашивает Макс, всё ещё слушая, как стучит сердце под ухом. Нутро, успокоенное лавандой и происходящим, на несколько секунд более остро чувствуется.       — От тебя? Никогда в жизни, солнце.       Этот ответ заставляет невесомо, но счастливо улыбнуться, а после негромко произнести:       — Давай ещё немного посидим здесь.       — Давай, — и эта ощутимая улыбка в тоне мужа лишь подпитывает тот огонёк надежды внутри, хоть ненамного освещая внутреннюю тьму.       Джордж всё ещё его любит и не оставит, а остальное — неважно.

***

07.02.2026

      Суббота. Дом Макса Расселла. Монте-Карло. Монако.       15:32       С самого утра день пошёл по пизде. Разбитая любимая чашка и разлитый чай, перевёрнутая упаковка корма, случайный удар локтем по дверному проёму и впоследствии чего большой синяк, ошибочная блокировка карты и вишенка на торте в виде сообщения от Тото. Джордж, который рассчитывал на спокойный выходной и вытянуть Макса хотя бы на прогулку или на обед вне дома, получает очередную головную боль, которую не просто не знает, как решить, а которая увлекает с головой, заставляя волноваться.       ФИА спустя полгода решили схватиться за голову и поставили в известность, что им не нравится, что на должности главы GPDA находится альфа, дважды переживший припадок. То есть, к самому Джорджу и его психическому состоянию — вопросов нет, но вот к этому факту, в целом, — да. Будто бы кто-то кроме них знает о его припадках. А даже если узнают — это наоборот может сыграть на руку репутации, что вот ФИА такие добрые и пушистые: дают второй шанс альфам, сделавшим ошибку.       Хотя, можно подумать, что Расселл психически неуравновешенный. То есть… Конечно, лето и сентябрь выдались тяжёлыми, но это всё равно не показатель. Джордж — сдержанный и собранный, всегда всё держит под контролем. Несмотря на то, что восемь (уже девять), лет назад ему не удалось закончить терапию, он всегда проходил и проходит все обязательные тесты и проверки. А за это время до истинности, им не было выпито ни одной бутылки воды с мятой — Расселл даже к ним не притрагивался. И вот сейчас это уведомление от Тото, выбившее землю из-под ног. Руководитель сказал, что они с юристами работают над этим, но если он напишет лист-обращение к организации — тоже будет неплохо. Но сначала на утверждение в юротдел.       Очевидно, что это немалый удар по спокойствию и душевному равновесию. Самолюбие — тут такое, второсортное. Скорее это своеобразная проверка на злость и агрессию. То есть, всего того, чему Джордж научился в терапии. После четырёх месяцев относительного умиротворения нутра в этой теме, ФИА решают откровенно доебать с этим.       И вот сейчас, сидя в своём импровизированном кабинете на первом этаже, который когда-то был комнатой, куда Макс складывал ненужные вещи, Джордж пытается написать хотя бы несколько строк. Но после ссоры с банком у него не осталось никаких позитивных сил и слов. Одни маты и вселенская усталость. А ещё обещание разобраться с его запросом в понедельник.       Краем уха Джордж слышит, как хлопает дверь соседней комнаты, и понимает, что Макс решил вылезть из своего симулятора. Он вроде бы хотел сегодня стрим запустить и порубиться со своей командой в Fortnite. Через несколько секунд муж заглядывает к нему, приваливаясь плечом к дверному косяку.       — Schatje?       — Солнышко, я сейчас занят, давай потом поговорим, — даже не смотря на парня, с отзванивающим раздражением тараторит Джордж. Смотрит на официальное письмо, которое переслал ему Вольфф, и пытается сообразить адекватный ответ.       — Ты целый день сидишь в кабинете. Может, хоть отвлечёшься и поешь? — негромким и ровным голосом, в котором отзванивают нотки беспокойства и искренней заботы, спрашивает Макс. Рассматривает уставшего, без привычного румянца британца и понимает, что тот реально ни черта сегодня не ел. После того, как разбил чашку и одновременно с этим перевернул упаковку корма, Джордж, который сразу же принялся убирать, напрочь забыл о завтраке, что разогревался в микроволновке. Пропищала она, когда парень унёсся в сторону кабинета после звонка Вольффа. Максу ничего не оставалось утром, как трижды напомнить ему о завтраке, а после, по истечению двух часов вновь спрятать еду в холодильник.       — Я не хочу, — даже не задумываясь над вопросом, отрезает Расселл, подхватывая телефон.       — Ты ничего не ел.       — Потому что не хочу, — тоном, словно это очевидно отмахивается Джордж, всё ещё не поднимая взгляд на мужа. Весь его вид так и орёт о том, что он совсем не настроен обсуждать эту тему, ибо голова забита другим. Макс же поджимает губы в тонкую линию, прекрасно замечая всю измученность и состояние, в которое загоняет любимый человек. Инстинкты орут о заботе и о том, что ему что-то нужно сделать. Он, в целом, не хочет, чтобы Джордж себя так чувствовал.       — Хорошо, как скажешь, — спокойно говорит Макс, не понимая, что можно сделать в этой ситуации. А сделать что-то нужно определённо. Внезапно искренне желание, точнее, предложение прогулки, на которую они давно не ходили, возникает в голове. Макс даже не помнит, когда в последний раз выступал инициатором подобной активности, хотя, благодаря Джорджу, очень сильно полюбил просто куда-то выбираться и наслаждаться природой. Особенно в приятной компании своего человека. Да и после нескольких напряжённых моментов между ними, где Макс в который раз остро осознал любовь к человеку, что выбирает быть с ним, несмотря ни на что, он бы правда хотел провести время с Джорджем вне дома и вне рефлексии. — Schatje, я тут подумал, что, быть может, пойдём куда-то прогуляемся? Мы давно не ходили на набережную и…       — Макс, солнце, я сейчас немного — хотя ебать как — занят и давай не сегодня, пожалуйста? — тоном, что не терпит возражений, но замаскированным под просьбу, прерывает Расселл, наконец-то понимая, на что можно надавить, чтобы ФИА отстали от него и его должности. Быстро открывает телефонную книгу и набирает юриста.       — Джордж, тебе нужно отвлечься. Ты весь день бьёшься над этой проблемой на износ и…       — Макс, ну я же сказал, что я занят! — более раздражительно, не сдерживаясь, повышает голос Джордж, прижимая телефон к плечу. Наконец-то поднимает глаза на парня и смотрит прямо, озлобленно и твёрдо. С некой даже давящей ноткой силы в глубине серых глаз, готовых метать молнии. — Так сложно понять с первого раза, блядь? Или ты английский перестал понимать?!       Последняя фраза отзванивает эхом рычания, которое Расселл, видимо, даже не осознаёт. Макс невольно замирает, но смотрит прямо на мужа, выдерживая этот озлобленно-давящий взгляд. Нутро пронзительно скулит на отказ своего истинного, но голландец выбирает ничего не делать, пытаясь его игнорировать. В каком-то понимании, не впервой ощущать давление альфы. Обычно, если можно так сказать.       — Прости, — лишь и выдавливает сухо из себя Макс, тут же опуская взгляд в пол перед столом Джорджа. Чувствует, как виновато и несогласно одновременно ноет нутро, а после кивает сам себе, ведь муж во всю погружается в разговор с каким-то сотрудником Мерседес. Отталкивается плечом от косяка и просто уходит прочь, ощущая, как некая грань обиды затаивается внутри. Но с другой стороны — очевидно, что его попытки заботы всё ещё не принимаются — он бракованный омега, который не умеет быть заземлением для своего альфы. Не умеет быть правильным.       Расселл погружается в работу и переговоры. Сначала он вываливает свои идеи юристу, потом общий созвон с Тото и Дювалем, а после попытки сочинить как можно лучшее письмо со всеми аргументами и красиво завуалированным: «идите нахуй». На это уходит в общей сложности четыре с половиной часа, и когда Джордж откладывает ноут, то замечает, что стрелка часов убегает за восемь вечера. Потирает глаза и решает, что ему нужен небольшой перекур, а ещё лучше взбодриться, ибо глаза жжёт, а тело ломит. Нутро, на удивление, как-то недовольно-затаённо сидит, почти не показываясь.       Душ Джордж решает принять на нижнем этаже, чтобы потом сразу же проверить: не пришёл ли ответ. Идя по коридору вглубь, он ловит себя на мысли, что в доме необычайно тихо, а коты, вечно переворачивающие свою комнату, в ней отсутствуют. Хмурится, но мозги слишком уставшие, чтобы раскручивать логическую цепочку.       За десять минут контрастного душа вся злоба и раздражение дня наконец-то исчезают, впрочем, как и мысли с самонакручиванием. По большей мере, это может из-за того, что они почти решили эту проблему, но всё равно. Расселл одевает свежую одежду и спешит обратно, искренне надеясь, что ответ пришёл, и сегодня он закроет этот вопрос. Тишина дома всё ещё пугает.       Джордж невольно замирает, когда внезапно цепляется взглядом за то, чего не было в его кабинете. Чашка чая. Дымящаяся янтарная жидкость с небольшим кусочком лимона, слегка покачивающимся внутри. А рядом — тот его разогретый завтрак, который он забыл съесть. Живот, словно получая право дать о себе знать, впервые за день пронзительно тянет болью, заставляя поморщиться. Он и не осознавал, что настолько голоден. Медленно подходит ближе, не отрывая взгляда от еды, словно боясь, что она либо исчезнет, либо превратится во что-то противное, и позволяет мыслям зарождаться внутри. Блядь.       Макс приходил ещё после обеда и говорил, что ему нужно поесть. А ещё отвлечься. Он сам позвал его на прогулку. Но Джордж за своими проблемами проигнорировал первую за долгое время искреннюю заботу истинного, которую не требовало нутро, период или болезнь. Хотя не только проигнорировал, но и оттолкнул этот небольшой, но весомый шаг со стороны Макса в сторону попыток вырваться из своих мыслей и тьмы. Господи, какой он еблан.       Расселл глубоко вздыхает и цокает языком в неверии, что, действительно, это сделал. Что позволил второсортному затмить самое важное. Нутро наконец-то скулит разочарованием и неодобрением, и для профилактики болезненно-терпимо царапает диафрагму, заставляя поморщиться.       Джордж не притрагивается к еде. Просто оборачивается на одних лишь пятках и желает прямо сейчас найти Макса и извиниться. Пролетает первый этаж и спешит на второй, позволяя рецепторам улавливать кислый шлейф истинного, который он оставил, пока заносил ему еду в кабинет.       В спальне темно, и на несколько секунд он останавливается в дверях, давая зрению привыкнуть. Потом всё же замечает парня, и животная половина тут же начинает сильнее скулить. Макс лежит на боку, отвёрнутый в противоположную сторону. Его облепили коты, что едва слышно мурчат. Джордж сомневается, что он спит, всё же мало времени, чтобы уснуть, хотя если усталость и изнеможённость нутра у истинного настолько большая, то всё возможно.       Расселл медленно и тихо залезает на свою половину кровати, ловит неодобрительные и настороженные взгляд Джимми и Доната, которые улеглись вдоль спины Макса, и пытается понять, что делать дальше. Сейчас его память подкинула тот факт, что он невольно позволил себе зарычать на Макса, а это могло стриггерить куда больше, чем то, что он просто оттолкнул его заботу.       Всё же Джордж подползает ближе и аккуратно отодвигает котов, что немного шипят и даже позволяют себе его поцарапать, а потом нехотя пересаживаются в ноги, всё ещё смотря таким взглядом, что одно неправильное движение — и он может попрощаться с гладкой кожей и тапками. Аура Макса более кислая, чем обычно, и от этого уже хочется уебаться головой о стену.       Расселл плавно обвивает истинного рукой поверх одеяла и утыкается лбом в макушку, пытаясь найти правильные слова, которые объяснят почему он себе это позволил. Лаванда пульсирует в воздухе, окутывая их, а нутро затаивается, не прекращая виновато скулить. Дыхание Макса всё ещё размеренное и спокойное.       — Прости, я не должен был срываться на тебе, солнце, — едва слышный шёпот прерывает тишину и ощущается слишком громко. — Не должен был себе это позволять. Прости, пожалуйста, — он потирается носом о мягкие волосы на затылке, ощущая, как противно отзывается животная половина. — Если бы ты только знал, как я тебя люблю. Только бы знал, насколько… Я бы всё ради тебя сделал… Мне так плохо, что в момент того, как ты пришёл ко мне… впервые за эти месяцы, я сорвался и оттолкнул тебя… Прости, Макс. Прости меня…       Почему-то осознание этой своей ошибки остро отдаётся в усталость от происходящего. А ещё в то, что он не справляется. Он не может защитить своего истинного и не может дать ему тот покой, то место, где бы он чувствовал себя в безопасности после всего, что пережил и, что проходит. Джордж позволил себе сорваться на Макса, зная, что для него этот шаг в сторону заботы — огромен. Что это уже прогресс. Господи, он ужасный альфа, который не может дать защиту своему омеге.       На глаза набегают слёзы бессилия и изнеможённости. Джордж, правда, так устаёт. Трудно нести переживания в себе, держать Макса, а ещё решать все проблемы. Поэтому это нормально, что он вспылил. Но всё равно не нормально, что дозволил это. Он не должен был себе этого позволять. Не должен был рычать, кричать и отталкивать. Чем он лучше Йоса тогда? Макс — самое важное в его жизни, и он об этом забыл.       Джордж шмыгает носом и оставляет мягкий поцелуй в волосах, чувствуя, как слёзы пощипывают глаза. Он ужасный альфа. Он не справляется со своими обязанностями, и он не даёт чувства защиты, позволяя себе то, что нельзя делать.       Внезапное тихое мурчание заставляет Джорджа на пару секунд застыть, а после с неким расслаблением шмыгнуть носом. Слёзы покрывают глаза, а нутро, осознающее, что Макс пытается его успокоить самым интимным способом, в момент затихает, уменьшая рычание к едва уловимому вою. Это лишь больше разматывает Расселла, понимающего, что так не должно быть, и несколько слезинок всё же срывается вниз, оставляя следы на подушке.       — Прости меня, — вновь шепчет Джордж, и голос дрожит от чувств. — Я не должен был так себя вести, — он сжимает ладонь, лежащую на животе истинного, в кулак и прижимает его к ближе к себе. — Я… Прости, пожалуйста…       Макс ничего не отвечает. Лишь продолжает тихонько мурчать, в попытках успокоить. Рассматривает стенку перед собой и пытается понять свои чувства. Определённо эта небольшая ссора неприятно закрепилась внутри. Животная половина скулила всё это время, пытаясь понять, что она сделала не так, что истинный альфа так себя повёл (Макс всегда искал ответы после срывов отца). Здравый смысл пытался донести, что это просто давление на Джорджа, которое он случайно спроецировал на него, но эта внутренняя убеждённость, что всё из-за его брака и неправильности — всё же была громче.       Макс слышит негромкое шмыганье носом. Улавливает, как в цветочной ауре уловимо фонит горечь вины, и понимает, что любимому — плохо. Он корит себя. Он, правда, раскаивается. И это вновь странно принимать, ибо Йос никогда не извинялся за свои крики, даже если оказывался не прав.       Слегка шевелится, отчего Сесси с Гаксом недовольно мяукают, и оборачивается лицом к Джорджу, тут же встречаясь с встревоженным, покрытым влагой взглядом серых глаз. Макс замечает, как виновато искривляется лицо любимого человека и как он тут же закусывает нижнюю губу, чтобы подавить всхлип. Господи, истинный до ужаса уставший и истощённый морально, и, скорее всего, даже этого не осознаёт.       Макс аккуратно вытаскивает левую руку из-под одеяла и опускает на британскую скулу. Она немного влажная от беззвучных слёз. Он рассматривает то, как Джордж прикрывает глаза от его ласковых поглаживаний большим пальцем, и слышит, как шмыгает, подавляя эмоции.       — Я не злюсь, — наконец-то тихонько шепчет в ответ Макс, обдавая тёплым дыханием грудь. — Я понимаю, что пришёл в не самый подходящий момент, и должен был с первого раза оставить тебя в покое. Ты был занят важным.       — Нет, Макс, — тут же решительно, но негромко прерывает Джордж, втягивая носом воздух. Моргает, избавляясь от слёз, застывших в уголках глаз. — Я виноват, что забыл… Забыл, что нет ничего важнее тебя в моей жизни, — тонкие губы касаются лба. — И я не должен был отталкивать твою заботу. Спасибо тебе за неё, солнце.       Макс молчит, не зная, что ответить. Чувствует, как нутро радостно мурчит на то, что его забота не только заметна, но и нравится истинному. Всё же он не бесполезный, и что-то да может.        — Сам ведь говорил, что за заботу не благодарят, schatje, — в полголоса издаёт Макс, чувствуя, как внутри всё жмёт от этого разбитого вида истинного, корящего себя, изводящегося самоугрызениями. Господи, это так неправильно. Джордж не должен себя так вести. Он ведь альфа. — Джорджи, всё хорошо. Ну, ты чего?        И Расселл лишь отрицательно качает головой, не зная, как объяснить Максу свои страхи. Одно дело, что он не может создать правильное, защищённое место для своего омеги. Но другое, когда мысли о том, что Макс всё же проиграет бой своей тьме и уйдёт, оставив его. И это давит каждый раз, когда такое случается. Обычно, это в моменты рефлексии истинного и его искренней убеждённости, что он неправильный и неценный, а от того ему не нужен. Но сегодня Расселл сам мог подтолкнуть Макса принять такое решение, ведь позволил себе зарычать на него и оттолкнуть его заботу.        Джордж не даёт защиты и места Максу, чтобы быть собой, как омеге.        — Я люблю тебя… — выдавливает искренне из себя Расселл, кривясь в очередной волне рыданья. Невольно прижимает ближе к себе, отчаянно нуждаясь почувствовать тепло тела. — Прости меня.        — Я, правда, не злюсь, но если тебе полегчает, то я прощаю тебя, Джордж, — продолжая мурчать и поглаживать по скуле, в полголоса отвечает Макс, рассматривая то, как дрожат на густых ресницах истинного слёзы. Невольно в памяти возникает смутное воспоминание, как он заявил, что хочет, чтобы у их дочерей были такие же, и от этого нутро тоскливо ноет, отдаваясь в понимании их потери. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно, schatje.        Расселл шмыгает носом и вновь закрывает глаза. Но слёзы продолжают скатываться вниз. В один момент это моральное истощение начинает чувствоваться крайне остро. Макс прижимается ближе и оставляет ласковый поцелуй на подбородке, пытаясь заземлить своего истинного. Пытается это сделать, как его истинный омега.        Спустя где-то минуты три этой неоднозначно-уютной тишины, Джордж всё же успокаивается, беря себя в руки. Сглатывает остатки эмоций и негромко спрашивает:        — Пойдём завтра на прогулку?        — Мг, — тихонько отзывается Макс, согласно качая головой. — На набережную.        — На набережную, — с мягкой улыбкой подтверждает Расселл, вновь шмыгает носом и утыкается в волосы любимого. Тот лишь прячет своё лицо в изгибе плеча и втягивает успокаивающую лаванду, понимая, что, несмотря ни на что, его альфа рядом. И он всё ещё ломает шаблоны восприятия своими действиями, подпитывая держаться дальше.

***

14.02.2026

      Суббота. Бахрейн.       19:42       — Тебе не холодно? — мягко интересуется Джордж, поворачивая голову к Максу. Тот сидит рядом и рассматривает, как закатное солнце заливает город перед ними.       — Нет, — тихо отвечает он, не лукавя. Температура воздуха действительно, слегка прохладная, но всё ещё комфортная. Как раз на приятной грани.       Расселл изучает профиль мужа, медленно перебегая глазами от родинки к родинке. Улавливает эту тень тоски, которая полнит его уже пятый месяц, и вновь жалеет, что не может забрать всё тёмное из его головы. Хотя, в целом, от Макса. Но всё же та небольшая мысль, что в последнее время парень как-то больше начинает открываться и говорить на болезненные темы — не может не радовать. Это подпитывает надежду, что всё будет хорошо. Что всё идёт к этому.       — Если ты хочешь — можем поехать в отель.       — Да нет, мне тут нравится, — мягко прерывает Макс парня и позволяет своим уголкам медленно поползти вверх. — Тут спокойно и красиво. Не удивлён, что ты нашёл такое место, мистер романтик.       — Если тебе правда нравится, то я рад, что моя небольшая попытка развеяться — срабатывает, — искренне отвечает Джордж, откручивая свой термос, чтобы налить немного какао. — Я хотел более масштабный подарок, но я слишком устал из-за тестов и общения с прессой — в отпуске я от этого отвык.       — Мне страшно представить, что ты имеешь в виду под «масштабным подарком», если поездка за город незнакомого города, чтобы посмотреть на панораму заката с какао и печеньем — это так, среднячок, — иронично улыбается Макс, позволяя своему взгляду сверкать нотками озорства и нежности к человеку, который, правда, сделал этот сюрприз для него.       Быть честным, он думал, что они с Джорджем сначала полдня проваляются в номере, а после куда-то пойдут и поужинают. Но, мало того, что тот заставил его идти на небольшое собрание стаи, чтобы порубиться в пляжный волейбол три на три утром, так ещё и заявил, что у них поездка вечером. Конечно, он ожидал чего-то такого, но всё равно непривычно. Он никогда до этого День Всех Влюблённых не отмечал и никто никогда не старался его впечатлить или сделать сюрприз. До Джорджа, естественно.       — Ну, не знаю… — Расселл лукаво усмехается и делает вид крайней задумчивости. — Быть может, будь мы дома, я бы испёк пиццы в виде сердец с разными начинками, — Макс не сдерживается от мягкого смешка, — заказал бы большущий букет цветов — желательно так, чтобы ты и поднять не смог…       — Господи…       — …а ещё может большой набор лего, чтобы мы целый день пытались его собрать и, в конце пересравшись, очень горячо потрахались прямо на полу.       — Ну да, случайно бы упали на детали и у нас бы был первый БДСМ-секс, с матами, орами и ржущими сбоку котам.       — Во-первых, я бы закрыл их в котячей комнате — я не могу при них, сам знаешь, — игнорируя лукавую улыбку Макса, крайне серьёзно заявляет Джордж, — а, во-вторых, а прикинь, если бы мы в этот момент ещё скреплены узлом были.       — Ауч, — болезненно шипит голландец, представляя эту картину. — Надеюсь, если мы когда-то такое и додумаемся сделать, я буду сверху.       — Ферстаппен!       — Я — Расселл, не забывай, — со спокойной и крайне довольной улыбкой исправляет Макс, вскидывая плечами. Джордж смотрит на него с некой ноткой недоверчивости и не может поверить в то, что тот сейчас настолько лёгок в общении. Что тот не закрывается. Действительно, не закрывается. Это лучший подарок на День Влюблённых, который он мог получить. — И разве мой альфа не защитит меня?       — От кучи маленьких деталек, которые будут впиваться в спину? — вскидывая бровью, интересуется Расселл, не давя довольной улыбки. Макс согласно кивает. — А меня тогда будут жалеть и лечить?       — Когда я закончу ржать, то обязательно.       — Тогда хорошо. Защищу.       Голландец не может удержать широкой улыбки от этого глупого обещания. Рассматривает, как золото заката отбивается в серых глазах, которые смеются, и не может не чувствовать тепло и спокойствие. С Джорджем всегда спокойно. Непередаваемое желание поцеловать прямо сейчас он всё же давит тем осознанием, что впервые за долгое время счастье, которое он ощущает, идёт от позитивных и глупых разговоров, а не моментов, где Расселл его успокаивает, и он осознаёт, насколько ему повезло с истинным.       — И это всё, к слову? Лего и секс? Как-то проигрывает по масштабу этому сюрпризу, — он обводит рукой пейзаж вокруг них и с каким-то вызовом вскидывает бровью.       — Ну нет, я бы ещё организовал квест с подсказками, где бы ты искал подарки по дому, и обязательно была бы какая-то кульминация, только я пока не знаю, какая, но была бы.       — Я бы психанул на второй записке с сердечками, Расселл. А потом бы разревелся, что я немощь, раз что-то такое не могу придумать для тебя.       — Уверен, что ты как всегда себя недооцениваешь, — мягко возражает Джордж, становясь более серьёзным. — Ты первый из нас подарил подарок. Тот кубок, помнишь?       — А на Рождество я подарил тебе истерику, — словно стесняясь предыдущего факта и что он организовал собрание стаи с футболом, переключает внимание Макс.       — Самый необычный подарок, который у меня был, солнце, — словно в этом нет ничего такого, пожимает плечами Расселл, пытаясь не смеяться. — Хотя, будем честны, коллекционное издание нард тоже нихуя себе подарок. Я был и есть в восторге.       Голландец лишь ровно хмыкает, изучая эту искренность на лице парня рядом и не может сдержать уголок губ, который ползёт вверх в мягкой улыбке. Эта чистосердечная мягкость истинного лечит. Правда, лечит. Несмотря на всё, Джордж всё равно с ним. Он выбирает его.       — Твоя романтичность меня когда-нибудь добьёт, schatje, — добродушно усмехается Макс, вновь цепляясь взглядом за то, как закат отбивается в любимых серых глазах.       — Но ты ведь её любишь, — прищурив один глаз, спокойно говорит Джордж, чувствуя, как замирает нутро на эту фразу.       — И не отрицаю, — пожимает плечами голландец. — Мне ещё крайне непривычно, что ради меня делают такие вещи, но да, — он ловит эту мягкую улыбку тонких губ, — я очень это люблю. Это, оказывается, приятно. Это даёт мне понять, что, быть может, я правда ценен, раз ради меня такое делают.       — Не «быть может», а ценен, Макс, — с мягкой уверенностью опровергает Расселл. — Всегда был, есть и будешь.       Тот ничего не отвечает. Лишь стыдливо опускает глаза между ними на лавочку и пытается принять эти слова. Голос отца всё ещё глушить и не получается. Нутро противно скребётся и приятно мурчит одновременно, почти что разрываясь на две части. Голландец не знает, как себя вести и чему верить.       — Вообще, я тоже подготовил подарок, — негромко и как-то неловко, словно осознавая, что его дурацкий подарок совсем неровня джорджевому, решается подать голос Макс. Расселл заметно приободряется и загорается интересом. — Только он не такой… ну, масштабный, как твой.       — Я уверен, что ты вновь преуменьшаешь, — мягко пытается опровергнуть все сомнения Джордж, наблюдая за тем, как Макс встаёт, идёт к машине и, взяв небольшой свёрток со своего места, возвращается обратно. Присаживается немного ближе к мужу, чем до этого, и как-то обессилено опускает плечи вниз, понимая, что его подарок и близко не стоит рядом. Тот подготовился, распланировал день, наполнив его занятиями, которые дали приятные моменты и эмоции, а он… Неправильный омега, который не может ничего нормально придумать.       С тяжёлым вздохом Макс давит в себе все сомнения и напоминает, что Джордж любит его во чтобы это не стало. Любит его, ибо это он. Такой как есть. И это трудно, ведь голос отца неприятно нудит. Но всё же это не безнадёжно. Он хочет исцелиться. Ради себя. Ради Джорджа. Ради их будущего.       — Вот. Мне кажется, я тебе её задолжал, — мягче произносит голландец, протягивая небольшой бумажный пакет.       Джордж с неким интересом хмурится на эти слова и, аккуратно взяв подарок, открывает, запуская руку внутрь. Пальцы нащупывают что-то мягкое и приятное. Какая-то ткань. Одежда. Видя как не по себе от своего же подарка Максу, он медленно вытаскивает. Белая, обычная футболка. Пару секунд он искренне недоумевает, почему «задолжал», а после изумлённо приоткрывает глаза, чувствуя, как внезапное чувство любви селится внизу живота и нудить пониманием, что его Макс всё ещё здесь, несмотря на то, что с ними делается.       Эта футболка точно такая же, в какой он был в момент их столкновения, от которого проявилась связь, и из-за которого он испачкался в кофе. Надел Джордж её тогда впервые, но сразу же пришлось выбросить, ибо не помогла даже химчистка — оттенок коричневого не убирался.       — Она той же марки, которой была предыдущая — я заебал Алекса с этим вопросом, — начинает словно оправдываться за этот подарок Макс, чувствуя себя крайне неуютно. — Единственное, я решил, что хочу немного добавить живости этой белизне и заказал вместо маркировочной ленты сделать небольшой ярлык с… — он запинается, чувствуя, как начинают гореть уши от стыда. Джордж непонятливо хмурится и сам медленно отворачивает внутреннюю сторону. — С нашими отпечатками в виде… Ну, сердца. А с обратной стороны изображены дата дня нашей истинности и стаканчик с кофе, — быстро тараторит Макс, чтобы не акцентировать внимание на этих вещах. В момент, как он это придумывал и делал, это казалось ему хорошей идей, но сейчас…       Джордж не контролирует то, как поднимаются его уголки губ в мягкой и нежной улыбке, когда он понимает, о чём говорит Макс. И правда, вместо ярлыка по уходу на шве находится небольшой ярлычок с красным сердцем, состоящем из двух отпечатков. Из красных нитей, рельефный. Господи, это самая милая и весомая вещь, которую он когда-либо получал. Ещё ценнее, что её дарит Макс. Его Макс.       — А как ты взял отпечаток моего пальца, что я не заметил? Стакан в пакет и отвёз, как в фильмах?       — Нет, — чувствуя себя не в своей тарелке, отвечает Макс. — Я просто залез в базу данных о пилотах с твоего ноутбука. У тебя есть доступ. Я, правда, лишь отпечаток скачал и ничего больше не делал.       — То есть, ты настолько заморочился ради подарка? Что в тихую залез в мой ноут? — с некой изумлённой недоверчивостью спрашивает Джордж, смотря на мужа, словно впервые. Внутри возрастает волна осознания и приятных чувств. Макс же понимает эту интонацию по-другому и, сильнее обхватив себя руками за колени, начинает оправдываться:       — Окей, хорошо, я не должен был этого делать и прошу прощения. В целом, я сейчас понимаю, насколько глупая была моя идея с подарком. Я хотел сделать приятное, но, видимо, я сейчас не…       В момент Джордж делает то, что не делал долгое время, боясь Макса испугать и заставить лишь больше закрыться. Он, поворачиваясь к нему, быстро протягивает ладонь к лицу напротив. Аккуратно берётся пальцами за подбородок и уверенно притягивает к себе для поцелуя, затыкая эти глупые оправдания и страхи. Целует медленно, но напористо. Чувственно, но в то же время пытаясь насытиться любимым вкусом и мягкостью губ. Долгожданно, всеобъемлюще, как раньше. Поглаживает большим пальцем по подбородку и привычно негромко мычит от этой дурманящей вишни. Он всё ещё не понимает, как без неё жил все эти двадцать семь лет.       Макс от неожиданности едва успевает сделать небольшой вздох прежде, чем любимые мягкие губы накрывают его. И это внезапное действие чувствуется так… желанно? требовательно? нужно?.. Да, наверное, нужно. Как раньше. До всего этого. До беременности. Словно они только начали друг друга узнавать, находясь в конфетно-букетном периоде.       — Это невероятный подарок. Честно, — выдыхает прямо в губы Джордж. Слегка отрывается и позволяет Максу увидеть свои глаза, покрытые чувственной слёзной пеленой и глупую влюблённую улыбку. А после вновь целует. В этот раз кратко, но всё ещё желая показать свою благодарность и свою любовь, которыми он сейчас полнится. — Спасибо.       Макс ловит эту искреннюю уверенность в серых глазах, эту неподдельную радость в глубине зениц и цепляется за этот блеск. И этого хватает, чтобы подавить глупый и неуверенный вопрос: «правда, нравится?». Ибо от лжи так сердце не может замирать, а при виде этого счастья на лице истинного — ему хочется жить.       — Если тебе правда понравилось, то я рад, — в полголоса говорит голландец, чувствуя, как нутро впервые за долгое время стихает и наслаждается моментом.       — Мне правда понравилось, солнце, — отвечает Джордж и, позволяя глупой улыбке сверкать на лице, опускает глаза вниз. Быть честным, он и не думал, что Макс что-нибудь подготовит на День Всех Влюблённых, взирая на своё состояние и то, что они будут на тестах и все мысли, очевидно, о предстоящем сезоне. Не думал, но желал подарок. Пусть и небольшой, но хотя бы само наличие, которое бы дало понять, что бой против голоса Йоса в его голове — не проигран. И вот это… Полноценная футболка, которая является важной в понимании их отношений, является символической, напоминающая о начале их истинности… От этого внутри всё расцветает. Правда расцветает, даруя больше, чем надежду. Дающая понять, что Макс всё ещё здесь, Макс борется и Макс любит его.       — Знаешь, какое самое лучшее решение в моей жизни, Макс? — внезапно в полголоса спрашивает Джордж, немного сильнее сжимая в руках подарок. Новоиспечённый Расселл слегка хмурится, а после отрицательно качает головой. Вариантов вроде так много, но ни за один зацепиться нельзя. — Самым лучшим моим решением в жизни было самому сходить за тем кофе в то утро, а не попросить персонал.       Макс чувствует, как в груди что-то замирает. На глаза набегают слёзы осознания, а приятный трепет застывает волной покалывающего тока. Внизу живота вновь бьются о стенки, умирают и реинкарнируются бабочки. Те предательские, чувственные и многоговорящие. Он смотрит в ответ на мужа и не понимает, почему ему так повезло. За что этот человек, которому он сделал столько плохого, говорил ужасные вещи, которому хотел изменить и которого даже посмел ударить, всё равно его любит и говорит ему об этом? Почему, зная, что он может никогда не дать ему ребёнка, не дать моральной стабильности и успокоения, всё равно не жалеет об их связи?       — Я тебя не заслуживаю, — едва слышно шепчет Макс, чувствуя, как слеза всё же срывается вниз, быстро исчезая в воротнике футболки. — Но я тебя так люблю, Джордж.       Расселл слегка склоняет голову на бок и его лицо пронзает тень боли от этого вида любимого человека. Нутро скулит, но ещё больше ноет сердце. Это состояние Макса, в которое он себя загнал за этот тёмный период, причиняет боль. И не ту, что тот ему говорит или делает. А пониманием, что он не может ему помочь. Лишь пытаться удерживать в этой реальности Макса, не позволяя погрузиться ещё глубже.       — Солнце, — негромко зовет Джордж, протягивая руку и аккуратно большим пальцем стирая слезу. Медленно опускает ладонь на щетинистую скулу, в который раз за последнее время осознавая, насколько исхудал парень. Последний замирает, позволяя слезам тихонько скатываться по щекам. — Это я тебя не заслуживаю. Ты слишком невероятный и очень сильный человек. И я очень благодарен тебе за то, что ты позволяешь мне быть с тобой, — Макс невольно прижимается ближе к тёплой ладони мужа и прикрывает глаза. Это чувствуется умиротворённо, как заземление. — Особенно, в такие тяжёлые моменты. Это очень ценно и важно для меня — быть рядом. Потому что меня не было раньше, и ты переживал всё хуевое сам, — нижняя губа предательски дрожит, и голландец спешит её закусить. — Да, благодаря этому ты стал очень сильным человеком, но для меня, правда, ценно, что ты можешь позволять себе себя отпускать подле меня. И проживать свою боль. И я всегда буду беречь тебя, несмотря на то, каким не собой ты можешь быть в такие моменты, — Расселл чувствует, как внезапная волна покалывающего холода отдаётся в груди. Как же ему хочется забрать всю боль и мысли любимого. — И я очень тебя люблю, Макс. Больше всех на свете.       Пару секунд Макс, не двигаясь, смотрит в ответ на мужа, осознавая слова. Точнее, всё ещё пытаясь понять, почему и за что тот его любит. Это слишком не совпадает с теми истинами, которые укоренились внутри.       Вместо ответа, Макс просто подаётся вперёд и, обхватывая парня руками за спину, утыкается лицом в грудь. Скрючивается, словно ребёнок, и позволяет слезам беззвучно и медленно скатываться вниз. Слушает, как сердце истинного выбивает сбитый ритм.       — Спасибо.       — За заботу не благодарят, помнишь? — ласково спрашивает Джордж, обдавая макушку тёплым воздухом. Сильнее перехватывает парня в своих руках и аккуратно кладёт правую ладонь на голову, словно прижимая ближе к себе.       — Спасибо за то, что ты рядом, — тише договаривает Макс, сглатывая очередную волну слёз. — И спасибо, что принимаешь меня таким.       — Спасибо, что позволяешь видеть тебя таким. Я люблю тебя любого, Макс, но настоящего — большего всего.       Эта фраза делает что-то странное с нутром и чувствами парня. Она такая правильная и неправильная одновременно. Перекрывающая всё, что он знал и слышал двадцать семь лет. Его любят настоящего. Эмоционального, моментами истеричного и потерянного. Искреннего. Любят таким, какой он есть. Несмотря на то, что он может дать, а что не может. И Макс не принимает это. Всё ещё не понимает, как в это можно поверить, когда всю жизнь он жил установкой, что его суть и эмоции — это самое плохое, что может быть в нём. Но и не гонит эту мысль. Просто позволяет ей отбиться в сознании, оставляет фонить.       Макс не находит, что сказать. Не понимает. От того лишь тихо шмыгает носом и сильнее прижимается к крепкой груди истинного. Это ощущение защиты и спокойствия, которое даёт Джордж он ни на что никогда не променяет. Он не готов это потерять. Не готов, в целом, потерять Джорджа.       Они сидят в тишине непонятно сколько времени. Вечер понемногу уходит вместе с закатом, и ночная прохлада неприятно покалывает кожу. Лицо высыхает от слёз, а глаза слегка жжёт.       — Я замёрз, — негромко признаётся Макс.       — Тогда едем в отель, — в полголоса говорит Джордж, а после, аккуратно отодвигается. Игнорирует факт того, что взял для мужа запасную кофту, и просто снимает свой худи. То самое: серое из Австрии. Протягивает и мягко улыбается, понимая, одежда пропитанная его запахом, сейчас лучше успокоит Макса, нежели только после стирки. — Надевай.       — Спасибо, — даже не пытаясь возмущаться, кивает парень, тут же ныряя в одежду. Она все ещё отдаёт теплом любимого человека. Джордж изучает истинного, который сейчас выглядит до ужаса уютным, и не успевает ничего сказать, как тот с неким вызовом спрашивает: — Ты сегодня приставать ко мне будешь?       — А можно?       Ответ на свой вопрос Расселл находит в том, как лукаво-выжидающее выражение лица истинного сменяется на недовольно-раздражённое с бегущей строкой в глазах: «нет, блядь, нельзя».       — Действительно, что это я такие глупости спрашиваю? — голосом, полным сарказма, начинает Макс, поднимаясь на ноги. — Забываю, что у тебя рука есть.       — Бля-я-я… Да, солнце, — поспешно вставая вслед за мужем, отзывается Джордж.       — Хуёнце, — шикая, отрезает голландец. Невольно его нутро начинает набирать обороты, раздражаясь. — Поехали. У тебя ещё сегодня свидание с правой ладонью. Нельзя опаздывать.       — Да почему ты обижаешься?       — Да потому.       — Почему?       — Потому! — открывая водительскую дверь и повышая голос, отвечает Макс. Джордж, словно игнорируя тот факт, что истинный сейчас решил быть за рулём, подходит сзади. Перехватывает дверцу, тем самым не позволяя сесть внутрь, и сокращает расстояние до минимума. Пронзительно смотрит на него, пытаясь понять, почему в момент этот шуточный диалог превратился в искреннее раздражение мужа, и после требовательно зовёт:       — Макс, что не так?       — Не хочешь меня — так и скажи. Зачем дурака валять? — скрещивая руки на груди раздражённо выпаливает голландец, чувствуя, как это вновь отдаёт в понимание его брака. Нутро шипит на то, как человеческая половина старается его придушить и успокоить.       Джордж от этих слов изумлённо открывает рот.       — В смысле не хочу? Макс, ты на приколе?       — А что мне думать, если ты даже…       Договорить ему не удаётся. Расселл, который не отошёл от эмоциональных качелей последних десяти минут, просто обхватывает истинного за талию, делает разворот и, впечатывая Макса в джип, напористо целует. Переплетает ноги, чтобы прижаться пахом к бедру и показать то, насколько он его не хочет. Быть честным, он не позволял себе подобные вещи пять месяцев, ибо тема секса, в целом, была необговариваемой до осенней жары Макса, а неисполнимой до их голых глупостей. Зимний период тоже был слишком сумбурным и непонятным, и только сейчас он осознаёт, что Макс уже тогда задал этот вопрос. Секс во время медового отпуска был прекрасным, но всё равно один раз омрачился голосом Йоса в голове Макса и близость сошла на нет. Поэтому Джордж не хотел и не хочет давить. Всё же нутро, как бы там не было, но всегда проведёт логическую цепочку, что секс равняется ребёнок. А ребёнок в их случае — неудавшаяся попытка беременности.       Макс в какой-то момент почти что отталкивает Джорджа из-за этой внезапности и напора, которого не ощущал долгое время. Если честно, неприятно это как-то чувствуется. Слишком… Он не понимает как. Но всё же позволяет себе расслабиться и прикусить нижнюю губу, а когда момент шока проходит, чувствует, как муж толкается ему в низ живота возбуждённым членом, показывая то, какое состояние он у его вызывает. Это убирает все страхи, но тут же пугает своими последствиями.       — Так, всё. Хватит, — всё же упираясь ладонями в плечи Джорджа, тише говорит Макс. — Поехали в отель. Я хочу спать.       Расселл ничего не успевает толком ответить, как истинный ныряет под его рукой и быстро садится на место водителя, захлопывая дверцу. Нутро противно скребётся, а сам он лишь устало вздыхает, осознавая, что, по крайней мере, Макс сегодня был куда более открытым, нежели пять месяцев до этого.

***

15.02.2026

      Воскресенье. Номер Джорджа Расселла. Отель Four Seasons Hotel Bahrain Bay Бахрейн.       10:23       Джордж просыпается от пустоты. Он ведёт ладонью по месту рядом с собой и моментально распахивает глаза, понимая, что Макса нет. Конечно, истинный может быть либо в душе, либо где-то ещё, но неприятное чувство тревоги и искреннего недопонимания расползается внутри. Вчера, когда они возвратились в отель, стрелка часов давно убежала за полночь, что говорило о том, что наступил его день рождения. Но Макс мало того, что всю дорогу дулся и молчал из-за этого странного момента, который случился под конец свидания, так и ещё отвернулся к стенке, когда они ложились спать, даже не заикнувшись о том, чтобы сказать: «поздравляю».       Расселл перекатывается на спину и утыкается взглядом в потолок, пытаясь уловить рецепторами хоть что-то. Но аура Макса едва уловимая и также кислит. Мысли об их потере сменяются тем, что истинный всё ещё загибается под силой своих тёмных мыслей и голоса отца в голове. И, несмотря на то, что Джордж сам просит это выплёскивать и не держать в себе, порой справляться с этим сложно. Особенно, когда это какие-то важные даты или моменты.       Тянется рукой к телефону на тумбочке и смотрит на время, понимая, что почти пол-одиннадцатого. Быть честным, разбираться с Максом в свой день рождения — особого желания нет. Да, ему больно за каждый такой момент потерянности истинного, но Джордж искренне надеялся, что хотя бы его день рождения пройдёт спокойно и умиротворённо.       Он, правда, устаёт. Он ужасно устаёт от всего происходящего, и то, что он позволил себе сорваться на Макса неделю назад — тому показатель. Джордж не выдерживает, его психика уже на грани всего. Трудно держаться, когда вера в то, что «лучшее» наступит, разбивается о каждый потерянный и сломленный взгляд любимого человека в момент рефлексии.       Расселл закрывает глаза и пытается сделать голову пустой. Пытается не думать о насущном и просто прислушивается к шуму города за открытым окном. Внезапно слышит, как кто-то заходит в спальню и что-то везёт, ибо характерный звук колёсиков спутать сложно. Но глаза не спешит открывать. В целом, сразу же понимает, что это Макс, ведь вишня и, внезапно, гортензия, начинают отчётливее фонить в воздухе. Но он не знает, какие у них сейчас отношения, ведь ночью они закончили на крайне неприятной ноте. А портить настроение с самого утра в свой день рождения Джордж не слишком хочет. Несмотря на это, нутро рвётся, чтобы обнять истинного, оказавшись ближе.       Приятный аромат завтрака достигает обоняния, и Расселл не успевает нахмуриться, как кровать со стороны Макса прогибается. Джордж всё ещё выбирает лежать с закрытыми глазами, не желая начинать этот день с ссоры. В целом, настроения нет, как и желания хоть что-то делать. Хочется просто проваляться целый день в кровати и спать, чтобы не думать о происходящем. Вроде бы, ему исполнилось лишь двадцать восемь, а себя он ощущает на все сорок плюс.       Внезапно в его плечо утыкается головой Макс. Потирается лбом, щекоча волосами, и обхватывает руками за предплечье. Тепло родного тела волей-неволей, но заставляет расслабиться, а те самые успокаивающие нотки гортензии, которые он не ощущал долгое время, точнее, Макс не позволял себе их задействовать, окутывают, словно самое мягкое одеяло. Нутро податливо мурчит, постепенно стихая в своём недовольстве.       — Ты ведь не спишь, — бубнит в плечо Макс, обдавая горячим дыханием кожу.       — Нет, — негромко соглашается Джордж и распахивает глаза. Утыкается взглядом в белизну потолка и не спешит опускать его вниз на истинного. Тот невольно поёживается от этой неприятной ноты то ли раздражения, то ли усталости в глубоком голосе, и виновато поджимает губы в тонкую полоску.       — Я заказал завтрак.       — Мг.       — Круассаны с индейкой и авокадо, — продолжает Макс, пытаясь сильно не концентрироваться на том, как отстранённо и безразлично звучит Расселл. Нутро виновато скулит. — А ещё Эрл Грей и фрукты… Киви с кожурой.       — Хорошо, спасибо, — также безучастно отвечает Джордж, ощущая как слегка сильнее сжимает его предплечье истинный на этих словах. Будто злясь на себя.       — С днём рождения.       — Спасибо.       Дежурный ответ мужа режет не только слух, но и заставляет омега-нутро скулить и царапать диафрагму. Максу плохо от того, что любимый человек в таком настроении в свой день рождения. И самое ужасное, что это из-за него.       — Джордж, — всё же выдыхает Макс, собираясь с силами, — schatje, — добавляет он, когда, подняв голову к верху, замечает, что британец на него так и не смотрит. Тот вздыхает, слыша эти разбитые нотки в любимом голосе, и всё же переводит взгляд на парня. — Прости меня, пожалуйста… Прости, что испортил наше вчерашнее свидание. Я… — он запинается невольно, когда вспоминает причину, по которой так глупо вспылил. — Я не знаю, почему так себя повёл… Хотя, если откровенно, то знаю, но это слишком стыдно и я… — Макс вздыхает, ловя себя на мысли, что вновь всё портит. — Прости, я вновь сдвигаю всё внимание на себя, хотя это твой день и…       Джордж молча слушает, наблюдая за тем, как бросает со стороны в сторону истинного в раздумьях.       — Просто прости, что порчу ещё и твой день рождения.       Расселл улавливает то, как аура Макса вновь начинает кислить, а те нотки гортензии исчезают.       Самое ужасное то, что он не может долго злиться на Макса. Пускай в ущерб себе и своим чувствам, но Джордж сделает всё, чтобы любимый счастливо улыбался.       — Всё нормально, — наконец-то говорит он мягким голосом и в нём по-странному чувствуются нотки обречённости. Позволяет себе небольшую, ласковую улыбку и выразительно прикрыть глаза, когда видит, что Макс на него смотрит. — Знаешь, сколько у меня ещё этих дней рождений будет?       — Надеюсь, что много, — тут же не теряется голландец, говоря с особой гранью искренности. — Ты не должен умереть раньше меня.       — Господи, Макс, — с недоверчивостью взвывает Джордж, не понимая, как тема дня рождения доходит до смерти. — Как мы пришли к этому разговору? Но я тоже не хочу оставаться без тебя.       — Значит, умрём в один день.       — Договорились.       Негромкие смешки на несколько секунд разбавляют густую атмосферу комнаты, отдающую напряжением.       — Но всё равно прости. Я даже попытку извиниться и поздравить с днём рождения испортил, — устало и виновато шмыгает носом Макс, всё ещё утыкаясь лбом в плечо. — Я слишком неправильный омега, который не может дать спокойствия своему альфе.       — Солнце, я ведь говорил, что это не так, — мягко отзывается Джордж. — Ты единственный, кто меня успокаивает просто из-за того, что рядом. И я тебе это ещё говорил на нашем свидании на яхте, помнишь?       Но Макс лишь отрицательно покачивает головой, словно не веря ни единому слову. Нутро нудит и заткнуть его невозможно.       — В целом, то, что ты рядом, самое главное для меня, — тише добавляет Расселл, ощущая, что эту правду нужно подсветить.       Эти слова доходят до сознания Макса и внезапно отдают в понимание того, что он мог это потерять. Потерять это «рядом» в тот ноябрьский вечер, когда искренне поверил, что флирт с другим альфой поможет сделать Джорджа счастливым. Господи, какой же он придурок.       Расселл хмурится, когда чувствует, как напрягается тело любимого, и он, в целом, отодвигается от него, присаживаясь на колени сбоку. Смотрит как-то потерянно и испуганно, взгляд метается. И это заставляет Джорджа также подняться, подперев спинку.       — Джордж, я хочу тебе кое-что рассказать, — заламывая руки, с отчётливой виной начинает Макс. Расселл хмурится, но останавливается в своих действиях. — Оно мучает меня уже четыре месяца и будет правильно, если я наконец-то это расскажу, ибо это нечестно по отношению к тебе.       Макс чувствует, как нутро начинает тоскливо выть на это решение, но угрызения совести выносить становится всё сложнее и сложнее с каждым днём. Особенно от каждого последующего проявления любви Джорджа, его заботы, ласки и поддержки. От понимания, что он рядом.       — Макс, тихо, успокойся, — мягко говорит парень, видя, как нервно начинает бегать взгляд любимого, а на глаза находит влажная пелена. — Ты же знаешь, что бы там ни было, мы всё решим. И я рядом, — с убеждением в голосе произносит он, аккуратно перехватывая ладони, которые истинный всё ещё выкручивает в разные стороны.       — В том и проблема, Джордж, я этого не заслуживаю…       — Солнце, я уже тебе об этом говорил. Ты заслу…       — Я хотел тебе изменить, — выпаливает, словно на духу Макс, заставляя Джорджа застыть. Шмыгает носом и сквозь расплывающийся взор пытается рассмотреть хоть что-то на лице Расселла.       — Изменить?..       — Да, я… Я практически… — он запинается, чувствуя, как будто бы чья-то рука сдавливает его горло, не позволяя говорить. — В Мексике, в клубе я флиртовал с одним альфой, раздумывая над тем, чтобы, как минимум, поцеловаться и ты это увидел. Но Шарль в последний момент вмешался и спровадил того парня. Это была одна из причин, почему мы поссорились и почему я ударил его.       — Поцеловать, чтобы я увидел?       — Да.       — Но ты его не поцеловал?       — Нет, не поцеловал.       — Это был лишь флирт?       — Мг.       — И ты больше ничего никогда не делал?       — Нет, Джордж, — всё ещё не позволяя слёзам скатываться вниз, шепчет в ответ Макс. — Я бы не сумел. И после того, как Шарль вывалил на меня поток болезненной правды, я крайне остро осознал, что не хочу тебя терять… Потому что я тебя очень люблю и… Быть может, ты не счастлив со мной, но я не могу этого сделать, — последнее словно он произносит едва различимо. — Мне так плохо, что я почти причинил тебе боль, schatje. Я ужасный человек. И я понимаю, что все мои оправдания сейчас — пустой звук, но я, правда, думал, что это будет правильным решением и ты сумеешь стать счастливым, если меня оставишь… Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, — Макс вновь шмыгает носом и до боли закусывает нижнюю губу, чувствуя, как находится на грани от того, чтобы разреветься полноценно. Господи, он такой идиот.       Расселл молчит. Он рассматривает то, какая боль отображается на лице напротив, ощущает, как недовольно рычит на это всё нутро, и чувствует, как неприятно жмёт у сердца. Опускает взгляд на бледные ладони в своих руках и раздумывает. Обо всем и ни о чём. Кажется, нельзя хоть что-то уловить в мыслях, кроме того, что сказанный истинным факт режет словно без ножа. Всё ещё. Уже четыре месяца.       — Я знал об этом, — наконец-то ровно произносит Джордж, глубоко вздыхая. Потирает большими пальцами ладони истинного и чувствует, как тот поражённо замирает, словно не веря в сказанное.       — Ты знал о моём флирте? — одними лишь губами спрашивает Макс, чувствуя укол боли от этой правды. Почему-то машинально выдёргивает свои руки и давит желание обхватить себя, в попытке согреться.       — Да, — голос Расселла становится полноценно сухим, и это причиняет невероятную боль своими осознаниями, что, быть может, это конец всего. — Алекс слишком палевно пыталась меня отвернуть от бара и увести моё внимание от Шарля, моментально куда-то ушедшего. Но я всё равно заметил тебя и незнакомого парня, исчезающими в складских помещениях.       Макс чувствует, как его тошнит. Ему становится плохо от понимания, что истинный живёт с этим фактом с того самого вечера. И Джордж ещё тогда знал, почему он плакал. Господи, он мог подумать, что Макс ему изменил и испытывал угрызение совести. Конечно, он и сейчас их испытывает, но…       Слёзы куда настойчивее начинают давить, а руки дрожать. Боже, он ужасный человек. Он не заслуживает Джорджа.       — Но почему… Почему ты молчал?       — Потому что поссориться с тобой тогда — было самой хуёвой идеей, — честно отвечает Джордж, наконец-то переводя дыхание. Жить четыре месяца в неведении и теряться в догадках, что же тогда произошло, было трудно. Особенно остро это стояло каждый раз, когда Макс его отталкивал и долго не говорил вслух признаний любви. Джорджа пугало то, что могло случиться и как это могло повлиять на истинного. — Мне было неприятно, нутро меня рвало, но я понимал, что ты пытаешься сделать мне больно, чтобы я тебя оттолкнул.       — Но ты не оттолкнул.       — Я бы никогда не сумел этого сделать, — тихо говорит Расселл, и Макс слышит, как в его голосе звенит не просто уверенность и обещание, а факт. Факт, который не требует подтверждения, полноценная аксиома. И это вновь что-то зажигает внутри голландца. Немного помолчав, Джордж так же искренне добавляет: — Быть честным, мне кажется, я бы простил и измену.       — Боже, schatje… — изумлённо выдыхает Макс. — Ты не можешь так говорить…       — Могу, ведь это правда.       Расселл поджимает губы в тонкую линию, словно извиняясь за сказанное, и прячет взгляд между ними. Он боится заглядывать внутрь любимых глаз и видеть там не те осознания. Видеть там смирение, видеть там тьму и видеть там безразличие. Это больно. Это всё ещё больно, что в этой неозвученной войне против прошлого Макса, против Йоса — он всё ещё проигрывает.       Макс молчит. Рассматривает, как солнце отбрасывает тень на лицо любимого, подчёркивая серость и усталость, залёгшие в морщинах. Господи, Джордж бы простил его измену, если бы он это сделал. Он бы, правда, простил измену, жил бы с этой болью, но всё равно бы любил его и выбирал быть с ним. На глаза вновь набегают слёзы осознания глубины любви истинного к нему. Господи, он, действительно, не заслуживает его. Так не должно быть.       У Джорджа должен был бы быть другой истинный омега. Без искривлённого восприятия мира и не переживший абьюз отца, который вложил ему в голову неправильные истины мира, что разъедают и не дают спокойно жить. Омега, который бы не боролся со своими демонами, проигрывая. Омега, который дал бы ему то, что он заслуживает и то, что он должен получить. Спокойствие, любовь, баланс и ребёнка. Их продолжение.       — Я бы никогда этого не сделал и не сделаю, Джордж, — наконец-то начинает говорить Макс. Впервые за долгое время сам тянется ладонью к близлежащей руке британца, чтобы переплести пальцы и почувствовать тепло родного человека. Расселл на это дёргается и всё же поднимает глаза на мужа. — Я люблю только тебя. И всегда буду. Я это знаю точно, — уверенность, с которой он утверждает, вызывает едва заметную мягкую улыбку на лице Джорджа. — Но ты прав, — Макс сглатывает, от стыда пряча взгляд в их переплетенных руках, — я хотел стать омерзительным в твоих глазах. Хотел, чтобы ты увидел меня таким, каким я вижу себя. Чтобы я стал тебе противен, и ты меня оставил, потому что… — он делает паузу, чтобы перевести дыхание и не проморгаться, не позволяя слезам сорваться вниз. — Я не хотел портить твою жизнь своим присутствием. Хотел, чтобы ты нашёл кого-нибудь другого, кто даст тебе то, чего ты заслуживаешь и…       — Но ты испортишь её тем, что уйдёшь, — негромко прерывает Джордж, позволяя себе опустить свободную ладонь на скулу парня. Аккуратно ведёт большим пальцем по коже и плавно направляет взгляд Макса на себя. От очередных слёз в любимых глазах — больно. Ещё больнее от слов и глупостей, в которые верил и, скорее всего всё ещё, верит (пусть и не полностью), истинный. — Если оставишь меня. Или же если заставишь меня это сделать.       — Почему ты меня любишь? — как-то болезненно шепчет Макс, искренне этого не понимая. Взор размывается влагой.       — Не знаю, — честно отвечает Джордж и тоскливо улыбается. — Потому что это ты. Напористый, искренний и прекрасный ты. И я могу назвать тысячу прилагательных, тысячу причин, но ни одна из них не даст точный ответ. Я сомневаюсь, что он вообще есть. Я просто тебя люблю. Очень сильно люблю. Я никогда так в жизни никого не любил. И потерять тебя — это правда, что отключить меня от аппарата жизненного обеспечения. Я не смогу без тебя. Правда, не смогу. Я очень сильно корю себя, что не замечал тебя раньше. Что не узнал раньше о нашей истинности, и ты всё дерьмо проходил сам. И, наверное, единственный вариант, на который я согласен, чтобы не узнать о нашей истинности, это, что бы ты имел счастливую жизнь с самого детства. Без ебучего Йоса. Чтобы ты был счастлив и принимал себя, чтобы не научился прятать настоящего себя, не научился давить свои желания. И пусть я никогда не узнал бы, что ты мой истинный и насколько ты прекрасный, но я, правда, этим бы пожертвовал, лишь бы ты был счастлив.       — Но я бы так не хотел, — дрожащим голосом выдавливает Макс, отрицательно качая головой. — Я бы хотел, что ты всё равно был в моей жизни, Джордж. Потому что я очень сильно тебя люблю. И я никогда не был более счастлив, чем с тобой. И то, что ты говоришь… Я бы всё равно это прошёл, если бы меня ожидал ты после этого.       — Но я бы не хотел…       — Я бы хотел, — чётко прерывает Макс, тут же искривляя лицо от придушенного порыва рыдания. — Вся эта херня стоила того, чтобы ты оказался моим истинным. И мне очень хуёво, что я позволил себе причинять тебе боль. Этот блядский флирт, пощёчина, часы и то, что я тебя отталкиваю всё это время. Я такой ужасный…       — Нет, ты самый лучший, Макс…       Но голландец больше не давит слёзы. Громко шмыгает носом, закусывает нижнюю губу и чувствует, как слёзы скатываются вниз. Всё это напряжение, которое не отпускало его четыре месяца, и постоянно давило на плечи, словно камнем, наконец-то выходит.       — Ужасный, я знаю, — всё же возражает Макс, покачивая головой, словно вторя своим словам. — Я точно не подарок. И я очень далёк от идеала омеги, — он всхлипывает, чувствуя, как ласково поглаживает большим пальцем Джордж по его щеке. — Я не то, что не умею быть омегой, я даже не умею быть собой, schatje. Я… Я… Я не знаю, какой я. Прости меня, что я не знаю, какой я. Я бы хотел знать и не причинять тебе боль, Джордж.       — Зато я знаю, какой ты, солнце, — кладя и вторую ладонь на лицо истинного, шёпотом прерывает Расселл. — Ты самый невероятный и прекрасный человек, которого я знаю. Ты искренний и очень вспыльчивый. Ты идёшь до конца, ты не сдаёшься и ты всегда забираешь своё, — Макс опускает взгляд вниз, давя слёзы, крепко-крепко жмурясь. Закусывает нижнюю губу и рвано вздыхает, выпуская её, когда большой палец истинного ласково потирает, словно прося так не делать. — Я люблю твой напор. Ты очень напористый. Ты очень легко загораешься, но тебя сложно потушить… И это прекрасно. А ещё, несмотря на весь прошедший пиздец, ты очень оптимистичный и весёлый. У тебя классный юмор, — Джордж нежно улыбается, позволяя своему взгляду сверкать. И тут не понятно от чего: от влажной пелены или чувств. — Ты агрессивный и прямой. Ты не боишься высказывать своё мнение, несмотря на то, что отец учил тебя это подавлять. Не боишься отстаивать себя, своё и своих людей, — Макс вновь шмыгает носом, чувствуя, как лицо уже щипает от слёз. Он просто ёбаный плакса. — Ты по-детски глупый, когда позволяешь себе быть собой. Укусить меня за руку, чтобы я перестал загоняться — это… — Джордж не может сдержать широкой, но болезненнойулыбки. — Это какая-то иная форма проявления любви, которой мне всегда не хватало… Ты заботливый. И я не говорю, что это в понимании истинности, а просто заботливый. Ты волнуешься за окружающих людей и заботишься. Правда, так, как умеешь: агрессивно и с напором, но заботишься, — видя как хмурятся брови Макса, он спешит добавить: — Обо мне ты тоже заботишься. И я люблю твою заботу, — Джордж аккуратно проводит ладонью по волосам, и тоскливо улыбается. — А ещё ты очень ранимый. Я знаю, что тебе сложно в этом признаваться, ведь ты имеешь чёткое убеждение, что это о слабости, но, солнце, — Джордж ловит своим взглядом голубые глаза, — это не так. Это о том, что ты живой человек. Что ты умеешь чувствовать. Слышишь, Макс? Ты умеешь чувствовать.       Голландец печально шмыгает носом и опускает взгляд куда-то между ними.       — Я люблю тебя, schatje, — лишь и говорит Макс, не зная, что говорить на это. В последнее время это единственное, что он может ответить на все истины, которые пытается вбить ему в голову Расселл. Это не напоминание, а скорее обещание бороться.       Джордж слабо улыбается, рассматривая эту печальную тень на лице любимого, а после вновь подносит руки к губам, чтобы привычно смазать поцелуем по костяшкам, тем самым показав свою покорность и готовность всегда быть рядом. А после, всё же понимая, что просто так этот момент не пройдёт, тянет Макса в свои объятия, позволяя ему выпускать накопившиеся эмоции. Господи, если бы он только имел возможность забрать всё плохое. Мысль о том, что он знает своё желание при задувании свечки, заставляет криво улыбнуться.       — Что я могу сделать для тебя в твой день рождения? — когда слёзы сходят на нет, и последнее шмыганье носом звучит уже, как некое долгожданное спокойствие, негромко спрашивает Макс. Не хочет, но всё же позволяет мысли, что он испортил этот день своей очередной истерикой, закрепиться в голове.       — Быть рядом, солнце, — также тихо, в полголоса отвечает Джордж, прижимая подбородок к его лбу. — Просто быть рядом.       — Этого мало.       — Это больше, чем я мог когда-то мечтать, — искренне произносит Расселл, чувствуя, как напрягается в его объятиях истинный, не веря этой фразе. — Я никогда не думал, что для полного счастья мне будет хватать лишь тебя под боком.       — Слишком сопливо, — в момент глупо с кривым смешком и шмыганьем носа, бубнит в грудь Макс. Джордж лишь довольно хмыкает, понимая, что момент кризиса проходит.       — Это поэтому ты плачешь?       В ответ лишь прилетает удар по плечу и хриплый смешок.       — Идиот, — вздыхает голландец, чувствуя, как немного становится легче от того, что он выговорился. — Вообще, я заказал столик в ресторане на вечер, но я не знал, хочешь ты провести время сам, со мной или с друзьями.       — А мы можем провести целый день в кровати?       — О… Я не думаю, что…       — Да не трахаться, а просто лежать и нихуя не делать, — отодвигаясь, чтобы видеть лицо истинного, разъясняет Джордж. — Я немного устал из-за тестов и поэтому, если ты позволишь мне ничего не делать, а ещё лучше будет ничего не делать со мной, обнимая и целуя, — мой день рождения будет лучшим.       — Хорошо, как пожелаешь, — согласно кивает Макс, чувствуя трепет от того, что истинному будет достаточно его рядом. — А потрахаться — вообще не вариант? — внезапно с глупой усмешкой докидывает он, поднимая сверкающий лукавством взгляд исподлобья. — Я просто наконец-то наручники купил… — кладя ладонь на грудь мужа, приближается к лицу, — и кляп.       — Если ты, правда, хочешь — то я только «за», — шепчет в ответ Джордж, пытаясь убедиться в том, что истинный правда этого хочет, а не просто говорит это, чтобы загладить свою вину и показать ценность. Всё же мысли и логика Макса — это интересная и крайне запутанная вещь.       — Давай начнём с завтрака и объятий после, — немного подумав, негромко отвечает голландец. Расселл лишь едва заметно кивает, понимая все чувства мужа, и успевает только улыбнуться прежде, чем Макс подаётся вперёд и нежно сталкивается губами с любимой мягкостью. — С днём рождения, schatje.       Тихий шёпот теряется в очередной улыбке с поцелуем.

***

23.02.2026

      Четверг. Квартира Шарля Леклера. Монако.       19:38       — Держи.       Макс дёргается на негромкий голос друга и поднимает голову, замечая перед собой чашку с чаем. Аккуратно принимает и благодарно кивает. Шарль лишь нахмуренно наблюдает за тем, как друг задумчиво утыкается в янтарную жидкость, и аккуратно присаживается на правое крыло дивана, пытаясь понять, что уже случилось.       — И чему благодарен этим визитом, герр Расселл?       — Очень смешно.       — Ты о своей новой фамилии? — беззаботно интересуется монегаск. — Да вроде нет. Нормальная. Среднестатистически-британская.       — Господи, Шарль, — с усталым вздохом закрывает ладонями лицо Макс. Вот и что ты ему скажешь в этой ситуации?       — Да можно просто «Шарль», чего уж сразу «господи»? — продолжает спокойно Леклер. — Ну да, тянул твою менталку все эти годы немного. Ну да, благодаря мне, ты впервые познал прелести секса и любви, а потом ещё с истинным своим сошёлся, но я уж точно не господь. Так, ангел-хранитель.       — Это была ошибка, — ровно подытоживает Расселл, поднимаясь на ноги, но Шарль моментально ухватывается за его джинсы, заставляя сесть обратно.       — Не кипятись, — примирительно говорит монегаск, решая не позволять уйти Максу без откровенного разговора.Тот наконец-то впервые за эти месяцы на него созрел, раз завалился без предупреждения, да и ещё с красными глазами, которые дают понять, что он долго ревел. — Я просто разрядить обстановочку, ибо ты слишком напряжённый.       Макс смотрит сверху-вниз в ответ на друга, пытаясь понять, почему он такой, а после рвано кивает, понимая, что это всё же риторический вопрос. Медленно опускается обратно и тут же проваливается в мягкости дивана.       — Я не напряжённый.       — Мне виднее со стороны, — спокойно отрезает Шарль, давая понять, что этот факт оспариванию не подлежит. — Да и ты бы так не агрессировал на мои привычные подъёбы, — Макс лишь недовольно поджимает губы в тонкую линию, хмурясь. За годы дружбы его выучили от «А» до «Я». — А теперь выдыхай и расскажи мне, что случилось.       Леклер моментально принимает серьёзный вид и пронзительно испепеляет висок лучшего друга, которого что-то тревожит. Конечно, трудно не догадаться что, взирая, что тема потери дочери для их обсуждений — всё ещё закрыта. Но то, что голландец сам пришёл к нему на разговор — уже хороший знак.       — Вы поссорились? — всё же предполагает Шарль, видя, каким задумчивым взглядом бегает Макс перед собой, даже не собираясь начинать говорить. — Он тебе что-то сказал? — голос становится жёстче и напряжённее. Леклер понимает, что это маловероятно, взирая на искреннюю слабость Джорджа перед Максом. Порой Шарль ловит себя на мысли, как они песнями друг с другом не общаются, словно принц и принцесса Диснея. Пусть и при всех они всё ещё пытаются вести себя спокойно и обычно, но не заметить эту истинную, глубинную нежность друг к другу — трудно. Особенно у Джорджа.       — Нет, — честно отвечает Расселл, наконец-то возвращаясь в реальность. Берёт чашку с чаем и делает глоток, ощущая, как жидкость согревает горло. — Просто… Я запутался, Шарли. И я так от этого устал.       Признание срывается с губ легко и долгожданно. Словно позволяя грузу, который давит на плечи все эти месяцы, понемногу уходить сквозь пальцы, как песок. В целом, Макс к этой мысли доходил очень долго, постоянно убегая в себя и свои загоны. Но сегодня утром, когда увидел приготовленный завтрак для него, который собрал Джордж перед выходом из дома, ощутил, как что-то внутри треснуло. Истинный не должен был этого делать. У него целый день расписан, что и так должен был встать в шесть утра. Но сделал, не пожалев себя, своё время и свои силы, хотя у Макса выходной и по плану у него было только нихуянеделанье.       Стыдно признаться, но Макс вновь разревелся. Опустился на стул перед накрытой тарелкой с запиской, уронил лицо в руки и разревелся во весь голос, осознавая, что ничего не получается. Ему никак не удаётся принять факт чувств истинного. Он всё ещё не понимает, почему есть эти любовь и забота Джорджа по отношению к нему, если он неправильный, бракованный и неценный? Коты тёрлись о ноги, в попытках подбодрить, а мысли метались из стороны в сторону, перебиваясь воспоминаниями всего произошедшего за эти пять месяцев.       Внематочная беременность, операция, потеря дочери. Попытки оттолкнуть Джорджа, флирт с Дэнни, ссоры, ревность, разбитые часы и пощёчина. Чёткое осознание любви к истинному, нежелание оставаться без него. Мысли о том, что он ему не нужен, да сумбурные жара и период. Глупые свидания и попытки Джорджа его растормошить. Свадьба Алекса и Лили. Рождество. Их роспись и медовый месяц, день Всех Влюблённых и день рождения Джорджа, которые он умудрился испортить. И всё равно Расселл рядом. Ни разу не оттолкнул и не сказал, что что-то не так. Лишь единожды сорвался и то из-за большего напряжения и неумения Макса понимать слово: «нет» с первого раза.       Все эти моменты мелькали перед глазами, заставляя слёзы срываться вниз, а его выть, словно от прострела ноги. Хотя он более, чем уверен, что прострел ноги не чувствуется так больно, как в тот момент болела душа от непонимания, почему его любят. За что? Все чувства Расселла слишком неправильны — они не вписываются в его мировоззрение, к которому приучил Йос. Джордж должен был его оставить ещё в тот вечер, когда узнал о внематочной беременности, ведь Макс — неценный, бракованный и он ничего ему в ответ не даст. У него не получилось быть полезным. Но нет. Истинный всё ещё рядом. Всегда рядом.       Я и буду, солнышко. Всегда буду. Я поклялся, помнишь? Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю и не смогу без тебя быть.       Голос Джорджа фонил, отбиваясь от стенок головы, но не исчезал, заставляя чувствовать себя ещё более ужасно. Ведь Макс всё это время причинял и продолжает причинять боль своему любимому человеку вместо того, чтобы дать то, что он ждёт и заслуживает. А Джордж заслуживает счастья. Макс очень сильно хочет, чтобы Джордж был счастлив.       Спустя полчаса, когда слёзы почти сошли на нет, а глаза начало жечь даже когда их открываешь, Макс попытался взять себя в руки и разогреть то, что сделал для него Джордж. Но кусок в горло не лез, а прилетевший кружочек от истинного, где он морщился в нехотении находиться на съёмках, а после переводил камеру на Кими, который выглядел так, словно его пытали, а не наносили макияж, лишь добавил хандры. То есть, это вызвало глупую, неосознанную улыбку и сверкающие глаза, пока ниже не прилетело сообщение, где Джордж писал, что это самый ужасный менеджмент съёмки, на которой он был, и лучше бы он проспал её, обнимая Макса, потому что с ним хорошо. Краткое «Ik hou van jou» в конце добило, заставив вновь отчаянно заскулить от понимания, что он не заслуживает этого всего. Расселл даже выучил самое сильное признание в любви на голландском, чтобы время от времени напоминать о своих чувствах и на родном языке Макса. По крайней мере, он так это объяснил.       Как итог, поздний завтрак превратился в ранний обед, а после в общем побег из дома. Черканув Джорджу, что он поедет к Шарлю, Макс сначала три часа бездумно ездил по всему Монако, сделал круг в Ниццу и вернулся обратно, а после, поздно пообедав в маленьком ресторане, всё же наконец-то доехал к другу. Мысли, которые начали закручиваться в тугой узел раздумий, так и не позволили за что-то ухватиться.       — Да ты что, — сухо, с отзванивающим сарказмом отзывается Шарль, — и в чём же ты запутался?       — Не знаю, — честно изрекает Макс, поднимая обнажённый взгляд на друга. — Я ничего не знаю последнее время.       — Заметно, — таким же тоном кивает Леклер, вздыхая. — Но всё же есть вещи, которые тебя волнуют.       Макс молчит, раздумывая. Понимает, что их две. Но о потере всё ещё не хочется говорить. Это больше не болит, как в первые месяцы, но гниёт своим осознанием, что это факт.       Неловко ведёт плечом и отвечает:       — Наверное, Джордж.       — Только Джордж? — вскидывая бровью, изумлённо переспрашивает Шарль. — Джордж? Ты ничего не перепутал?       — А что должно быть? Ты спросил, что меня волнует, я и сказал: «Джордж», и то, что между нами не всё гладко. То есть, Джордж пытается делать так, чтобы всё было хорошо, но я… — Макс, который успел загореться на первый словах, под конец фразы стихает в своём напоре, вновь чувствуя, как скулит нутро. Леклер цокает языком, понимая, что проблема с декабря так и не исчезла. Лучший друг всё ещё отталкивает своего истинного под влиянием всех загонов.       — Макс, ты серьёзно? — внезапно негромким и собранным голосом спрашивает Шарль. Это заставляет Расселла застыть и вопросительно поднять бровь, мол: «что такое?» — Я понимаю, почему у тебя стоит блок на тему детей и беременности, но ты не должен отталкивать Джорджа. Вы должны это проживать вместе.       — Но…       — Когда в последний раз ты позволял ему себя… кхм… дотрагиваться не во сне и не в момент рефлексии отслучившегося? Просто, как раньше? Проявлять чувства и желания? Просто потому что захотел. И не один раз в месяц, а вот просто проживать осознание, что ты любишь Джорджа?       — Я делаю это.       — Когда?       — Шарли, причём здесь это?       — Ферстаппен, я задал вопрос.       — Я — Расселл.       — Расселлом ты станешь, когда примешь это мозгами и проживёшь весь пиздец, который ты душишь, а сейчас ты Ферстаппен. Ибо именно голос Йоса тобой руководит.       — Шарль, — с ощутимым предупреждающим давлением выдыхает Макс. — Я — Расселл.       — Тогда дай мне ответ, раз ты Расселл, — более жёстко фыркает Шарль. — Когда ты позволял себе проживать любовь к Джорджу не в момент рефлексии или осознаний. А просто потому, что ты любишь этого человека.       Макс смолкает, концентрируясь на вопросе, а после тут же морщится, понимая, насколько ужасным выходит ответ. Злобно выдыхает сквозь зубы, но признаётся:       — Наверное, свадьба.       — Свадьба?! — изумлённо повышает голос Леклер, понимая, что свадьба была месяц назад. — А медовый месяц что? День влюблённых? День рождения Джорджа?!       Макс молчит, понимая, что так и не рассказал другу о том, как во время отпуска и близости с Джорджем стриггерился и испортил момент своей истерикой. Также, как не рассказал об испорченном свидании и праздновании двадцативосьмилетия. Виновато поднимает глаза на друга и легонько качает головой в отрицательном жесте.       Шарль лишь прикрывает глаза, потирая ладонью лоб. Господи, это невероятно. То, насколько Йос сумел залезть в мозги сына, изменив все его настройки восприятия мира. Искреннее сожаление, что ему удалось лишь раз ударить этого старого маразматика, загорается внутри.       — Окей, ладно, — вздыхает он. — А перед свадьбой?       — Наверное, его зимний период, ибо ему это было нужно… И то, Джордж вновь терпел по максимуму, как в летнем, боясь давить.       — Господи, он реально идеальный… — с каким-то невесёлым осознанием шепчет Шарль, рассматривая, как огоньки осознания зарождаются в голубых глазах. — Макс, ты хоть и мой лучший друг, и я всегда есть и буду на твоей стороне, но не только ты потерял ребёнка. Джордж тоже варится во всём этом дерьме. И если у тебя есть я и Джордж, то у него — никого.       Эти слова заставляют быстрее задышать, а после, в целом, выбивают воздух из лёгких. Макс глупо моргает. Осознание сказанного понемногу накатывает, нарастая в своей силе. Накрывает в момент с головой под воспоминаниями всех моментов, которые были за эти пять месяцев, и за ним следует вопрос: почему он об этом не думал?.. Почему он никогда не раскручивал факт того, что Джордж — устаёт, в сторону, что у него никого нет? Что истинный выдерживает сначала все его истерики, а потом наедине должен выдерживать себя и свои мысли?       Господи, он неправильный. Он максимально неправильный. Макс не подумал о Джордже, как партнёр и как омега. Особенно, как омега, который должен в первую очередь успокаивать и заземлять своего альфу. Заботиться о нём и мурчать под боком, если ему плохо. Но нет. Всё это время Джордж успокаивал его, видимо, совсем себя не жалея. И это лишь вновь подтверждает то, что он бракованный и неценный.       — Макс, знаешь, что ты делаешь? — внезапно спрашивает Шарль, чем заставляет Расселла поднять взгляд на него. По монегаску можно понять, что его чаша терпения перелилась. Если Джордж искренне верит, что любовью и нежностью можно что-то изменить в голове истинного — пусть, но Леклер обратится к тому, что работало всегда. К жёсткой правде. — Ты всё ещё подсознательно отталкиваешь Джорджа, ибо почему-то слепо веришь, что ты ему такой — как ты говоришь, бракованный — не нужен, — Макс дёргается на этом слове, словно его кто-то ударяет, словно она не крутится постоянно в его голове. — Но большая беда в том, что он действительно любит тебя. Даже больше: он всегда ищет тебя глазами в толпе и глупо улыбается, когда находит… Блядь, ты бы видел это его тупое лицо, которое, правда, светится, — с неким негодованием искренне произносит Шарль сквозь едва приподнятые уголки губ. — Он не видит никого другого кроме тебя. И не хочет видеть, — Макс чувствует, как внутри завязывается тугой узел чувств, а волна боли и любви к Джорджу душит осознаниями. К глазам подкатывают слёзы горечи, отчаяния и жалости. — Он терпит все твои загоны, он слушает тебя и ловит, когда ты вновь теряешься в мыслях и жизни… При всей моей любви к тебе, но я бы тебя так не терпел, будь мы истинными. Друзья это такое — один такой разговор в месяц можно, но не постоянно, — Макс всё же позволяет негромкому и краткому смешку сорваться с губ, но и он под конец становится кривым. — И если бы Джордж хотел — он бы тебя оставил ещё тогда, когда узнал о внематочной беременности… Если бы он действительно соответствовал твоему образу в голове, который ты построил под влиянием всей хуйни, своих загонов, страхов, неумения любить, он бы ушёл ещё в тот вечер, — голос Шарля становится ниже и размеренней. Он видит, как слезятся глаза лучшего друга и по-хорошему нужно было бы остановиться, но он слишком долго жалел его и смотрел со стороны, как Макс разрушает и себя, и своего истинного. — Но разве то, что Джордж до сих пор с тобой, что он борется и что он не позволяет тебе окончательно упасть в эту эмоциональную яму, даёт понять, что ты ему нужен? Что он не хочет тебя оставлять?!       Шарль вздёргивает бровью и смотрит прямо. С давлением, вызовом и искренней верой, что его слова хоть что-то изменят в голове лучшего друга. Хотя бы минимально.       Макс поджимает губы в тонкую линию и чувствует, как комок чувств уверенно ползёт вверх по трахее. Он на грани, чтобы вновь разреветься. Сказанное Леклером доставляет не меньшую боль, чем его собственные мысли. Потому что всё, что говорит друг — это то, что видно со стороны. А значит, все замечают эту любовь Джорджа к нему, которую он не может вернуть. Потому что бракованный.       — Я… Я просто так боюсь его потерять, Шарль… — наконец-то выдыхает шёпотом Макс то, что сидит давно в нём. Слёзы заставляют взгляд поплыть. — Я боюсь, что я сейчас ему доверюсь, но в один момент он всё же уйдёт, оставив меня одного… Я столько причинил ему боли, говорил столько плохих слов, которые никогда не должен был говорить… И очень сильно боюсь, что в один момент Джордж посмотрит на меня, вспомнит всё это, поймет, что я всё же ничего не могу дать взамен, что я неправильный, и уйдёт… И я вновь останусь один, как это было всегда.       — Но разве то, что Расселл, невзирая на всё это, всё равно с тобой, не показывает, что он не уйдёт? — вновь пытается достучаться до друга Шарль, не сбавляя оборотов. Голос звучит строго и резко. — Да, ты не умеешь любить правильно — в тебе это душили. Ты не знаешь, как выстраивать отношения и как реагировать, когда случается какая-нибудь херня. Да, ты такой. Но, помнится, Джордж принял это, и он говорил тебе, что готов пока что вкладывать немного больше в ваши отношения, пока ты учишься быть собой, — добавляет Леклер, рассматривая то, как утирает рукавами слёзы друг. — Макс, ты ведь любишь Джорджа, и хочешь, чтобы у вас всё было хорошо… Так почему ты не борешься?       — Я…       — Он за тебя борется, — уверенно продолжает Шарль, игнорируя разбитую попытку парня что-то ответить. — Причём, воюет с самым сложным соперником — с твоей грёбаной башкой, полной загонов. И посмотри на него — не сдался. И не планирует. Да, он устал, но он всё ещё борется. И это, блядь, невероятно. Этот ебучий Расселл до ужаса тебя любит, и он готов идти на многие жертвы, лишь бы быть с тобой, — Леклер неосознанно тычет пальцем куда-то в сторону, словно указывая на фантом Джорджа. — Так почему ты не можешь подобрать свои сопли и попытаться заткнуть страхи, чтобы тоже побороться? Хотя бы немного?       Макс шмыгает носом, пытаясь взять себя в руки, но не получается. Неприятная правда, которая вылетает из рта лучшего друга, словно выбивает землю из-под ног и умение что-то говорить. Руки дрожат, слова застревают в горле, а нутро скулит.       — У меня слишком много травм и засорена голова, и я не умею любить правильно. Я закрываюсь, я отталкиваю и я… — он ловит обеспокоенный взгляд монегаска, готовясь поделиться той правдой, в которую искренне верит. — Я не заслуживаю его, Шарль…       — Нет, ты заслуживаешь самого лучшего, Макс. И Джордж есть это самое лучшее. Вся эта херня, которую ты проживал до этого, привела тебя к нему. И мне хочется верить… Даже не так — и я знаю, что жизнь наградила тебя прекрасным истинным, который будет бороться за тебя до последнего. Даже с твоей головой. Он уже это делает с проявления вашей связи… И если он это делал, когда едва тебя переносил, то вряд ли сейчас, когда видит лишь тебя среди толпы, прекратит. Джордж любит тебя, и ты заслуживаешь этого. Как и он заслуживает твоей любви. Прекращай его отталкивать и просто поговори. Позволь себе быть, как раньше.       — Я поступаю, как эгоист…       — Нет, ты поступаешь, как человек, который пережил ужасное, но тебе не нужно закрываться от Джорджа. Он твой истинный, который и без того чувствует, когда тебе хуёво, тебе же просто нужно говорить. Ты сам вновь отказался от психотерапевта, и Джордж спокойно поддержал это твоё решение, но будь добр, и говори хотя бы с ним.       Повисает небольшая пауза, которую прерывают лишь всхлипы Макса. Шарль рассматривает то, как понуро выглядит силуэт лучшего друга, и чувствует вину, что доводит до такого состояния. Но порой счастье можно получить лишь через боль. Иронично то, что Йос приучил сына к боли, но счастья так и не показал. А вот Джордж до отчаяния пытается Макса от боли увести, показывая лишь счастье. Но всегда нужен баланс.       — А ещё лучше — иди в терапию, — более мягко, но всё ещё с давлением докидывает Шарль спустя некоторое время. Макс вздрагивает от этих слов и поднимает какой-то испуганный взгляд на друга, ловя себя на мысли, что и он считает его ненормальным. — Не смотри на меня так. Это не о том, что ты больной, а о том, что не справляешься, — закатывает глаза Шарль. — И тебе стоит это сделать. Если не ради себя, так ради Джорджа… Чтобы точно его не потерять.       Макс позволяет сказанному дойти до сознания, а после вновь со всхлипом разреветься, закрывая лицо ладонями.       Ради Джорджа. Сделать это хотя бы ради Джорджа. Чтобы наконец-то подарить ему счастье и спокойствие, которые, как бы истинный не врал, но он не ощущает. И чтобы он его не оставил. Одна лишь мысль о том, что он может остаться без истинного заставляет сердце болезненно сжаться, а его пронзительно взвыть. Макс не хочет потерять Джорджа. Он не переживёт этого.       Леклер устало вздыхает, рассматривая в очередной раз сломленного друга, а после позволяет себе пересесть ближе и аккуратно обнять за плечи. Макс на автомате утыкается лицом в плечо и позволяет себе всё выплескивать, как было всегда. Шарль ласково ведёт ладонью по спине, чувствуя, как неодобрительно бушует нутро на его грубую правду. Но, быть может, хоть он был и груб, но хоть себе признаться во многих вещах Макс наконец-то позволил. И Шарлю хочется верить, что хоть что-то, правда, сдвинется в лучшую сторону.       Ведь парни должны наконец-то быть просто счастливы.

***

23.02.2026

      Четверг. Дом Макса Расселла. Монте-Карло. Монако.       21:02       Джордж дёргается от неожиданности, когда ощущает, как тёплые руки обвивают его за грудь, а в затылок утыкается чей-то нос. Запах вишни заставляет едва приподнять уголок губ в мягкой усмешке. Внезапное проявление тактильности заставляет невольно напрячься, но радоваться столь долгожданной близости, которую не вынуждают обстоятельства, период с жарой или же очередной момент рефлексии, он не может. Крепче сжимает чашку с чаем в руках и осматривает пейзаж перед собой. На улице — глухая тьма, небо — облачное, от чего их сад отдаёт слишком причудливыми фигурами.       — Макс? — всё же негромко роняет Расселл, прерывая эту умиротворённую тишину, которая ненадолго виснет в кухне.       — Как ты? — приглушённо спрашивает он, обдавая тёплым дыханием шею. Джордж невольно хмурится.       — Да нормально, — не понимая вопроса, стандартно отвечает он, чувствуя, как нежно и едва заметно поглаживает Макс ладонями по его животу. Аккуратно жмётся щекой к спине и размеренно дышит. Впервые за пять месяцев сам проявляет инициативу близости. — Ты как?       — С тобой — хорошо… — шёпотом, практически неслышно отзывается голландец, рассматривая, как блестит луна в воде бассейна. — С тобой всегда хорошо… — добавляет он спустя несколько секунд, ощущая как вздымается спина мужа от мягкого дыхания. Слова Шарля гудят в голове, глуша даже голос отца. Сильный страх потерять истинного перекрывает всё. Он не хочет оставаться без Джорджа. Просто не сумеет. — Прости меня, schatje…       — За что?       — За то, что закрылся в себе, забыв, что тебе тоже тяжело. И если у меня есть ты, то у тебя — никого.       — Макс, ты тоже есть у меня, — в полголоса возражает Джордж, аккуратно накрывая свободной ладонью переплетённые руки парня.       — Но не в этом вопросе…       Сдавленный и едва слышный голос затухает на последнем слоге и отдаётся внезапной и резкой болью в сердце Джорджа. Он поджимает губы в тонкую линию, и глядит прямо, рассматривая силуэты деревьев в саду.       — Всё равно ты со мной. Сейчас и всегда.       — Но не мыслями и открытостью, — вновь возражает Макс и смазывает едва ощутимым, нежным поцелуем по шее. Это заставляет Джорджа тоскливо улыбнуться. — Прости… Прости меня, я так проебался…       — Всё нормально, Макс… — честно отвечает он, ощущая, как приятно покалывает небрежная щетина парня его кожу сквозь ткань футболки.       — Нет, не нормально, — негромко, но уверенно говорит Макс. — Я позволил своим страхам, неуверенности и мыслям взять вверх. Я отталкиваю тебя, ибо боюсь, что я тебе не нужен…       — Ты всегда мне нужен.       — …и мои травмы не дают мне услышать тебя, их глушат мысли. Спасибо, что был рядом всё это время. Спасибо, что боролся и борешься.       — Спасибо, что ты есть Макс.       Голландец не улыбается. Чувствует, как нутро от этих слов приятно тянет, а после лишь сильнее прижимается к мужу, пытаясь полноценно заземлиться от тепла любимого человека, который, действительно, выносит все его заскоки который месяц. Все его эмоции, этот душевный шторм и эти качели, которые он непроизвольно устраивает своим состоянием. Джордж это терпит, а ещё направляет его на правильный путь. Боже, как же он любит этого человека. Это невозможно передать словами, лишь чувствовать и принимать. Макс никогда не ощущал таких эмоций к кому-то. Даже близко не мог представить, что сможет испытывать что-то подобное: настолько глубокое, искреннее и до приятной боли невероятное.       — Я люблю тебя, Джордж, ты же знаешь это?       — Я это чувствую… — негромко отзывается Расселл, продолжая рассматривать луну. В голосе звенит улыбка. — А ты знаешь, что я тебя тоже люблю?       — Я это тоже чувствую, — как-то смущённо гудит в его затылок Макс, после чего нежно потирается носом. И он совсем не лукавит. Лишь это неосознанное чувство внутри, что его принимают, поддерживают и ждут, не позволяло полноценно проиграть голосу отца в голове. — Я пиздец как это чувствую. Спасибо.       — Не понимаю, за что ты благодаришь, солнце, — честно говорит Джордж, поглаживая ладонью замок из рук на своём животе.       Макс лишь хмыкает. Как-то печально и тоскливо. В который раз ловит себя на мысли, что неправильный, что не даёт спокойствия истинному и лишь высасывает все жизненные силы, истощая нутро.       — Пошли… — негромко, но уверенно тянет за собой Макс, сжимая его руку. Джордж машинально отставляет чашку на островок, делает несколько шагов вслед за мужем и хмуро сводит брови к переносице.       — Куда?..       Макс лишь мягко и как-то смущённо улыбается, останавливаясь в гостиной, а после подаётся вперёд и невесомо дотрагивается своими губами к губам Джорджа. Поцелуй долгожданный, томительный и полный чувств. Неоговорённых, искренних, пережитых. А ещё любви. Чистой и крайне неописуемой.       Джордж аккуратно опускает ладони на талию мужа, ощущая тепло дрожащего тела, и как-то невольно улыбается, понимая, как ему этого не хватало. Не хватало его Макса. Вот этой искорки жизни, давно забытой, но невероятной, которая понемногу сейчас горит внутри него. Эта робость, с которой истинный целует его, отдаёт воспоминаниями в первый поцелуй, когда каждый из них боялся испортить ту небольшую связь, которую они установили. Сейчас же, это выглядит так, словно Макс проверяет, может ли до сих пор так целовать Джорджа. Словно достоин ли этого после всего, что делал. Из-за этого Расселл позволяет себе немного сильнее сжать талию истинного и углубить поцелуй. Смазать языком по верхнему ряду зубов, игриво по-хозяйски прикусить нижнюю губу перед этим, и замычать от любимой вишни, всё ещё дурманящей голову.       Макс чувствует. Он улавливает то забытое ощущение восторга и возвышения, которое ощущал в первые месяцы около Джорджа. Этих бабочек, бьющихся о стенки живота. Этот табун мурашек по телу. Чувствует эту потребность в человеке не потому что он может успокоить, а просто потому что он рядом и он его. Макс понимает, почему отталкивал Джорджа всё это время, почему его не слышал (и, быть честным, продолжает это делать), но этот человек рядом — даёт вкус к жизни. Ради него хочется бороться и жить.       В момент Расселл отрывается, пару секунд изучает застывшее словно перед глубоким вздохом лицо истинного, а после расплывается небольшой, но до ужаса счастливой улыбке. Идея возникает быстро. Плавно, но всё равно как-то поспешно сползая ладонями на ягодицы мужа, он резво подхватывает его на руки.       — Господи, Джордж! — взвизгивает Макс, как-то испуганно от неожиданности ухватываясь руками за шею парня. Ноги машинально обхватывают поясницу. — Предупреждать нужно, идиот, — он наигранно-недовольно ударяет его ладонью по спине, слыша этот мелодичный и глубокий смех британца, по которому крайне скучал. Господи, он и не понимал, как сильно по этому скучал.       — Ну, не-е-ет, — с улыбкой тянет Расселл, начиная подниматься по ступенькам, — а где тогда романтика?       — Смотри не ёбнись со мной, романтик, — испуганно рассматривая то, как удаляется первый этаж, а высота, на которой они находятся, растёт, выдыхает голландец. — А то вместо секса — у нас будет совместный приём у травматолога.       — Ну, слушай, тоже романтично, — спокойно парирует Джордж, рассматривая, как на лице мужа наконец-то светится румянец, — некоторые там находят свою любовь.       — Странный аргумент, взирая на то, что ты свою нашел.       — А ты нет?       — Я ещё думаю над этим, — лукаво отвечает парень, слыша предупредительное рычание своего альфы. — Блин, а это заводит.       — Рычание?       — То, как ты бесишься, — и, не давая что-то возразить, Макс подаётся вперёд, чтобы вновь впечататься своими губами в любимую мягкость. Джордж лишь мычит, когда те самые небольшие клыки истинного покусывают его уста, словно играясь. По рефлекторной памяти заходит в спальню, закрывая дверь, зная, что любимому не нравится, когда она открыта. Не прерывая этого напористого поцелуя, подходит к кровати и аккуратно кладёт парня на спину, нависая сверху.       Отрывается и постепенно начинает опускаться в смазанных поцелуях к шее и залозе. Понимание того, что его аура почти что пропала, заставляет нутро недовольно бушевать. Когда-то Макс попросит, и он вновь его пометит. И он будет ждать этого. Терпеливо и совсем не давя. Но сейчас он просто будет наслаждаться своим самым любимым человеком, каждой клеточкой тела истинного, этой по-прежнему дурманящей вишней и невероятно глубокими голубыми глазами, в которых таится всё.       Макс немного подползает вверх, чтобы дать место Джорджу, который сейчас в полусогнутом состоянии, и вновь затягивает парня в глубокий медленный поцелуй, словно пытаясь заполнить пробелы памяти об этой мягкости, о которой он бредил с момента первого совместного периода. Расселл улыбается ему в губы и уверенно накрывает тело сверху, прижимаясь к низу живота всем своим возбуждением. На это из груди голландца вырывается рваный вздох, а чёткое понимание, что он вот это делает со своим истинным, вызывает трепет.       — Только, Джордж, — когда прикосновения мужа становятся более основательными и агрессивными негромко прерывает их Макс. Выставляет вперёд ладонь, чтобы удержать то расстояние, которое сам до отчаяния хочет убрать. — Я хочу, как в первый раз.       Просьба срывается в воздух негромко, а искренний, отдающий неловкостью взгляд который поднимает Макс из-под своих густых ресниц, заставляет внутри Джорджа что-то замереть. Острое осознание любви к этому человеку пробивает словно громом. Господи, Макс насколько невероятный в настоящести и этой откровенности, что внутри жмёт, а мурашки бегут по телу.       — Хорошо, солнце, — мягко улыбается Джордж, рассматривая эту милую смущённость на лице истинного. Едва заметный румянец и блеск любимых голубых глаз. Перехватывает эту руку и аккуратно, почти невесомо смазывает поцелуем по каждой костяшке. У безымянного пальца с кольцами довольно улыбается, а после с неким неверием смотрит на рвано дышащего Макса. Год назад он и подумать не мог, что человек, который бесил лишь своим существованием, окажется самым лучшим и невероятным в его жизни. Что он окажется его давно потерянным истинным, а после станет мужем. И в этом моменте будет лежать под ним и смотреть слишком обнажённо и с любовью. При этом борясь со своими демонами ради них и их будущего. — Я люблю тебя, — выпаливает он с такой крайней гранью чувственности, словно это не видно во взгляде и действиях. — Я очень тебя люблю, Макс.       — Я тоже тебя люблю, Джорджи, — с тихим, но искренним смешком отвечает голландец, а после подаётся вперёд и впечатывается нежным, но напористым поцелуем в губы. Господи, они, правда, всё ещё мягкие, будто в первый раз. Одна ладонь опускается на правое плечо, вторая — на грудь и, сжав ткань футболки в кулак, Макс тянет на себя, чтобы ощутить всю силу.       Британские ладони уверенно подхватывают края футболки и плавно тянут к верху, пока губы до последнего не перестают выцеловывать лицо. Вслед за верхней тканью летят и штаны, а Макс, оставшийся в одних лишь боксерах, перехватывает инициативу. Аккуратно перекидывает Джорджа на спину и, усевшись на паху, при этом чувствуя, как член парня упирается ему в ягодицы, поглаживает руками вверх-вниз по твёрдому прессу. Подхватывает большими пальцами края футболки, и оставляет смазанные, почти невесомые поцелуи на каждом оголённом участке. Расселл слегка приподнимается, чтобы избавиться от ткани, а после вновь оказывается сверху, желая насытиться Максом.       Джордж чувствует, как дрожит от предвкушения тело, и это невольно возвращает его в их первую совместную жару, когда истинного пугал секс с узлом. Тогда он пугал его из-за неопытности, сейчас же — из-за того, что бывает после. Беременность, ребёнок и боль.       — Я так скучал по тебе, Макс… — между нежными и смазанными поцелуями шеи, шепчет Джордж. И эти слова на придыхании делают что-то ужасное с осознаниями Макса — он понимает, насколько закрылся от своего истинного, оставив наедине с гнетущим. — Так скучал…       — Я тоже, Джордж… — отвечает он и обвивает руками за шею. Притягивает к себе и впивается мягким и аккуратным, полным чувств, поцелуем. — Я не должен был тебя отталкивать.       — Ты меня не отталкивал… — негромко возражает Джордж, зависая в нескольких сантиметрах над лицом мужа. — Я всегда был рядом…       — И я очень тебе за это благодарен… — также в полголоса отвечает Макс, по старой привычке зарываясь пальцами в волосы. — Спасибо, что был рядом. Я такой еблан…       Договорить ему не удаётся. Расселл в момент подаётся вперёд и затыкает его поцелуем. Скользит левой ладонью по талии, слегка царапая ногтями. Руки Макса наоборот, подхватив пояс спортивок британца, опускаются вниз до бёдер, ибо дальше не достают. Джордж на это хрипло хохочет, утыкаясь носом ему в шею, тем самым щекоча горячим дыханием.       — Не спеши, солнце, — тихонько отвечает он, продолжая невольно вести ладонями по телу. — Впереди много времени, и мы всё успеем…       Этот хриплый шёпот вызывает табун мурашек по коже, заставляя затаившееся нутро Макса трепетать от давно забытых чувств. Как он мог отталкивать это?       — Сначала я тебя буду очень много целовать, — нежно улыбается Джордж, тут же прикасаясь поцелуем к уголку губ. Парень под ним смущённо тянет уголок губ к верху и всё равно пакостливо сгибает колено, чтобы пальцами ноги опустить ещё ниже ткань спортивок. — Окей, я понял, это мы снимаем.       — Трусы можешь тоже.       — Сегодня первый балл наготы у меня?       — Мг, — сверкает желанием в глубине глаз Макс. — Я люблю на тебя смотреть. Ты очень красивый у меня.       Расселл подаётся назад, слезая с кровати. Слыша это уточнение не может довольно не улыбнуться, а после медленно берётся руками за пояс своего белья, чтобы плавно снять, как в самом дорогом голливудском фильме. Как минимум, так кажется Максу, которой скользит глазами сначала по груди, потом вниз по животу, цепляясь за линию тёмных волосков, убегающую в пах, и наконец-то наблюдает за тем, как возбуждённый член мужа показывается во всей своей красе. Ткань падает к ногам беззвучно. Джордж стоит и ждёт, позволяя любимому насладиться видом. От того, как Макс изучает роспись вен вдоль ствола и непроизвольно закусывает губу, приятное чувство пробегает по телу. Всё же не только омеги требуют доказательств любви и искреннего восторга, альфы — тоже хотят этого, чтобы подпитывать свою уверенность.       — Мне ещё постоять?       — Господи, иди сюда, — со смешком закатывает глаза Макс, чувствуя, как желание ощутить мужа в себе, растёт с каждой секундой. Через мгновение он уже оказывается втянут в поцелуй, а член истинного невольно толкается ему в низ живота, размазывая предэякулят по коже.       Джордж отрывается, наклоняется к тумбочке, чтобы вытянуть тюбик смазки, но левой рукой не прекращает гладить любимого по талии. Макс же судорожно дышит и рассматривает то, насколько сильным и крепким выглядит профиль Джорджа. Тени подчёркивают линию подбородка и острые скулы, свет луны отбивается в серых глазах, делая их светлыми, а губы блестят от поцелуев. Глаза скользят ниже на мощную шею и широкие плечи, и Макс не может поверить, что это его альфа. Господи, он выиграл грёбаный джек-пот, но едва не потерял это за своей тьмой. От этой картины, которую он видит перед собой, внизу живота вновь тянет от того, насколько невероятен его истинный.       Расселл возвращается назад и, замечая этот взгляд обожания на себе, лишь позволяет уголкам губ подпрыгнуть в невесомой улыбке. В груди жмёт от понимания, что Макс его любит.       — Боже, Расселл, ты мог её и сбоку положить, — негромко усмехается Макс, когда ловит тот момент, как британец зажимает зубами тюбик смазки, чтобы руками схватиться за края его боксеров и потянуть вниз. На пару секунд смешок глушит чувство неловкости. Он, наверное, никогда не перестанет ощущать стыд из-за своего тела. — В рот в таком процессе обычно берут другое.       — Если хочешь — я могу взять в рот и другое, — сверкая лукавой улыбкой, томно отвечает Джордж, откидывая бельё Макса в сторону. Несколько мгновений не отпускает глаз любимого, а после скользит взглядом ниже, замечая требующий разрядки член.       — Сейчас я хочу, чтобы ты скорее меня трахнул, — честно отвечает Макс, невольно шире раздвигая ноги. Расселл машинально смотрит ещё ниже, замечая, насколько влажный Макс, и сглатывает, чувствуя, как от этой невероятной картины его стояк ноет.       — Успеем, — подаваясь вперёд и соприкасаясь пахом о пах парня, шепчет Джордж. — Сначала я должен убедиться, что не причиню тебе боль, солнце.       После этих слов раздаётся звук открытия смазки. Расселл немного растирает её между пальцев, чтобы согреть, а после ныряет рукой между их телами. Затягивает Макса в мягкий, но требовательный поцелуй, и тут же вводит в него средний палец. Мучительный, негромкий стон отдаёт вибрацией прямо в губы Джорджа, и он нежно улыбается на это. Он чувствует, как дрожит тело Макса, отзываясь на все его действия, отчего, сделав несколько движений, запускает и безымянный, понемногу начиная их вместе разводить, углубляя угол проникновения.       Расселл замечает то, как вздымается грудь парня под собой, как он мнёт свою нижнюю губу и как блестят его глаза от наслаждения, и понимает, что Макс, правда, полноценное искусство, которым бы он до конца жизни упивался. Горячий рот Джорджа прикасается к груди голландца, всасывая ореол. Зубы скребутся по нежной коже, а после прикусывают сосок, слегка оттягивая. И это вновь вызывает дрожь и хриплый стон у Макса.       — Джо…       Имя тонет в стоне, когда Расселл добавляет третий палец. Макс протяжно мычит, чувствуя, как приятное покалывание отдаётся в паху. Желание большего заставляет податься бёдрами навстречу. Как же он хочет ощутить Джорджа в себе. Это заставляет машинально обхватить его ногами за талию и прижать, убрав любое расстояние между их телами.       — Настолько терпеть не можешь? — со смешком тихонько спрашивает Расселл, не прекращая трахать мужа пальцами.       — Schatje… — почти скулит голландец, чувствуя, как нутро затаивается в предвкушении. Джордж, словно не замечая этого молящего состояния, продолжает свои действия, вылизывая шею и играясь с сосками. Это немного трудно, смотря на то, что Макс, прижавший его, зажал рабочую руку меж телами, но всё же не невозможно. Просто иной уклон. Он невольно кусает выше груди и тут же всасывает кожу, оставляя отметину, а после шипит, когда муж болезненно оттягивает его за волосы, заставляя посмотреть себе в глаза. — Прошу.       — Я люблю, когда ты сверху, солнце, — хриплый шёпот щекочет кожу ключицы, и мелкая дрожь пробивает тело. Макс машинально сильнее сжимает ноги вокруг талии Джорджа от одной мысли, что наконец-то ощутит истинного в себе. — И сегодня хочу этого… — нежный укус Расселла у ключицы заставляет издать стон и машинально запустить руки в его волосы. — Поэтому давай слегка поменяем позицию, — выдыхает Джордж в губы Макса, и тот послушно ослабляет хватку, позволяя истинному отодвинуться. Расселл выпрямляется перед кроватью и смотрит на нагого, смущённого и лишь его Макса. Взгляд бегает по подкаченной груди, цепляясь за небольшие соски персикового цвета, скользит вниз по прессу и тем шрамам от жары прямо к паху с лёгкой щетиной и возбуждённым членом. — Ты такой прекрасный… — не сдерживается и шепчет Джордж, чувствуя, как внутри всё жмёт от понимания, что этот человек его. Внизу живота Макса от этих слов зарождается очередная волна предвкушающего холодного трепета. — Иди ко мне.       Расселл присаживается на край кровати, а после с лёгким давлением тянет истинного за руку к себе. Макс, который успевает покрыться красными пятнами смущения не только на лице, сразу понимает, что от него хочет любимый. Перекидывает ногу через него и садится на колени лицом к лицу. Тут же ощущает, как соприкасаются их члены, и непроизвольно издаёт стон предвкушения и желания.       — Самый прекрасный, — повторяет ещё тише Джордж и ловит своими губами губы мужа. Любимая вишня не кислит, а наоборот играется с рецепторами. И нутро, которое почти полгода это не ощущало, податливо мурчит, затаиваясь и позволяя человеческой половине руководить всем. — Как мне повезло…       — Если ты не перестанешь говорить это — я заплачу от чувств, — тихонько сознаётся Макс, не в силах подавить довольную улыбку. Рассматривает этот светящийся взгляд и ловит себя на мысли, что всё ещё не понимает этой любви Джорджа. Не понимает, но не может не ощущать счастье и не хотеть быть с человеком.       — Немного не входит в мои планы, ибо я хочу, чтобы ты заплакал на моем члене от наслаждения.       — Почему ты такой идиот? — с искренним смешком взвывает голландец, слишком рвано и неожиданно вздыхая, когда чувствует, как сжимает ягодицы Расселл, а средние и указательные пальцы дотрагиваются межягодичной линии.       — Ты бы меня не полюбил, будь я другим.       — Напомню, что я никогда никого не любил, кроме тебя, schatje.       Когда Макс это озвучивает, то на мгновение застывает. Внезапное осознание того, что все его мимолётные увлечения и интрижки на ночь никогда не перекрывали чувств к Джорджу, пусть тогда они и были прикрыты ненавистью, заставляет слегка нахмуриться. Мелкая дрожь возвышенности от этого понимания пробивает тело, а комок чувств, вновь непонятных, но приятно мягких жмёт в груди. Он, правда, был влюблён и любил лишь Джорджа. Сам того не осознавая, не позволяя, но любил.       — Теперь буду плакать я, — тихонько роняет Джордж и вновь чувствует эту неописуемую тоску, что не мог быть раньше с истинным. Что не знал и что был слеп. — Как бы я хотел узнать тебя раньше, солнце… Ты такой невероятный у меня, — шепчет он, упираясь лбом в плечо. Слышит негромкое шмыганье носом и чувствует, как тело покрывается рябью. — Если ты хочешь выпустить эмоции, то мы можем просто пообниматься и…       — Я хочу тебя, — уверенно прерывает Макс, прогоняя эту трогательность момента. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, schatje… — он затягивает Джорджа в быстрый, но напористый поцелуй, немного подаваясь вперёд и утыкаясь членом в его живот. — Просто я так остро сейчас осознаю любовь к тебе, что… Прости, я всё ещё не умею с этим правильно справляться.       — Ты хорошо справляешься, — честно произносит Расселл, рассматривая каждое красное пятно смущения. Неосознанно поглаживает ладонями вдоль талии. — И я так люблю такого тебя… Искреннего, неловкого и настоящего.       — Я словно забитый щенок-подросток.       — Ты словно человек, который заставляет моё нутро замирать от трепета, — парирует Джордж, а после вновь прикасается губами к линии подбородка, слегка покусывая. — А меня самого чувствовать себя влюблённым ручным волчонком, который готов на всё, лишь бы на него обратил внимание самый прекрасный человек в мире.       — Ты невероятен, честное слово, — смущаясь, подаётся Макс вперёд и бубнит ему поверх плеча.       — Ты не меньше, — так же тихо отвечает Расселл, а после более уверенно обхватывает мужа за бёдра. — Ты готов?       — Мг…       Макс слегка приподнимается на коленях, позволяя Джорджу просунуть между ними руку и взять свой член. А после, не дожидаясь действий Расселла, берёт смазку и, выдавив немного на ладонь, тоже ныряет между их телами, чтобы несколько раз скользнуть рукой вверх-вниз по стволу Джорджа. Это заставляет любимого мучительно застонать и уткнуться на секунду лбом в плечо, а после всё же перехватить инициативу, чтобы не достичь разрядки раньше времени.       Джордж придерживает Макса одной рукой за ягодицы, пока второй направляет член ко входу. Смотрит в глаза напротив, рассматривая все огоньки желания, любви и всё той же вины. Макс слегка кивает головой, опускаясь вниз. Головка едва заходит внутрь, и терпимое жжение заставляет негромко зашипеть. Джордж не позволяет ему насадиться дальше, тут же останавливая и придерживая за ягодицы.       — Макс, мы мо…       — Всё нормально, — мягко отвечает он, позволяя мягкой улыбке появиться на лице. — Продолжай.       — Ты уверен?       — Ты решил полноценно, как в первый раз, по несколько раз меня переспрашивать? — в момент с неким мягким озорством спрашивает Макс и сам аккуратно продолжает насаживаться дальше. Рвано втягивает воздух, чувствуя, как член скользит внутрь него. На глаза тут же набегает лёгкая влажная пелена.       Джордж не спешит задавать темп и позволяет Максу выбирать, как ему будет комфортно. Ведёт ладонями вверх-вниз по талии и втягивает рецепторами, как вокруг них пульсирует вишня. А ещё рассматривает, как слегка напрягается истинный, как он хмурит брови и закусывает нижнюю губу, в попытках сдержать стон. И это невероятная картина. Этим нельзя не любоваться. Волна пика проходит пахом, и Расселл понимает, что правда может кончить лишь от одного такого вида Макса.       Последний плавно поднимает свои бёдра и так же плавно опускает, ощущая, как пальцы Джорджа слегка сжимают его талию в желании ускорить ритм, но тут же ослабляют хватку, чтобы не давить. Но даже этих нескольких толчков истинного в него хватает, чтобы дыхание окончательно сбилось, а слёзы собрались в уголках глаз. Они так давно не занимались именно чувственной близостью, что это, правда, ощущается, словно впервые. И это понимание наоборот придаёт некого вкуса происходящему, умножая нервные окончания в стократ. Макс подаётся вперёд и вновь затягивает Джорджа в смазанный, нежный поцелуй, будто бы пытаясь вместить в него всю свою любовь. Нутро податливо мурчит, впиваясь феромонами лаванды, которыми их окутывает его альфа, а после смолкает, позволяя происходящему просто происходить.       Расселл негромко мычит от наслаждения, подстраиваясь под ритм любимого, и всё ещё изучает его. Замечает, как свет луны оттеняет всю бледность лица и потускневшесть, и пытается найти что-то хорошее. Цепляется глазами за кадык, что дёргается от каждого толчка в Макса, и сокращает расстояние, чтобы прикусить кожу около него. Потом целует и всасывает, оставляя отметину. Макс лишь царапает ногтями спину в ответ, чем вызывает мычание у Джорджа. Но он от своего занятия не отступает, словно беря за цель вылизать и искусать плечи до последнего кусочка.       — И всё же, — в полголоса начинает Расселл, когда немного отодвигается от Макса после очередного томительно-сладкого поцелуя, — когда ты плачешь от удовольствия на моём члене — это куда лучше, чем от своих глупых мыслей.       — Ты такой идиот, — внезапно со смешком выдавливает в перерывах между стонами голландец, подаваясь вперёд, чтобы поцеловать. Джордж ловит поцелуй на полпути и смазывает в сторону скулы. Щетина голландца приятно покалывает кожу, хотя определённо вызывает раздражение.       — И пусть, — отвечает Расселл, всё же сильнее сжимая ладонями талию любимого. Понемногу позволяет себе влиться в главенство, заставляя Макса прибавить темп. От этого из голландской груди стоны начинают вылетать чаще. — Люблю… люблю… люблю…       Лихорадочный шёпот Джорджа в перерывах между поцелуями на груди, заставляет Макса чувствовать всю ту же неописуемую волну нежности и любви. Боже, этот человек, правда, его любит. Это невероятно. Это самое большое счастье и подарок, который он мог когда-нибудь получить от жизни.       Он ползёт ладонями вверх по спине, царапает крепкую шею, а после ныряет пальцами в шелковистые волосы, оттягивая назад, и в тоже время упиваясь тем, как отчаянно пытается оставить больше отметин истинный. Чувствовать такую любовь Джорджа — невероятно. А само понимание, что она предназначается лишь ему — самая прекрасная вещь в мире. Господи, его истинный — это альфа, в которого он был влюблён с подростковых лет, который готов и борется за него до последнего, и Макс, правда, не мог быть более счастлив, чем сейчас.       Он ощущает, как омега-нутро затаивается, позволяя человеческой половине ощущать, а после внезапно начинает скрестись, требуя того, что давно уже потухло в его ауре. Очерчивания территории. Метки. Макс хочет, чтобы все понимали, чей он; и чтобы все знали, насколько ему повезло. Хочет ощущать себя под защитой своего альфы и знать, что от него не отказываются.       Под этим непередаваемым напором внезапного желания он останавливается в своих движениях, просто до основания опускаясь на член Джорджа. Тут же ловит его обеспокоенный, взволнованный взгляд и ощущает, как нежные поглаживания прекращаются. Но Расселл не успевает ничего спросить, как муж негромко издаёт:       — Метка…       — Что?       — Нужно обновить метку, — объясняет Макс, чувствуя, как нутро бушует, требуя. — Если ты, конечно, ещё хочешь меня пометить и…       — Только не говори, что ты правда думаешь, что я не хочу, — тихонько говорит Джордж, в момент с неким ужасом осознавая глубину внутренней тьмы мужа. Это всё та же убеждённость, насчёт неправильности и брака его, как омеги. Но в любом случае, внутренний альфа моментально взбадривается, подталкивая не медлить. — Солнце, я хотел обновить метку ещё в декабре, но я бы никогда на тебя не надавил, взирая на твою травму слабости.       Макс лишь трогательно глядит в ответ. Господи, почему этот человек, действительно, его так любит? После всего, что он ему сделал и какую боль причинил?       — Я люблю тебя, — в который раз, словно обещание бороться, издаёт Макс, а после требовательно захватывает своими губами губы Расселла, словно запечатывая эту фразу. Невольно покручивает бёдрами, всё ещё сидя на члене Джорджа, и чувствует, как чувственность момента подпитывает его эмоциональность. Всё, что он чувствует, и всё, что ему нравится — даже эта нежность — нормально. Он нормальный.       Отрывается, сталкиваясь лбами с Джорджем. Делает несколько скольжений вверх-вниз, взывая протяжный стон сквозь зубы у мужа, а после медленно трётся носом о его нос и наклоняет голову влево, чтобы открыть больше доступа к своему плечу, залозе и имени. Безмолвно даёт понять, что готов и хочет этого. Этой защиты, очерчивания территории и любви своего альфы.       Плавно Джордж подаётся вперёд и сперва нежно прикасается губами к коже плеча. Обцеловывает вдоль залозы, отдающей едва заметным голубым оттенком, а после опускается к своему имени и затянувшимся четырём точками от клыков. Вновь невольно втягивает рецепторами ауру мужа, ощущая лишь уже привычную кислоту вишни и едва-едва уловимую нотку холода лаванды.       Макс лишь пытается размеренно дышать, невольно поглаживая своими ладонями по спине истинного. Жмётся щекой к его уху и всё ещё слегка двигается, пока британские ладони аккуратно его не осаживают, словно давая понять, что сейчас стоит остановиться. Джордж всё ещё боится сделать что-то не то и причинить боль любимому человеку. Пусть и доверие к его нутру в этом плане — велико, но доверие к себе — всё ещё под вопросом.       Расселл даёт своей животной половине больше прав, отчего глаза загораются красным, а клыки показываются из-под верхней губы, и невольно радуется тому, что нутро не напирает так, как в первый раз. Да, он невероятно рад, что истинный вновь разрешил сделать это — показать всем чей Макс Ферстаппен Расселл. Но понимание того, что он всё ещё может навредить, заставляет успокоиться.       Он подаётся вперёд и только дотрагивается клыками до залозы, как Макс хнычет от переизбытка чувств. Это предвкушение, граничащее с наслаждением, заставляет нутро трепетать и скулить в желании, а тело голландца — жить своей жизнью. Джордж сильнее перехватывает истинного в объятиях и нажимает на старые точки. Ощущение щекотки от бегущей крови заставляет негромко зарычать, а его самого — моментально дойти к пику. Оргазм накрывает ожидаемо. Прямо пропорционально тому, как лаванда сплетается с вишней.       Макс отчётливо ощущает, как внутри него раскрывается узел, и шумно втягивает носом воздух, пытаясь успокоиться. В целом, экстаз, который накрывает от метки, заставляет чувственно замычать, почти что захныкать, уткнувшись носом в плечо истинного. Тело пробивает дрожь, ногти невольно впиваются в крепкую спину, словно в попытке вжаться как можно ближе и глубже. Та неведомая грань эйфории и секунда, когда мир отключает звук, оставляя лишь звук бегущей крови по телу, заставляют чувствовать Макса себя счастливым. Нутро радостно бушует и скребётся от того, что его альфа всё ещё выбирает его. Его член дёргается, он тоже подходит к пику, пачкая спермой их с Джорджем животы.       Расселл непроизвольно рычит ему в залозу, и спустя несколько секунд аккуратно отрывается, тут же зализывая языком точки. Убеждается в том, что кровь не вытекает, а просто продолжает свой бег по залозе, и отодвигается, чтобы посмотреть на любимого. Но Макс всё ещё утыкается лицом в плечо, размеренно и глубоко дыша.       — Всё хорошо?       — Мг…       Этот негромкий ответ несильно успокаивает Расселла, но он невольно ведёт ладонью по спине, ожидая, когда истинный отойдёт и наконец-то встретится с ним взглядами. Животная половина невероятно вибрирует счастьем. Этот факт слияния — обновления метки — прекрасен.       Макс медленно отодвигается, когда чувствует, как за эйфорией начинает остро чувствоваться упадок сил. Мягкая и обеспокоенная улыбка Джорджа — это первое, что замечает он, и в груди вновь жмёт от этой любви, которая полнит мужа по отношению к нему.       — Теперь ко мне точно никто никогда не подойдёт.       — И слава богу. Ты — мой.       Глупый разговор и негромкие смешки. Макс рассматривает блеск любимых серых глаз, втягивает более чёткую ауру лаванды и понимает, что нет слов, чтобы описать свои чувства к мужу. К человеку, который, несмотря на его характер и неумение быть правильным, всё равно рядом. К человеку, который не отвернулся после внематочной беременности, который не ушёл после многих его ошибок. Ни одно «люблю» даже на тысячную часть не опишет то, что он ощущает.       Но вот действие…       В момент Макс всё же поддаётся на своё внезапное желание. Скорее даже природный инстинкт: выпускает свои небольшие, но милые клыки, утыкается в плечо Джорджа и несильно впивается в залозу. Делает это на каком-то внутреннем чутье, совсем не думая об опасности и механике исполнения. Просто следует желанию и хочет пометить своего альфу. Своего любимого человека. Господи, он до ужаса любит Джорджа.       Расселл замирает, изумлённо распахивая глаза. Глядит перед собой в стенку и боится шелохнуться, пока нутро, итак пережившее эмоциональную встряску, возрастает в своих ощущениях, словно атомный взрыв. Он чувствует, как узел ужасно ноет от перевозбуждения, и если бы он не кончил до этого, то точно бы сделал это сейчас.       Макс ощущает, как кровь, циркулирующая в залозе, омывает его клыки, вызывая чувство щекотки. Нутро, устраивающее до этого революцию, стихает в экстазе от происходящего. Этот момент чувствуется слишком остро и слишком нужно. Словно вокруг взрываются салюты, а его окутывает самая невероятная успокаивающая аура на свете. Лаванды, морозного утра. Джорджа.       Его член несколько раз дёргается, но нутро слишком истощённое и уставшее, чтобы вновь возбуждаться. Расселл непроизвольно рычит, когда слышит негромкое мурчание Макса себе в залозу. Понимание, что его омега прямо сейчас оставляет метку на плече, вызывает невероятный экстаз. Господи, он мечтал, но и не мог представить, что Макс, не испытывающий глубокого доверия к альфам из-за отца, решит пометить его в момент, когда между ними не всё гладко.       Пару минут они сидят в тишине, слыша лишь стук сердец в унисон и вибрацию узла, ведь животная половина не может остаться без реакции. А ещё слишком остро ощущают тепло тел друг друга. И этот момент отбивается как один из самых важных в памяти каждого.       Как только Макс отрывается, то также инстинктивно спешит зализать раны языком и, убедившись, что всё хорошо, наконец-то приходит в себя. Внезапное осознания, что он пометил Джорджа без договорённости, без подготовки и какого-то включённого сознания (а это могло обернуться ужасными последствиями вплоть до летального исхода), заставляет застыть и глупо, испуганно моргнуть.       — Боже, прости, я…       — За что? — тут на автомате спрашивает не до конца осознающий Расселл. Лишь чувствует, как бушует нутро, довольное произошедшим. После долгих месяцев тьмы — это не то, что лучик утреннего солнца, а полноценный рассвет. Макс вновь моргает, пытаясь прийти в себя.— Ты реально меня укусил? — спустя несколько секунд недоверчиво улыбается Расселл, пытаясь рассмотреть свою метку.       — Мг, — довольно и как-то смущённо, быть может, и сам только осознавая кивает Макс. Нутро полнится экстазом. — Я только твой, schatje. И хочу им быть до конца… — голос едва слышный, отдающий неуверенностью и нагим страхом. — Хочу, чтобы ты позволил это мне, несмотря на то, что я не смогу дать тебе то, что ты хочешь…       — Макс, ты то, что мне нужно, — тихо прерывает его Джордж, пытаясь поймать взгляд любимого. — И этого не даст мне никто кроме тебя. И я счастлив только с тобой, — он аккуратно опускает ладонь на щетинистую щёку Макса и поглаживает, рассматривая эту боль, эти самоугрызения и эту ненависть к самому себе в любимых голубых глазах. Господи, как он хочет, чтобы эта грязь не преобладала в мыслях мужа. Чтобы этот голос Йоса наконец-то исчез. Все эти установки и эта призма, сквозь которую он научил смотреть Макса. — И если нужно — я откажусь от всего, чтобы быть с тобой. Только с тобой… — он подаётся вперёд и сталкивается лбом со лбом парня. — И тебе не передать словами, что я сейчас чувствую от того, что ты оставил на мне метку. Это…       Он прикрывает глаза, сглатывая вязкий комок различных чувств. Мысли исчезают, оставляя голову пустой.       — Для любого альфы — это невероятно, но сейчас для меня, — он запинается, — я не мог и мечтать о большем, солнце… Быть честным, я до ужаса боялся, что ты в какой-то момент сорвёшься и исчезнешь… Оставишь меня одного, не выдержав своих мыслей, но это…       — Я бы никогда не сумел тебя оставить, Джордж, — спешит прервать Макс. — Точно не по своей воле… Я бы пытался доводить тебя, чтобы ты меня оставил, но сам… — он отрицательно качает головой. — Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю.       Вместо ответа Расселл лишь тоскливо улыбается и подаётся вперёд, чтобы запечатлеть это признание поцелуем. Аккуратно кладёт их набок на кровать, чтобы не нарушить узел и не причинить боль Максу, а после поглаживает ладонью по спине.       — Я бы тоже никогда не сумел тебя оставить, Макс. Я бы терпел всё, лишь бы не оставаться без тебя.       От этих слов Джорджа внутри тянет, обдавая холодом. Этот человек готов на всё, чтобы быть рядом, чтобы только его не оставлять, а он не может переступить своих демонов и страхи. Макс шмыгает носом, чувствуя, как их ауры смешиваются в приятный букет ароматов, а после негромко издаёт вслух то, чтобы не было пути назад:       — Джордж, я тут подумал и, наверное, мне бы, правда, походить к психотерапевту.       — Если ты, действительно, хочешь — я тебя только поддержу, солнце.       Ласковый ответ британца отзванивает радостью, и это сложно не заметить. Мысль о том, сколько же этого ждал Джордж, сменяется пониманием, что он ждал этого ради него и его самочувствия.       — На самом деле, не хочу, — признаётся Макс, наблюдая за тем, как полоска лунного света играет на крепкой груди мужа, — но я не хочу больше причинять тебе — нам — боль, и я понимаю, что все наши ссоры из-за того, что меня… что у меня много травм и негативного опыта в прошлом. Как минимум, моя неуверенность и слепая вера в то, что ты меня рано или поздно оставишь, если я не дам тебе ребёнка…       — Макс, но это не так. Я уже не раз тебе это говорил.       — В этом и проблема, что знаю и помню, но стоит мне остаться наедине с моими мыслями, как они давят и напоминают различную херь, — Макс вздыхает, ощущая, как бьётся сердце Расселла под щекой. — Меня никогда не любили просто так, Джордж. Только из-за чего-то… и в моей голове происходит короткое замыкание, когда я пытаюсь принять тот факт, что ты любишь меня просто из-за того, что…       — Что ты есть? — мягко подсказывает Джорджа, всеми фибрами ощущая эту печальную тень.       — Да, — едва слышно соглашается Макс, почти незаметно покачивая головой в положительном жесте. Поднимает нагой взгляд и встречается с понимающе-сожалеющими серыми глазами. — Меня нельзя любить просто так.       — Но я всё равно это делаю, — негромко возражает Джордж. — И не только я, на самом деле, — пауза, а после, видя всё сомнение парня, добавляет: — Ты прекрасный, солнце. И тебя нельзя не любить.       Макс лишь молчит, не понимая, что на это можно ответить. Трещины его мировоззрения расползаются в разные стороны, и он не понимает, чем их может скрепить. И нужно ли вообще?       — Вот ты меня за что любишь? — понимая, что ответа не дождётся, негромко интересуется Расселл.       — За много чего, но как-то выделить одно трудно. Просто за то, что ты есть.       — Так почему это не работает по отношению к тебе, солнце?       — Потому что меня так научили… — с какой-то горькой тенью боли выдыхает Макс, позволяя глазам вновь покрыться слёзной пеленой. — Потому что меня никогда не любили просто так. Я всегда должен быть ценен и что-то давать в ответ…       — Ты не обязан делать это, — тихо шепчет Джордж, поглаживая ладонью по скуле. Макс прикрывает глаза, шмыгает носом и позволяет себе не только слушать, но и слышать мужа. — Ты никому ничего не обязан. Я уже не раз говорил, но повторю: ты ценен, ибо уже существуешь. Ты ценен, ибо это ты, Макс. Такой вспыльчивый, импульсивный, веселый, глубоко раненный и нежный. А ещё прекрасный, милый, иногда агрессивный, прямой, до ужаса упрямый, но невероятный человек. Я бы хотел, чтобы ты хотя бы раз посмотрел на себя моими глазами. Чтобы ты понял, насколько полнишь красками мой мир своим существованием, — Джордж едва двигает губами, позволяя словам срываться в воздух. — Полнишь просто тем, что ты есть… Что ты мне улыбаешься… что ты злишься на меня… что споришь и обижаешься, — Макс приоткрывает глаза и показывает слёзы, собравшиеся в уголках от этих слов, — что ты так на меня смотришь… Ты бы знал, как внутри меня всё замирает от понимания, что ты смотришь так только на меня. В такие моменты я слишком остро понимаю, насколько мне повезло, что ты мой истинный, и что любишь меня. Я бы правда потерял многое, если бы никогда узнал тебя ближе. И мне каждый раз хуёво от осознания, сколько мы потеряли из-за твоего отца. Но это его вина, солнце, не твоя.       — Но я…       — Ты делал всё возможное, Макс, — в полголоса с мягкой уверенностью прерывает очередные сомнения Джордж. — И ты всё равно здесь. Ты всё равно мой. И я тебя так люблю, — Джордж чувствует, как горячая слеза быстро скатывается по скуле, теряясь в простынях под ним.       — Я тоже тебя люблю. Джордж, я очень сильно тебя люблю. Честно, — негромко, как-то лихорадочно, словно пытаясь доказать и заставить поверить истинного в своислова, шепчет Макс. Пододвигается ближе и утыкается лбом в переносицу Джорджа, позволяя прочувствовать ему тепло и влагу одновременно.       — Я знаю это, — так же негромко отзывается Расселл, целуя бровь парня. — И чувствую.       Макс шмыгает носом и в который раз ловит себя на мысли, что не понимает, почему ему так повезло с истинным. Всё это время он находился рядом, выносил все его глупые, болезненные решения и действия, и просто терпеливо ждал, когда он позволит это себе прожить.       — А вообще, это моя вина, — неожиданно с оттенком грустной лукавости издаёт Джордж на это очередное самоугрызение Макса, — я не должен был быть настолько слеп к твоим попыткам привлечь моё внимание раньше.       — Это когда это? — с печальным смешком выдыхает в шею голландец, пытаясь не смущаться. Рассказывать Джорджу, что он ему всегда подсознательно нравился — определённо было ошибкой.       — Даже с тем самым тортом, или же твои намёки о моих фото топлес в интервью с Алексом… Твои глупые и смущённые улыбки, когда мы заводили небрежный разговор… Я реально был такой слепой, что не замечал до этого, какая она у тебя прекрасная. И особенно эти пухлые губы, — фразу он договаривает уже в уста Максу, тут же их чмокая. — Простишь меня?       — Почему ты всегда пытаешься найти вину и забрать её на себя?       — Потому что я очень дорожу людьми вокруг и мне проще признать, что я виноват во всём, нежели отстоять себя и потерять их, — спокойно признаёт Расселл в голос то, к чему он дошёл на терапии.       — Но твои люди никогда от тебя не уйдут, Джордж, — мягко роняет Макс, рассматривая то, как потемнел взгляд мужа от влажной пелены. — Если ты забыл, то наши ссоры — это, в целом, наша химия и динамика. Я люблю с тобой ссориться.       — А я люблю с тобой мириться… Ну, ты понимаешь, — он играет бровями и в ответ ловит лишь уставшее закатывание глаз.       — Ты такой идиот. Причём озабоченный.       — Но твой.       — Но мой. Я рад, что мой.       Джордж лишь мягко улыбается в ответ, ловя эту искренность в любимых голубых зеницах, и кивает. Кладёт подбородок на макушку истинного и прикрывает глаза, чувствуя, насколько спокойно впервые за долго время ему на душе.

***

02.03.2026

      Понедельник. Парковка. Монте-Карло. Монако.       13:06       — Ну, как ты?       — Это пиздец! Она пыталась заговорить со мной об отце, — возмущённо восклицает Макс, залезая в машину. Джордж, видя это крайне недовольное, но милое выражение лица, пытается не смеяться. — Хотя мы как бы должны были обговаривать опыт внематочной беременности.       — Может, она оценивала ситуацию?       — Мне она не нравится, — честно изрекает Макс, игнорируя предположение мужа и защёлкивая ремень безопасности. — Хочу другую.       — Может, всё же дашь ей ещё один шанс? — мягко предлагает Джордж, выруливая со стоянки. Он знает, что Ив Паскаль — одна из самых лучших психотерапевтов, которые на данный момент всё ещё берут новых пациентов, и потерять её — будет ошибкой.       — Нет, — насуплено отзывается голландец, скрещивая руки на груди. — Не хочу.       — Макс, тебе было неприятно, что она задела эту тему, но, взирая на всё, ты не можешь отрицать, что отец связан с опытом внематочной беременности, — примирительно, ласково, почти, как ребёнку, роняет Джордж, смотря вбоковое зеркало при повороте. — Или Ив надавила?       Более серьёзно и настороженно уточняет Расселл, щурясь. Нутро затаивается, готовясь если что идти и разбираться. Защищать истинного. Невольно неприятные флешбэки о первой терапии выходят на первый план, и он сильнее сжимает руль.       — Да нет, — всё же выдавливает из себя Макс, пронзая бардачок прямым взглядом. Хотя, скорее тупо смотря сквозь, пребывая в своих мыслях.       Первый сеанс был… никаким. То есть, Ив была мягкой и уверенной, она не давила, но подсвечивала важные вопросы и моменты, заставляя Макса невольно зависать осознавая, что рассказывает куда больше, чем хочет. Вообще, этот механизм, где в его жизни и прошлом копаются, совсем ему не нравится. И он не хочет этого. Последней каплей стало то, как Ив уточнила о детстве и отце, на чём новоиспечённый Расселл просто завис, глупо моргая, ведь голос Йоса, словно по щелчку начал накидывать язвительности насчёт того, что он слаб, раз пошёл к мозгоправу.       — Она лишь вскользь спросила, а когда увидела, как я скривился, то перевела тему.       — Ну так, — мягко говорит Джордж. — Тебе с любым психотерапевтом об этом придётся поговорить рано или поздно.       — Но я не хочу.       — Знаю и верю. Но никто не говорит сразу. Постепенно, после того, как установишь доверие. Она ведь не стала давить, а просто на будущее сделала себе пометку.       Макс поворачивает голову к мужу и несколько секунд изучает его сосредоточенный на дороге профиль. Если бы он не знал Джорджа и встретил бы его на улице, то никогда в жизни не подумал, что такой сильный и сдержанный альфа имеет психические проблемы и может рыдать из-за страха не успеть или потерять кого-то, как это было в сентябре. Сейчас Джорджа отпустило, и он начал спокойнее относиться к своему нутру. Это ещё один показатель, что терапия, правда, работает.       — Ты боялся?       — Что?       — Ты боялся, когда впервые шёл к психотерапевту? — негромко разъясняет голландец, нервно мня свою нижнюю губу. Джордж аккуратно сводит брови к переносице, пытаясь понять, что именно хочет услышать истинный. — Мне страшно, что Ив поможет мне найти какое-то воспоминание, и оно будет ещё более ужасно, чем те, что я помню сейчас. Всё же половину тех, что я помню сейчас, я начал вспоминать только из-за того, что начал чувствовать себя в безопасности с тобой.       Макс вздыхает и опускает взгляд на свои ладони, а после всё же говорит то, что пугает его больше всего:       — Вдруг, то, что вспомню, будет… То есть, вдруг я сломленный настолько, что это нельзя исправить?       Джордж быстро включает правый поворотник, паркуется в зоне, где этого делать нельзя, отчего включает аварийку, а после оборачивается к мужу, беря его руки в свои. Как ребёнок их дёргает, чем заставляет посмотреть на себя. Макс смотрит устало, потерянно и измучено. Слёз нет, только вселенская боль и разбитость. Попытки двигаться дальше ради себя и ради любимого человека — сильно истощают и лишь вгоняют в апатию. Сложно поверить, что это когда-нибудь изменится. Но Макс будет стараться, ведь Джордж старается тоже. И он рядом.       — Во-первых, напомню: я не перестану тебя любить, каким бы ты ни был, и чтобы ты про себя в этой терапии не узнал, — мягко говорит Расселл, пытаясь внушить свою внутреннюю уверенность и мужу. — А, во-вторых, я боялся, когда шёл на терапию. Боялся, ибо знал, что причинил боль лучшему другу, и я боялся, что навсегда таким ужасным останусь, — он делает паузу и как-то невесело хмыкает, цепляясь за одну внезапную мысль. — В целом, я неправильный альфа, если так взять. Я дважды пережил припадок, и я восемь лет подавлял своё нутро, чтобы не причинить боль другим, пока остальные представители моего вида не боялись показывать свою суть, — Макс невольно замирает, понимая, что максимально с этим не согласен. Джордж точно не «неправильный альфа». В его понимании, он даже пример. — И в первой терапии мне сделали хуже. И я боялся идти во вторую, ибо знал, чем это может обернуться. Но, солнце, — Джордж улыбается, видя непонятные для себя осознания в любимых глазах, — я не пожалел. Мне стало лучше. Я теперь не боюсь причинить вред близким. По крайней мере, мой страх не в том объёме, что был. И особенно я не боюсь причинить вред тебе, — он вздымает ладонь и проводит по скуле. — А ты, знаешь, что потерять тебя, я боюсь больше всего на свете.       От этих слов истинного внутри вновь обдаёт приятным током, те бабочки бьются о стенки живота, но спокойствия это особого не даёт. Макс сглатывает, в который раз остро осознавая любовь мужа к себе и свою любовь к нему. Расселл замечает, как тоскливо опускается уголок губ любимого, сильнее сжимает его руки в своих ладонях и привычно подносит к губам, чтобы поцеловать. В последнее время этот жест, правда, стал неким обещанием покорности и всегда быть рядом.       — А ещё, просто напомню, — как бы между прочим вставляет Джордж, — ты полюбил меня в тот период, когда моя убеждённость «монстра» была на пике. Потому что ты не видел этого монстра в отличии от меня. Также, как я не вижу этой сломленности у тебя. Я люблю тебя, Макс, потому что это ты, а не какой-то свод правил, стереотипов и характеристик, — его плечи подлетают в неоднозначном жесте. — И то, что я поддерживаю терапию для тебя, не значит, что я хочу в тебе что-то изменить. Это значит, что я уверен, что тебе станет легче.       Голландец закусывает нижнюю губу и наконец-то заставляет себя ответить на взволнованный взгляд истинного. Рассматривает, как обнажённо и искренне он смотрит на него, пытаясь подбодрить и заставляет себя принимать эти чувства, давя мысли о «неправильности».       — Хорошо, schatje.       Джордж едва заметно, одобрительно улыбается, ловя каждую тень сомнения и борьбы на любимом лице. Внезапно в боковое стекло со стороны Расселла кто-то стучит. Джордж вздыхает, ловя то, что Макс уже бежит взглядом правее него, немного хмурясь. Опускает лишь одну ладонь любимого и садится ровно, а после жмёт кнопку, заставляя окно опуститься. Патрульный немного наклоняется к ним и негромко говорит:       — Добрый день. У вас всё хорошо? Вы стоите в неположенном месте, но на аварийке, — он окидывает взглядом мерс Джорджа, а также знак «остановка запрещена». — Может, нужна помощь?       — Здравствуйте, — мило отвечает Расселл. — Спасибо, что поинтересовались. Всё хорошо. Точнее, уже всё хорошо. Моему мужу просто стало плохо, и я остановился, чтобы он перевёл дыхание.       Полицейский ведёт взглядом на Макса, цепляется за бледность его лица, некую испуганность, а после замечает невольно прижатую руку к животу и вторую — переплетённую с джорджевой. Делает невольное умозаключение и мягче улыбается, понимающее кивая.       — О, понял, — Макс, осознавая, о чём подумал мужчина, уже открывает рот, чтобы возразить, но Джордж лишь крепче перехватывает пальцы. — Берегите себя. Хорошего дня и хорошей дороги.       — Спасибо, — сдержанно кивает Расселл и закрывает окно, ровно с тем, как мужчина выпрямляется и отходит.       — Он подумал, что я беременный, — неопределённым тоном произносит Макс, чувствуя, как тот неприятный холод, возникающий время от времени с октября, покалывает внизу живота. Он хочет забрать свою руку из хватки Джорджа, но последний придерживает, ощущая, как аура начинает кислить.       — Солнце, всё будет хорошо, — напоминает Расселл, искренне в это веря. — Дай, в первую очередь, время себе.       — Ты уверен?       — Я знаю.       И эта небольшая мягкая улыбка мужа подпитывает тот слабо тлеющий в груди Макса свет. Может, Джордж и прав. Может, всё будет хорошо? Как минимум, результаты анализов, правда, понемногу улучшаются, и, несмотря на то, что Люсиль не даёт никаких прогнозов, на последнем приёме её лицо наконец-то озаряла небольшая улыбка. Ему, действительно, до ужаса хочется в это верить.       — Ладно, — на выдохе отмахивается от всех серых мыслей Макс. — Я хочу есть. Поэтому отвези меня поесть, муж.       — Как скажешь, муж, — более расслабленно кивает Джордж, снимая машину с ручника. — Пицца?       — Неужели есть другие варианты?       Расселл лишь негромко хохочет на эту наигранно-невинную ремарку любимого человека, вновь подносит их переплетённые руки к губам и кратко целует, искренне радуясь тому, что его Макс понемногу возвращается.

***

05.03.2026

      Четверг. Моторхоум Мерседес. Паддок. Мельбурн. Австралия.       11:26       — Макс? Как ты… Воу, — прерывает вопрос Джордж, когда истинный, хлопнув дверью, без слов тут же влетает в его объятия. Точнее, нуждающеся обхватывает руками, утыкаясь носом в залозу, и громко дышит. — Что-то случилось? — тут же напрягается Расселл, чувствуя, как вишнёвая аура отдаёт холодом его лаванды. Нутро настораживается, готовясь защищать. — Кто-то что-то тебе сказал?       — Я устал. И я не хочу здесь находиться, — честно бормочет Макс. — Пресса хоть и молчала о теме моей потенциальной беременности, но этот вопрос так и витал в воздухе. Особенно смотря на то, что мы разрешили ребятам выставить фотки с нашей свадьбы и все слухи подтвердились.       Откровенно, «разрешили» громко сказано. Лишь раз заикнулись на собрании стаи, что фотки, действительно, красивые и можно было бы показать несколько людям, чтобы убрать все спекуляции. Всё же особенно много слухов пошло после того, как Джорджа и Макса видели в кондитерской на дегустации, и фанаты, искренние и преданные, сразу же начали по крупицам собирать информацию. То сторис Ландо, где в его саду идёт перестановка и на заднем фоне очень интересные декорации в руках специальных работников, то Шарль в примерочной с шампанским, то дурацкие фото Кими и Олли с тёмно-синими бутоньерками, то Лили с Алекс, которые были в Азии на своём медовом месяце и выставили фото природы, отметив Макса с Джорджем и краткую подпись: «точно снег?». Досталось даже аккаунту Александры, которая просто выставила коробку подарка, который ей сделал Шарль в честь годовщины знакомства, а фанаты приняли за свадебный парням.       И, быть честным, это было весело поначалу, пока не поползли другие слухи, что свадьба отменилась, а между Максом и Джорджем не всё так гладко. И парней (Макса), этого бы так сильно не задело, если бы это не было почти правдой. Ибо подборка фотографий за эти шесть месяцев, где Макс расстроенный или закрытый идёт от не менее понурого Джорджа, слишком подливала масла в огонь. И как-то так вышло, что Ландо с Оскаром выставили первый совместный пост себя красивых со свадьбы парней. Это были лишь две фотографии, где на первой Норрис и Пиастри танцуют, а на второй стоят у алтаря, шушукаясь. На переднем плане была размытая спина Джорджа. Потом выставили и Алекс с Лили, да и Шарль с Александрой.       Ну и Максу ничего не оставалось делать, как прийти к Джорджу с предложением совместного поста, чтобы закрыть эту тему. Дебильную улыбку Расселла, конечно, стоило видеть, да и то, как загорелись его глаза от восторга и понимания этого шага со стороны истинного, который просил подобное оставить лишь для них, тоже. Целый вечер выбирали фотографии, трижды успели поссориться на тему, что это слишком, что это личное или же что это чрезмерно нежно (такие претензии были только от Макса, которому было неловко видеть мягким себя со стороны). В итоге, сделали пост на восемь фотографий (от такого количества даже Леклер прифигел, отчего спустя три минуты после публикации перезвонил и уточнил: не ошиблись ли они случайно, выставив куда больше кадров). Но нет, не ошиблись.       На первой изображены улыбчивые Макс и Джордж у алтаря в момент, как первый пиздит второго ладонью по плечу из-за шутки над рыдающим Шарлем (к слову, тот тоже в кадр попал, отчего множество фанатов посчитали это милым, делая пометку, что тоже бы рыдали). Вторая: также они, только уже сидящие во главе стола с переплетёнными руками под столом в момент разговора с Оскаром и Ландо. Третья: как Макс грозится уебать Джорджа своим букетом от какой-то очередной шутки с намёком на нечто неприличное, а британец лишь хохочет от этого, позволяя россыпи морщин показаться у глаз. Четвёртая: обычная фотография с родителями, где Джордж слишком влюблённо пялится на профиль Макса, пока тот смотрит в камеру. Пятая: их соединённые руки в движении, но с кольцами на переднем плане. Шестая: просто декорации праздничного стола. Седьмая: смешная общая фотография стаи, где Макс и Джордж стоят посреди друзей и держат на руках Мирабель, отвёрнутую в другую сторону. Это фанаты тоже не оставили без внимания, начав говорить, что они настоящие «гёрлдэддики» и им нужно поскорее заводить своих щенков. И, откровенно, в момент, как они выбирали эту фотографию, Джордж трижды переспросил: уверен ли Макс, понимая, какой портал в ад может открыться в комментариях, но второй лишь кивнул. После публикации и нескольких тысяч таких ремарок Макс всё же стал серым. Сначала инстинктивно слепил гнездо, спрятавшись под одеяло, а после оторвал Джорджа от планшета, затянув к себе, чтобы уткнуться ему в грудь и заземлиться.       Ну и восьмой фотографией было то, чего фанаты требовали больше всего — поцелуй. Но не у алтаря, как все ожидали, а тихий, снятый фотографом исподтишка под конец вечера. Макс и Джордж, устав от шума, который создавали самые близкие люди в мире, решили пойти проветриться на улицу. За разговором о самочувствии и вечере, в целом, новоиспечённый Расселл даже не подумал захватить свой пиджак, который скинул в помещении, а восемь градусов на улице в морском климате — это всё же не терпимо. Джордж, совсем не думая, укутал мужа в свой, а после просто обнял и прижал к себе, позволяя уткнуться в плечо носом. Макс счастливо улыбнулся и в который раз за вечер поймал себя на мысли, что ему до ужаса повезло. Они стояли минут пять в тишине, просто слушая ритм сердца друг друга и наслаждаясь последождевой свежестью в свете небольших лампочек. А после Макс медленно поднял голову вверх, смазывая носом по скуле истинного, поймал его нежный взгляд, полный любви, и подался вперёд, едва дотрагиваясь своими губами. Не в порыве страсти или желания, а просто от чувств и попытки запечатлить это мгновение умиротворённости навсегда.       И вот этот до ужаса интимный момент поймал фотограф. Сделал её со стороны на расстоянии двадцати пяти метров, совсем их не потревожив, отчего эти кадры стали полной неожиданностью для парней, которым скинули материал спустя две недели. Джордж думал, что Макс сразу откажется даже рассматривать этот вариант для публикации, но эта была первая фотография, которую он утвердил. Расселлу даже удалось поймать эту небольшую улыбку в уголке губ и мимолетный блеск чего-то большего в голубых глазах.       — И ты не поставил прессу на место? Ни разу даже не ответил им в своём фирменном стиле? — заметно расслабляясь, с тенью смешка интересуется Расселл, поглаживая любимого вдоль позвонка.       — Нет, ну ответил… — почему-то смущённо бубнит себе под нос голландец, словно стыдясь этого своего умения. Одному журналисту, которому так и хотелось мусолить тему потенциальной беременности, Макс мило сказал: «Если Вы хотите стать крёстным, спешу Вас разочаровать, это место занято Шарлем, и он Вас за него порвёт. Когда это будет? Хрен его знает, но я искренне надеюсь, что к тому времени Вы уже не будете работать журналистом, ибо предвижу рвотный рефлекс на Вас у нашего с Джорджем ребёнка. Спасибо.» Зал на минуту заткнулся, глупо моргая. — Просто они, правда, все словно испытывают меня на выдержку.       Вместо хоть какого-то ответа Джордж просто ласково целует в висок, чувствуя, как утомлённо опускает подбородок на его плечо Макс, шумно втягивая ауру.       — Но ты ведь у меня сильный, солнце.       — Сейчас мне хочется, чтобы ты их всех разорвал.       — Нет, ну, в принципе…       — Но чтобы ты был на свободе и со мной — мне хочется больше, — ровно бубнит в плечо Макс, закатывая глаза.       — Ладно, — наигранно вздыхает Джордж, — но если что — ты только скажи.       — Я говорю тебе: никого не разрывать, даже если я в будущем попрошу это на эмоциях.       — Точно?       — Ты хочешь от меня сбежать?       — Нет.       — Ну, вот и херни не спрашивай, — недовольно отрезает Макс, игнорируя то, каким смехом полнится голос любимого человека. Втягивает успокаивающие феромоны лаванды и прикрывает глаза, почти позволяя себе замурчать, когда британские ладони начинают ласково поглаживать вверх-вниз по талии. Лишь издаёт довольный стон, обхватывая руками за шею.       — Но всё же, — прижимаясь щекой к макушке мужа, негромко начинает Джордж, — как ты себя чувствуешь?       — Да такое, — отвечает Макс, — неважно. Не бери в голову. У тебя самого проблем по горло, и…       — Нет, важно, солнце, — уверенно прерывает Расселл, отодвигаясь. Берёт в свои ладони лицо истинного, и в полголоса говорит, чувствуя, как нудит нутро: — Потому что нет ничего более важного в моей жизни, чем ты, Макс. И никогда не будет. Ну… кроме нашего будущего ребёнка. А я знаю, что он у нас будет. Но сейчас главное, чтобы ты себя хорошо чувствовал: и морально, и физически.       Макс нечитаемо глядит в ответ, позволяя себе видеть эти нотки мягкости, нежности и уверенности. Пытается понять свои чувства насчёт слов мужа, но любое упоминание ребёнка всё ещё неприятно отдаётся холодом внизу живота.        «Он у нас будет» — он уже был.       Голландец отгоняет от себя все мысли и концентрируется на любимом человеке напротив. Правда, думает о нём и его состоянии.       — И ты тоже, — тихо бубнит в ответ Макс, позволяя Джорджу рассматривать своё лицо вблизи. — Ты тоже должен себя хорошо чувствовать.       — Я же тебе говорил: с тобой всегда, — мягче говорит Расселл и, наклонившись, быстро чмокает истинного в губы, после чего крепко обнимает, кладя подбородок на плечо. — Но если хочешь — можем поехать в отель и оставить наших любимых боссов с этим всем разбираться.       — Месть за спор?       — Мг.       — Мы его так ещё и не решили.       — Мы же договорились в Макларен.       — Так не интересно.       — Тогда где?       — Мерседес? — с лукавой улыбкой предлагает Макс, закусывая нижнюю губу. Голубые глаза сверкают блеском озорства.       — С чего это вдруг ты решил, что должен выиграть Тото?       — Мне плевать на Тото. Просто впервые я дрочил на тебя именно после того флирта в твоей комнате. Я представлял, как ты… — он аккуратно подаётся вперёд, кладя ладонь на грудь Джорджа, понижая свой голос до крайне томного, — впиваешься в меня жадным поцелуем… Потом вжимаешь лицом в стенку и трахаешь так, что я срываю голос.       Взгляд Джорджа темнеет, пока кровь приливает к члену. Впервые в жизни он благодарит себя за то, что носит объёмные штаны.       — Ферстаппен…       — Расселл, — с крайне невинной улыбкой исправляет его Макс. — Я уже полтора месяца, как Расселл.       — Раз так, герр Расселл, — крайне серьёзно отзывается Джордж, склоняя голову ближе к парню, — ваше желание для меня закон.       — У меня фанатская сцена через полчаса, — рассматривая то, как горят огоньком желания серые глаза, словно ничего не происходит, лукаво добавляет голландец.       — Я думаю, что успеем, — усмехается британец и подаётся вперёд, чтобы захватить своими губами любимые уста. Впивается настолько напористо и требовательно, что Макс едва успевает издать изумлённый стон в губы. Джордж делает несколько шагов назад и, не выпуская истинного из объятий, закрывает на замок дверь своей комнаты, после чего толкает Макса к кровати, ловя то, в какой крайне соблазнительной улыбке расплывается истинный, опуская взгляд на пряжку его штанов…

***

10.03.2026

      Вторник. Номер Джорджа Расселла. Шанхай. Китай.       14:46       — В следующий раз нужно сказать, чтобы нам либо заказывали номера в одном отеле, либо вообще один на двоих. Мы мужья.       — Но мы всё ещё соперники. Мы сами попросили не смешивать личную жизнь и спорт, — спокойно отзывается Джордж, пожимая плечами. — Ты попросил.       — Мне не нравится, — серьёзно заявляет Макс, утыкаясь взглядом в затылок мужа, который сидит на диване и что-то высматривает на планшете. — Хочу один номер.       — Тебе не нравится на «цу-е-фа» выбирать, в каком номере мы будем спать? — с иронией отзывается Джордж, пытаясь уловить настроение парня. Наконец-то отрывается от экрана и смотрит поверх плеча на Макса. Тот недовольно сводит брови, всем своим видом показывая насколько серьёзен в своём замечании. Расселл убирает улыбку и чистит горло, шмыгая носом. — Хорошо, я поговорю с администраторами наших команд, чтобы нам заказывали один на двоих.       — Спасибо, schatje, — в момент расслабляясь, звонко, почти воодушевлённо говорит Макс и присаживается рядом. Опускает взгляд на телеметрию, которую Расселл сразу же прячет, и цокает языком. Поднимает глаза выше и хмурится, когда замечает слёзную пелену на глазах истинного и опухший нос. — С тобой всё нормально?       — Да у нас какую-то едкую смесь в гараже разлили, рецепторы жжёт — ничего не чувствую. Написал Дювалю, он сказал, что похоже на ожог, отчего выписал витамины и капли.       — Бедный мой, — мягко говорит Макс, рассматривая, как покраснел нос парня и как он сам кривится при каждом вдохе. Словно при простуде. — Тогда смысла феромоны соблазнения использовать — нет?       — Лентяй, — добродушно закатывает глаза Джордж. Откладывает планшет и уже хочет потянуться за поцелуем, как Макс выставляет руку, удерживая дистанцию. Это заставляет напрячься и как-то обеспокоенно посмотреть на мужа. Нутро настораживается, тут же проводя аналогию с предыдущими такими разами. — Что-то слу…       — Погоди, — как-то деловито заявляет голландец. Заостряет внимание на британце и издаёт смешок, видя его испуганное лицо. — Ладно, иди сюда, — Макс немного подаётся вперёд и кратко чмокает Джорджа в уголок губ, словно пытаясь привести в чувства. — Всё нормально, ничего случилось, — заверяет он, едва оторвавшись, а после вновь целует туда же. Если бы Джордж мог — он бы замурчал. Но он лишь довольно мычит и тут же обхватывает парня руками за талию, притягивая ближе. — Ты чего? — не понимая такой реакции, негромко спрашивает Макс.       — Я просто…       Джорджу сложно объяснить. И не факт, что муж правильно поймёт. После того их вечера всё начало понемногу меняться: Макс, действительно, больше не пытается закрыться и дистанцироваться, приходит и говорит о своих страхах, если мысли слишком давят. Но всё равно этот рефлекс, что каждый такой жест несёт за собой очередное решение Макса быть на расстоянии, остался.       — Я люблю тебя, — не находит что сказать кроме этого Джордж.       — Я тоже тебя люблю, — со смешком отвечает Макс, пытаясь отодвинуться. Но Расселл недовольно хмыкает и утыкается лицом ему в плечо, удерживая на месте. — Точно всё нормально?       — Мг… Просто из-за того, что я практически не чувствую твою ауру мне не по себе.       — Могу заверить, что она такая же, как и была. Она тебе ещё надоест до конца жизни.       — Клевета.       Макс лишь улыбается на этот милый бубнёж себе в ключицу. Всё же сдаётся и ведёт ладонью по спине парня, чувствуя невероятное спокойствие и умиротворение. Ауры смешиваются, а желание быть ещё ближе — растёт внутри. Джордж одобрительно рычит: едва слышно, но вибрация отдаётся в залозу, невольно вызывая щекотку. Господи, и этого человека Макс едва не потерял своими решениями и действиями. Своего мягкого и уютного ручного волка, который реально боится, что он куда-то денется.       — Вот и проверим, — решая, что нежностей в данный момент ему хватит, спокойно прерывает Макс и всё же отодвигается, чувствуя, как недовольно вздыхает Джордж. — Вообще, я по делу к тебе.       — Какому? — вновь напрягается Расселл, пытаясь найти хоть какие-то подсказки на ясном лице.       — Важному, — уклончиво отвечает Макс. — У меня же сегодня был третий сеанс с психотерапевткой.       — Ну да, — хмурясь, соглашается Джордж. Попытки понять, к чему ведёт муж, результатов не дают. — И что?       — Она мне дала домашнее задание и с ним мне нужна твоя помощь.       Расселл издаёт краткое: «о», словно понимая, что именно от него требуется, а после заметно расслабляется, опираясь боком о спинку дивана и протягивая вдоль свою руку. Дотрагивается плеча Макса пальчиком, на что тот с закатыванием глаз цокает языком, мол: «ну ты ребёнок или что?», а после, чтобы убрать недовольство мужа, говорит:       — Слушаю.       — Я сейчас буду в голос проговаривать свой страх, а ты должен честно отвечать, что ты про него думаешь.       — Хорошо, — спокойно кивает Расселл, видя, как Макс берётся за ручку и свой небольшой блокнот. Вопросительно вскидывает бровью: — Будешь конспектировать?       — Мы потом на сессии обговорим, почему я никак не приму твои слова, если ты их постоянно мне говоришь, и как их можно внедрить в реальность, чтобы они меня поддерживали.       — Понял, — кивает Джордж. — Давай первый пункт.       Макс вздыхает и немного медлит прежде, чем начать говорить. Как-то даже стыдливо прячет глаза на листке, чтобы не видеть эти чистые и искренние глаза любимого человека, полнящиеся поддержкой. Почему-то лишь в последние три недели, после того вечера, он позволяет себе не только видеть это, но и осознавать. Понемногу, со скрипом, но осознавать.       — Я… истеричный.       — Ты эмоциональный. Но это нормально. Мы все эмоциональны, ибо люди в первую очередь, — тут же спокойно и размеренно возражает Джордж, едва ведя плечом. — Да, быть может, порой тебя заносит, но, Макс, ты давил в себе это двадцать семь лет. И чтобы это прожить и выпустить, очевидно, нужно время. И, к сожалению, оно совпало с тем, что мы пережили внематочную беременность.       Макс дёргается на последних словах, почему-то в первую очередь концентрируясь на этом «мы». Не только он, а мы. Джордж не считает это только его виной, он считает это их потерей. Совместной. И это всё ещё странно и неправильно в его парадигме восприятия — отец учил, что нельзя делить ошибки, и что нет серых границ. Лишь чёрное и белое.       Он быстро черкает ответ мужа на листке, и чувствует, как скулит нутро от множества осознаний, за которые нельзя ухватиться. Нельзя сказать, что терапия начала действовать, и он уже полностью погружен в свои травмы. Нет. Но Ив постепенно завоёвывает его доверие. Маленькими шажками и приятными разговорами. С едва уловимым давлением в границах допустимого. И поэтому раз через раз Макс ловит себя на том, что начинает сомневаться в том, в чём был уверен раньше. Всего на пару мгновений, но это уже показатель.       Джордж вновь тычется в его плечо указательным пальцем, чем и приводит в чувства, дарит подбадривающую улыбку и пытается заглянуть в блокнот, но Макс, как ребёнок, прижимает к себе, надуваясь. Расселл добродушно закатывает глаза, но всё же кивает.       — Ты устаёшь от меня.       — Это просто неправда, и я не знаю, что тебе на это сказать, если честно, — негромко опровергает Джордж. — Ибо если бы было можно — я бы привязал тебя к себе и мы бы постоянно проводили время вместе, потому что от тебя устать невозможно.       — Но все устают друг от друга, — упрямо возражает Макс, вновь пряча взгляд между ними. В голову сразу лезут воспоминания того, как отец орал на него при каждом проигрыше, проговаривая: «Блядь, да как бы меня достал! Я устал от того, насколько ты бездарь! Так сложно засунуть эмоции себе в задницу, и хоть раз нормально проехать?!».       — Неправильная формулировка, солнце, — мягкий и глубокий голос британца заставляет сердце биться чаще. — Да, всем нужно время наедине с собой. Но это не значит, что люди устают друг от друга. И тем более, перестают любить.       В момент Джордж ловит себя на мысли, что это настолько простые истины, что аж смешно. Но Макс, который пропустил момент взросления и юности, когда большинство этих осознаний и пониманий закладываются в голове, сейчас слепо не знает, что правильно. И верит в глупости, которые закрепились под влиянием воспитания Йоса.       — Я, например, провожу время наедине с собой, когда занимаюсь спортом, прогуливаюсь по набережной или же… не знаю. Да даже когда пью пиво с Ландо и Алексом. Но даже в эти моменты я не перестаю думать о тебе. Просто мысли о тебе становятся фоновыми, а не на переднем плане. Но это не говорит, что я от тебя устаю. Я просто переключаюсь, — Макс замечает, как вскидывает плечами в неоднозначном жесте Джордж, и пытается переложить сказанное на свой опыт. Он, в целом, тоже не перестаёт думать об истинном, когда делает работу или проводит время с Шарлем. Просто не в том объёме. Но всё равно это странно. Макс никогда не думал, что его чувства и эмоции — это не просто норма, но и работает с остальными. — Ты ведь самое главное в моей жизни, солнце, — добавляет Расселл и позволяет до ужаса влюблённой улыбке появиться на своём лице.       Голландец лишь цепляется за это взглядом и тут же краснеет, словно пятиклассник, которому подмигнул главный объект обожания всей школы. Он не знает, что будет нормальным ответить на это, отчего наспех записывает главные тезисы, а после, поддаётся на порыв. Внезапно пододвигается ближе и оставляет быстрый поцелуй в уголке губ Джорджа, словно говоря: «ты тоже в моей — главное». Тот улыбается ещё более глупо и счастливо, и лишь наблюдает за тем, как истинный не заостряет внимание на этом моменте и тут же переходит к следующему пункту. Написанное уже вызывает необъяснимое чувство стыда.       — Я… — Макс запинается, сильнее сжимая руками блокнот, — неправильный омега.       — Это ложное утверждение, — спокойно опровергает Расселл. — И, быть честным, я не знаю, что ещё добавить здесь. Я бы мог сказать, что будь ты каким-то не таким, моё бы нутро от тебя отказалось, ведь и у меня, как у альфы, есть инстинкты, — он замечает то, как истинный, нервно теребящий листки, неосознанно скукоживается, словно в попытке исчезнуть, — но это всё херня. Не бывает неправильных людей, солнце. Бывает просто неправильное восприятие у остальных.       Когда Макс от волнения случайно надрывает листик, Джордж всё же подаётся вперёд и накрывает левой ладонью его руки.       — Макс, — негромко зовёт Расселл, пытаясь поймать его взгляд, который он тупит между ними, — для меня ты правильный омега, — голландец неуверенно поднимает глаза, боясь увидеть ложь. Но любимая серость светится спокойствием. — Ты самый правильный. Ты успокаиваешь меня просто тем, что рядом. Когда выпускаешь феромоны или мурчишь — я вообще, словно познаю дзен. Сам ведь говорил, что я будто тот укуренный волк, которого я тебе подарил. Ты заботишься обо мне. Да в своём своеобразном стиле… Таком… м-м-м… агрессивно-любящем. Но я бы другого от тебя и не принял. В целом, могу поклясться, что ты единственный омега, кроме моей матери, которому я позволил о себе заботиться за свою жизнь.       — Правда? — нотки ранимости слышатся в тихом тоне Макса, который совсем не записывает, а пытается внимать каждому слову, которое слетает с британских губ.       — Да.       — Но всё равно я… я не умею быть таким, как Ландо или Шарль, и…       — Но мне и не нужны Ландо или Шарль, — мягко прерывает Джордж тоном, что так и говорит о том, что это очевидно. — Если бы мне нужен был кто-то из них — я бы за ними и ухаживал. Но вот тут, — он вздымает левую ладонь, — такое же кольцо, как и у тебя. Потому что для меня ты самый лучший, самый правильный и самый идеальный омега. И если остальные считают по-другому — имеют право. Но они не имеют права указывать тебе, каким тебе стоит быть. Даже я не имею.       Макс молчит, рассматривает эту умиротворённую твёрдость истинного в своих словах, и чувствует, как нутро радостно бушует. Слышать, что ты идеальный для своего альфы — каждый раз весомо.       — Мне не нравится это домашнее задание, — в момент серьёзно выдает Макс, чем заставляет Расселла нахмуриться.       — Почему?       — Я вновь хочу реветь от твоих слов, — вскидывает плечами голландец, — но я не хочу реветь. Но хочу. Но не хочу. Короче, ты понял.       Джордж лишь глупо улыбается, кивая.       — Да, солнышко, понял, — он рассматривает то, как мило надувается муж, в попытках собраться с мыслями и не позволить эмоциями выступить на глазах. — Но если что…       — Нет, не хочу, — уверенно прерывает Макс, даже не давая парню договорить своё предложение. — Я, в целом, уже не хочу это делать, поэтому…       — Макс, — негромко, но с ощутимым давлением говорит Джордж, словно придавливая своим голосом любимого, суетливо собирающего свои вещи, к дивану. — Давай закончим с этим сейчас. Ибо потом тебе будет сложно взять себя в руки и вновь ко мне прийти, — небольшая пауза, за которую он замечает, как муж вновь начинает мять края блокнота. — В целом, много ещё?       — На самом деле, ещё один вопрос.       — Вот и отлично, — смягчается Расселл и вновь пакостливо тычет пальцами в плечо любимого. — Задавай.       — Не хочу, — тут же отрицательно качает головой голландец, понимая, что осталось.       — Макс.       — Джордж.       — Солнышко, — со вздохом издаёт Джордж, — задай этот вопрос.       Макс цокает языком. Вновь опускает взгляд на написанное под рукой и сомневается. Чувствует, как нутро обеспокоенно бушует на месте. Эта тема слишком острая и болезненная. Несмотря на терапию, любовь Джорджа и поддержку Шарля — Максу всё ещё больно о ней думать и говорить. Особенно под влиянием голоса отца и попытками принимать свою эмоциональность.       — Ты оставишь меня, если… — Макс запинается и вздыхает, пряча взгляд между собой и мужем. Он столько раз уже говорил это Джорджу, столько раз слышал его возражения и видел эту неподдельную искреннюю любовь в серых глазах, что уже и ненормально вновь это говорить. Он должен был давно это принять, позволить услышать. Но это трудно. Убеждение, которое когда-то вложил в голову отец, никуда не девается, лишь понемногу уменьшается в своем объёме. — Ты оставишь меня, если у нас не будет ребёнка. Если я не смогу тебе это дать.       Джордж всё это время тихо и внимательно слушает парня, позволяя ему проговорить свой страх в голос. Один из самых больших, из самых глубоких и противных, которые ему никак не удаётся придушить. И Расселлу, действительно, больно, что Йос заставил поверить своего сына, что он всегда должен быть ценным. Отчего сейчас Макс не может полноценно прожить их потерю, спотыкаясь о «слабость» и «неправильность».       Когда голландец наконец-то поднимает обнажённый взгляд на него, Джордж позволяет уголку губ поползти вверх в какой-то приятно-печальной улыбке, что так и говорит: «какая глупость».       — Макс, я буду сейчас откровенен и, возможно, резок, но раз ты хочешь правду, то её скажу, — негромко начинает Расселл, вздыхая. Тянется ладонью к руке мужа и невольно потирает большим пальцем тёплую кожу. — По большей мере, мы сблизились из-за истинности. Потому что, как бы мне не хотелось сказать обратное, но я никогда не думал о тебе в романтичном плане и, быть честным, лишний раз старался вообще о тебе не думать, ибо ты меня бесил, — мысль о том, что теперь Макс совсем не выходит из головы, потешает самим фактом. Джордж медленно переплетает пальцы, и оба парня опускают на это взгляд. — В целом, если бы не природа, мы вряд ли сейчас здесь сидели, — он находит глазами своё имя на шее у истинного, и мечтательная улыбка на пару секунд мелькает в уголке его губ. — Но это лишь катализатор, — Макс молчит, внимая каждому слову, которое слетает с губ любимого. Внутри всё давно замирает от столь опасной темы. — Быть с тобой — это мой сознательный и искренний выбор. Моё невероятно глубокое и искреннее желание не отпускать тебя, любить и защищать, — серые глаза находят голубые, позволяя им заглядывать куда-то очень глубоко в душу. — И этот выбор я сделал, ибо это ты, Макс. Такой, как есть, и никто другой. Я узнал тебя, я полюбил тебя и я понял, что был слепым идиотом. И я выбираю быть с тобой, невзирая на то дашь ли ты мне что-то или нет. Потому что я люблю тебя. И я буду повторять это каждый раз, пока ты это не примешь.       Повисает небольшая тишина. Пару секунд никто не двигается: Макс пытается осознать и принять каждое слово, а Джордж с особой гранью тепла наблюдает за тем, как задумчиво меняется любимое лицо. В какой-то момент новоиспечённый Расселл быстро выводит ответ мужа в блокноте, за чем внимательно следят серые глаза, а после захлопывает его, чтобы неуверенно спросить:       — А если бы я начал подкатывать к тебе в ранние двадцать, что бы сделал?       — Во-первых, я бы удивился. Точнее, не так. Я бы ахуел, что ты омега, потом ахуел, что я тебе нравлюсь, смотря на то, что ты всегда враждебно ко мне относился, — Джордж дёргает переплетёнными руками, как дети в садике. Это вызывает улыбку у Макса. — А, во-вторых, я уверен, что влюбился бы. Сначала, конечно, было бы немного недоверия и мыслей, что это розыгрыш Алекса и Ландо, в котором ты согласился принять участие, но я бы определённо влюбился.       — Правда?       — Мг.       Макс чувствует, как нутро мурчит на уверенные слова своего альфы, и начинает мять нижнюю губу, чтобы успокоиться. Почему-то его организм, давно уже переживший конфетно-букетный период, вновь решает ощутить лихорадку и бабочек к парню рядом. Хотя он и не против. Влюбиться в Джорджа одно из лучших решений за его жизнь. Если не самое лучшее.       — Жаль, что я этого не сделал из-за отца.       — Но всё равно мы здесь, — мягче подчёркивает этот момент Джордж, пододвигаясь ближе. Склоняет голову набок и заглядывает в глаза мужа. Макс ловит этот взгляд и слабо улыбается, а после просто подаётся вперёд и обнимает парня за плечи, утыкаясь носом в район залозы. Расселл тут же ловит эти объятия и привычно прижимается щекой к густоволосой макушке.       — Я тоже тебя люблю.       На тихий бубнёж Макса Джордж искренне улыбается, а после оставляет мягкий поцелуй в районе шеи на линии волос.       — Мне нужно вновь говорить, что я из-за этого самый счастливый на свете? — негромкий смешок истинного отдаётся вибрацией в плечо. — Кстати, мне тоже нужна твоя помощь, — словно вспоминая о чём-то, щёлкает пальцами Джордж. Макс тут же бодрится, отодвигается и серьёзно смотрит на мужа, готовясь помогать. — Я вот случайно заказал столик на двоих вечером, а отменять бронь как-то знаешь… Ну, не удобно, — британец выбирает игнорировать то, как меняется на глазах истинный. — Так это, пойдёшь со мной?       — Ты идиот, Расселл, — со вздохом произносит Макс, недоверчиво покачивая головой. Он-то думал, что реально нужна помощь, потому что что-то случилось. Он хотел помочь, как партнёр и как его омега.       — Какой уже есть, Расселл, — с ноткой безвинности произносит Джордж. — Так что?       — Во сколько?       — Шесть тридцать.       — Хорошо, — поднимаясь на ноги, соглашается Макс. — Но с тебя минет.       — Ахуеть. Я пригласил, я ещё и…       — Я думал, это я согласился тебе помочь, разве нет? — парирует голландец, ловя мужа на слове. Тот цокает языком, понимая, что сам себя загнал в эту ситуацию. Решает зайти с другой стороны и как бы между прочим спрашивает:       — Просьба помощи со стояком не сработает уже, да?       — Ты о кране? — невинно интересуется Макс, застывая в дверях в ванную. Джордж сжимает челюсти, прикрывая глаза. Он всё ещё не в силах найти управу на это умение любимого выкручивать так искусно ситуации и разговоры. Ну, омега. Просто настоящий омега.       — Да, именно о нём.       — Тогда нет, — позволяя смеху играть в глазах, вскидывает плечами Макс, — я в этом, в отличии от секса, не разбираюсь.       И не давая что-то ответить изумлённому Джорджу, исчезает в другой комнате, наслаждаясь очередными бабочками внизу живота.

***

08.04.2026

      Среда. Номер Джорджа и Макса Расселлов. Отель. Бахрейн.       01:16       Макс просыпается от внезапного и резкого чувства тошноты. Едва разлепляет глаза и утыкается взглядом в тёмный потолок, ощущая неприятную горечь в горле. Левая рука Джорджа аккуратно обвивает его за живот, а его лицо уткнуто между плечом и шеей, отчего едва слышное свистящее дыхание обдаёт теплом кожу. Чувство защиты и мягкая лаванда окутывает его с ног до головы, и нутро ласково мурчит на бессознательные действия своего альфы.       Внутри всё крутит, и Макс пытается понять, что такого несвежего или же испорченного мог съесть. Но кроме салатов от тренера и небольшого ужина в итальянском ресторанчике ничего подозрительного в его рот не попадало. Хотя, откровенно, такие вспышки тошноты уже на протяжении трёх дней. Макс лениво причмокивает и тянется рукой к телефону, чтобы посмотреть сколько времени. Двадцать минут второго. Ещё спать и спать, смотря на то, что сегодня ещё никаких особо обязанностей нет, и в планах лишь один брифинг под вечер и сеанс с Ив. Быть может, что-то с Джорджем поделают.       Откровенно, это начало сезона даётся ему куда тяжелее из-за давления прессы и ужасной машины, которая не хочет ехать. Ещё и Джордж, лидирующий в чемпионате, постоянно на различных съёмках рекламы и интервью. Не сказать, что истинный не пытается восполнить своё отсутствие приятными сюрпризами (его коллекция волков уже насчитывает семь штук), да и не зовёт его с собой, но Макс слишком устаёт в последнее время и едва не засыпает на ходу, отчего крайне пассивно на всё реагирует.       Внезапный порыв тошноты, что резко поднимается к горлу, заставляет не слишком заботливо откинуть руку Джорджа и, даже не обув тапочки, поспешить в ванную к унитазу. Расселл, который не понимает, почему его нутро моментально пробуждается, пытается проморгаться от сна и каким-то нахмуренно-обеспокоенным взглядом успевает провести силуэт мужа, который слишком быстро оббегает кровать, видя цель в виде двери слева от него. Её хлопок и последующий глухой звук рвоты убирает окончательно сон, заставляя британца нахмуриться и медленно встать на ноги. Обувает тапочки и зевает, подходя к ванной.       — Макс, всё хорошо? — негромко звучит голос Джордж из-за двери, и Макс, которого только-только отпустило от тошноты, тяжело дышит, пытаясь избавиться от кислого вкуса во рту. — Я могу зайти?       — Захвати мне воды и иди сю…       Договорить новоиспечённому Расселлу не удаётся. Вновь слышится рвотный позыв. Он склоняется над белоснежным унитазом и лишь чувствует, как вся еда, которую он сегодня ел, покидает его организм. На глаза набегают слёзы от перенапряжения, а чувство, будто он хочет выблевать внутренности, неприятно зависает в районе трахеи. Со стороны звучит скрип двери, а через секунды полторы Джордж присаживается рядом и начинает успокаивающе растирать ладонью между голых лопаток, второй убирая волосы со лба, на котором пролегла холодная испарина.       Когда острый момент проходит, Расселл протягивает бутылку с водой истинному, перед этим открутив крышечку, а сам вновь ненадолго исчезает в спальне. Возвращается со своим худи и протягивает Максу, который, действительно, немного замерзает, хоть этого и не осознаёт. Тот благодарно кивает и машинально засовывает руки в рукава, пытаясь ощутить тепло и понять своё крайне неприятное состояние.       — Ты что-то не то съел? — зевая, негромко интересуется Джордж, присаживаясь на ободок ванны. Скрещивает руки на голой груди, скорее от попытки согреться, и внимательно наблюдает за побелевшим истинным.       — Да не ел я сегодня ничего толком. Всё несло мне какой-то тухлятиной. Даже те овощные салаты, на которые сейчас посадил меня Вилл. Только вот лазанья нормальная была, но я так хотел мяса… Впрочем, я тебе ещё за ужином рассказывал, — отмахивается Макс, как-то устало упираясь локтем в ободок унитаза и кладя на ладонь голову. — Может это от перелётов?       — Может быть, — неоднозначно вскидывает плечами Джордж. — В последнее время их действительно что-то много.       — Хотя раньше меня так не тошнило, — устало возражает Макс. — А последние дня три… — он зевает, чувствуя, как его опять клонит в сон. — Видимо, организм уже говорит, что я слишком истощился.       Джордж лишь обеспокоенно рассматривает истинного, чувствуя, как неспокойно нудит внутри. Нутро и человеческая половина в балансе из-за переживаний, а рецепторы, которые всё ещё раздражены из-за ацетона, едва-едва улавливают любимую вишню и холод лаванды. Внезапно Расселл выпрямляет плечи, когда осознает нетипичный холод в ауре мужа. Быть может, это всё ещё стресс его рецепторов и так фонят его же феромоны, но сам факт. На пару секунд он зависает, улавливая эти нотки, отдающие чем-то цветочным, но не гортензией и не лавандой. И точно не герань. Сирень. Да, это была сирень. И ещё что-то. Более резкое и терпкое. Вишня, но не вишня. Словно кора дерева. Вишнёвого дерева.       Нутро взбудораживается, а мыслительные процессы Джорджа загоняют его в анализ. Первое осознание, что последний секс с узлом у них был в конце февраля, сменяется пониманием, что он не знает, выпил ли Макс до или после таблетки. Они были на эмоциях от происходящего, разговоров и решений, которые приняли. Руки начинают дрожать, а взгляд тут же падает на мужа, который практически засыпает над унитазом от усталости, хотя такая встряска организма обычно заставляет бодрствовать.       Тошнота. Рвота. Сонливость. Непонятный холод и нотки в ауре Макса (тут всё ещё скидка на его рецепторы, которые в стрессе). Раздражительность. Большая эмоциональность (тут можно списать, что Макс начал терапию). Смена обоняния. Боже.       — Солнце, я тут подумал, — негромко всё же начинает Джордж, не зная, как правильно преподнести свою догадку, — а что если ты… ну… — он запинается на полуфразе, боясь озвучить то, что является всё ещё больной темой для них обоих.       Парень на мгновение замирает, а после сдавленно сглатывает, глядя в ответ каким-то испуганным взглядом при осознании, что хочет сказать муж. Сердце начинает биться куда быстрее, а нутро беситься от страха и желания одновременно.       — Принеси мне тест. Он в рюкзаке, — лишь и говорит в ответ Макс, чувствуя, как начинают подрагивать руки.       Расселл на автомате встаёт и спешит в спальню. Слышится звук открытия молнии и негромкое копошение в вещах, и спустя где-то тридцать секунд Джордж вновь появляется в ванной. Протягивает нераспечатанную коробочку мужу, и с неким опозданием замечает, что его руки дрожат.       Макс принимает вещицу и начинает её распаковывать. Игнорируя инструкцию, которую ещё прекрасно помнит с того дня, он вытягивает сам тест, и аккуратно поднимается на ноги, чувствуя, как волна тошноты отступила. А вот нутро с неким страхом затаивается, выжидая дальнейшего.       Снимает колпачок, а после в момент утыкается в застывшего в дверях Джорджа. Его выражение лица нечитаемое, но с чёткой линией волнения и выжидания.       — Выйди.       — Да, конечно. Я что-то…       Джордж фразу не договаривает и пятится назад, до последнего не отводя взгляда от мужа, который словно не знает, что делать. Аккуратно прикрывает дверь. Волнение кроет с головой, руки дрожат и не слушаются, а нутро, взбудораженное и взволнованное, суетится на месте, желая узнать всё и сразу. Расселл медленно опускается на кровать, прямым взглядом пиля дверь, за которой находится Макс. Впервые за долгое время он вновь боится. И не только, что негативный результат разобьёт истинного, но и то, что это вновь будет неправдой.       Он хочет быть отцом. И это аксиома, которую не нужно доказывать. Макс — самое важное в его жизни, и он уже делает его счастливым. Это не ложь. Любить этого человека и быть любимым им — это бесценно и невероятно, отчего внутри всё просто расцветает. Но если когда-нибудь у них появится их общая маленькая копия — Джордж познает ту запредельную грань. Он станет самым счастливым человеком не просто в мире, но и во вселенной.       Дверь ванной открывается неожиданно и Макс, можно сказать, шатается на ватных ногах. Держит тест в руках и глядит каким-то нечитаемым взглядом на него.       — Ну что? — как-то резко спрашивает Джордж, тут же подлетая к мужу.       — Я — бе… беременный… — с каким-то непонимающим шоком издаёт Макс, поднимая глаза на Расселла. Видит это постепенное осознание в любимых серых глазах, и вновь пытается издать факт: — Я… я…       — Так, Макс, тихо, — пытаясь и самому принять эту новость, на автомате говорит Джордж, кладя ладони на плечи парня. Ловит своими глазами голубой взгляд и подбадривающе улыбается, чувствуя, как нутро радостно царапается от этой новости. — Тебе нужно успокоиться и не нервничать.       — Но я…       — Да, тест показал позитивный результат, — быть голосом разума трудно, ибо Расселл чувствует как его самого трясёт от происходящего. Господи, Макс беременный. У них будет ребёнок. — И…       — Нам срочно нужно к Люсиль, чтобы она проверила. Я напишу Руперту, чтобы подготовил самолет и…       — Нет, солнце, сейчас тебе нужно поспать, чтобы у тебя всё было хорошо с силами и энергией, а утром вылетим в Монако. Хорошо?       — Но…       — Хорошо? — с ощутимым давлением повторяет Джордж, слегка сжимая плечи любимого своими руками. Макс лишь глупо моргает, смотря в ответ. Он видит эту надежду и горящие счастьем глаза мужа, и вместо осознания своего положения, думает: а вдруг не получится и в этот раз? Вдруг он вновь подведёт его?       — Джордж, а если всё опя…       — Без «если», — тут же в полголоса серьёзно прерывает Расселл. — Всё хорошо. Я знаю.       — Я боюсь, — болезненно выпаливает Макс и его дыхание начинает сбиваться, руки — понемногу трястись от мыслей. — Вдруг… Schatje, у меня до сих пор не самые лучшие анализы, я принимал участие в гонках и…       — Солнце, — понимая, что пугает любимого, ласково прерывает Джордж, — от того, что ты сейчас будешь нервничать лучше не станет. Тебе вообще не стоит этого делать. Выдохни, пожалуйста.       Макс выглядит, как испуганный, ранимый щенок, который разревётся с минуты на минуту непонятно из-за чего.       — Обними меня. Давай, — Расселл разводит руки в стороны и делает шаг навстречу, — иди сюда, — голландец машинально исполняет просьбу, всё ещё чувствуя, как новость выбивает в голове набатом, а нутро бесится на месте в экстазе. — Смотри, сейчас мы с тобой немного пообнимаемся. Потом ляжем спать. Действительно ляжем спать, не думая о том, что происходит. А утром срочно вылетим обратно в Монако, хорошо?       — Хорошо, — тихо соглашается Макс, совсем ничего не осознавая. Лишь бегает недоверчиво-изумлённым взглядом перед собой, в попытках успокоить радостно бушующее нутро. Страх разгорается внутри. — Погоди, но как же гран-при и…       — Вот про это точно нужно думать в последнюю очередь, — уверенно прерывает Джордж, понимая, что это точно неважно. Если нужно он заплатит неустойку, за то что не показался на дне прессы, но Макса одного в Монако не отпустит. — Сейчас, главное, чтобы ты успокоился и выдохнул. Уснул и отдохн…       Договорить не удаётся. Расселл чувствует, как истинный быстро вырывается из его объятий и вновь убегает в ванную, на ходу прикладывая ладонь ко рту. Даже не думает и спешит следом. Присаживается на корточки около склонившегося над унитазом Макса и машинально начинает растирать ладонью между лопатками. Голландец выглядит куда более бледным, чем несколько минут назад. От этого сжимается сердце, а страх того, что что-то вновь не так, пульсирует внутри. Но нутро, рвущееся защищать и опекать истинного, лишь счастливо скулит от понимания ребёнка.       Макс судорожно и глубоко дышит, чувствуя, как волна тошноты вновь опускается вниз. Сплёвывает кислую слюну и берётся за бутылку воды, которую ещё в прошлый раз принёс муж. Поласкает рот и вновь сплёвывает, после чего всё же пьёт, пытаясь убрать этот привкус. В животе неприятно мутит, а тропический освежитель воздуха сейчас ощущается слишком остро. Подбадривающее поглаживание Расселла по спине заземляет, но из-за этой поддержки в голове раскручивается множество мыслей.       Внезапно по голове ударяет осознание. Боже, он беременный. Он вновь беременный. Макс замирает и невольно прикладывает правую ладонь к низу живота, словно пытаясь найти хоть какое-то изменение. Но тот плоский. Обычный. Пока что.       От этого к глазам постепенно подходят слёзы, делая их стеклянными. Руки дрожат, а озноб сменяется волной теплоты и восторга. Взгляд падает на тест с двумя полосками, который муж сжимает в другой руке, видимо, не осознавая этого, и факт ребёнка словно подсвечивается в голове. Господи, он, правда, беременный.       — Джордж, — поворачивая голову к любимому, негромко с осознанием зовёт Макс. Расселл обеспокоенно на него смотрит, продолжая растирать между лопатками круговыми движениями. — Я беременный, — тихо говорит он, принимая это. — Я, правда, беременный… Боже, schatje, я… — он прерывается на первый всхлип странной смеси счастья и неверия. — Я беременный и…       — Тш-ш, солнышко, — с мягкой, трогательной улыбкой издаёт Джордж, опускаясь полноценно рядом на колени. Протягивает руки к мужу и тот, недолго думая, тут же утыкается лицом его в грудь, позволяя слезам радости скатываться вниз.       — Я беременный, Джордж…       — Да, Макс. Ты в положении, — негромко подтверждает Расселл, наконец-то понимая, почему его нутро последние две недели требовало постоянно убеждаться, что с истинным всё хорошо. Пусть его рецепторы и получили ожог, внутренний альфа эту связь не потерял. — И завтра Люсиль подтвердит, что всё хорошо.       — Но…       — Подтвердит.       Макс вновь всхлипывает, едва заметно отрицательно качая головой. Джордж лишь улыбается, сильнее прижимая мужа к себе. Гладит ладонью по спине, ощущая, как дрожит тело, и время от времени целует в волосы, понимая, что не знает, что будет говорить, если в этот раз тоже всё плохо. Но внутренняя уверенность, что всё, правда, хорошо, заставляет едва заметно улыбаться и пытаться принять эту мысль.       Ребёнок. У них будет ребёнок. И если верить его обожжённым рецепторам, то альфа. Маленький или маленькая.       — А ты полетишь со мной? — в момент отодвигаясь, испуганно спрашивает Макс. Ухватывается за предплечье Джорджа, шмыгает носом и смотрит настолько чисто со слезами на глазах, что в груди Расселла жмёт от приятной боли.       — Конечно, я же сказал. Я не отпущу тебя одного. Я сам от нервов изведусь, солнце, — мягко отвечает британец, гоня от себя мысли о том, что если вновь всё будет плохо, то он сумеет быть рядом с мужем с самого начала, а не с момента, когда он уже успеет себя закопать в мыслях. — Теперь я понимаю, почему моё нутро так остро реагировало на тебя и требовало опекать куда больше обычного, — мягкая улыбка появляется на лице парня, когда он рассматривает эту отчётливую тень волнения на любимом лице. — Готовься к тому, что я сойду с ума на ближайшие девять месяцев.       — Джордж, рано что-либ…       — Давай спать, и позже узнаем, хорошо? — негромко, но уверенно прерывает Расселл, чувствуя, как и сам на грани от того, чтобы позволить слезам скатываться вниз. Макс пронзительно смотрит в ответ пару секунд, а после слабо кивает:       — Хорошо.       — Тебе полегчало?       — Мг…       — Может, я попрошу на ресепшене тазик, чтобы ты каждый раз до унитаза не бежал и…       — Нет, — в полголоса прерывает Макс, вновь утыкаясь носом в плечо Джорджа. — Давай спать, чтобы завтра быстрее наступило.       Эта наивная глупость, произнесённая таким искренним тоном, заставляет Расселла улыбнуться и кивнуть. Аккуратно и плавно он встаёт на ноги и тянет за собой любимого, который с каким-то отчаянием ухватывается за его предплечье, словно боясь, что тот исчезнет.       Джордж проводит мужа к его стороне кровати, дожидается пока он ляжет, после чего совестливо и заботливо укрывает, ощущая этот всё ещё изумлённый взгляд осознаний в никуда. Быстро обходит и тоже ложится, чувствуя, как нутро, ошарашенное новостью, радостно воет и бесится, понемногу успокаиваясь.       Ребёнок. У них будет ребёнок.       — Джордж.       — Что, Макс?       — Я люблю тебя.       — И я тебя, солнышко.       Макс слабо улыбается, ещё раз шмыгает носом, рассматривая то, как блестят в темноте серые глаза, и пододвигается ближе. Утыкается лбом в грудь, как маленький ребёнок, и словно пытается вжаться, чтобы успокоиться. И от этого у Джорджа всё же почему-то набегают слёзы на глаза. От всего и сразу: от понимания этой надежды, что они станут родителями, от ощущения Макса в его объятиях, от этого его доверия и всё ещё поиска успокоения и защиты. Просто от происходящего.       Расселл аккуратно обнимает истинного левой рукой, слегка подсовываясь ближе, и мягко улыбается, невольно позволяя успокаивающей лаванде пульсировать в воздухе. Оставляет невесомый поцелуй на лбу и негромко начинает напевать голландскую колыбельную, понимая, насколько всё же любит это человека в своих объятиях.       Точнее, уже двух.

***

08.04.2026

      Среда. Омега-центр. Монте-Карло. Монако.       17:17       — Напомни в следующий раз наорать на тебя, когда ты нарушишь свой режим сна, — серьёзно заявляет Люсиль, недовольно смотря на Макса.       Тот слишком заведённый и совсем не знает куда себя приткнуть. Переминается с ноги на ногу и сильно сжимает ладонь Джорджа, боясь отпустить и потерять свой тотем заземления. Страх услышать ужасное или получить повторение октябрьского приёма неприятно холодит грудь, заставляя дыхание сбиваться. Макс слишком в ожидании предстоящей процедуры, чтобы хоть как-то отреагировать. В целом, несмотря на то, что его лицо бледное, на щеках виднеется здоровый румянец. Глаза блестят от переполняющих его чувств, а нижняя губа искусанная почти до крови.       Люсиль в момент смягчается, ощущая странные нотки материнского инстинкта по отношению к нему. Успокаивает своё недовольство и ведёт взглядом немного левее, сталкиваясь с взволнованным выражением лица Расселла, который слишком заметно пытается держать себя в руках.       — Так, Джордж, если ты будешь ещё одним нервным окончанием на осмотре — сразу сиди здесь, — она указывает на стул у стола, пока подходит ближе.       — Обещаю не волноваться так явно, — как-то бегло отвечает Джордж, не желая отпускать Макса одного. Да и сам голландец лишь сильнее сжимает его ладонь, давая понять, что только он сейчас его успокоение и без истинного никуда не пойдёт.       — Ну, хорошо, — обводя внимательным взглядом парней, говорит Люсиль, понимая, что они оба с каждой минутой лишь больше будут волноваться и нервничать. Впрочем, странно будет их винить. Подхватывает планшет и быстро заходит в программу omegahealth, как врач Макса. — Идём за мной, — на ходу бросает она, открывая данные, которые заполняла сама и заполнял парень. — Так, давай переодевайся, — она кивает на ширму, не отрывая взгляда от экрана. — Как давно тошнота? Джордж, садись у кушетки.       Расселл, который сейчас скорее комок нервов, нежели обычно собранный и держащий себя в руках альфа, лишь глупо кивает и послушно садится около названного места. Переводит прямой взгляд с ширмы, за которой виднеется тень Макса, на опоры по Геппелю, осознавая, что, в целом, впервые оказывается на обследовании омеги.       — Да уже дня три, — отвечает голландец, и по тени видно, что он натягивает медицинскую одноразовую накидку. — На запахи стал острее реагировать неделю как.       — И почему ты сразу не подумал о беременности? — мягко интересуется Люсиль, просматривая данные. — Ты ведь все симптомы заполнил.       — Да, просто…       Он показывается из-за ширмы и неловко ведёт плечом, как-то не решаясь сказать, что откровенно потерял веру в лучшее и то, что он когда-то сможет, действительно, привести в этот мир ребёнка.       — Ладно, — понимая эту заминку, отмахивается Люсиль, присаживаясь на стул перед монитором, но по другую сторону от кушетки. — Ложись, давай, — командует она, настраивая программу. — Джордж, а ты другие нотки в ауре Макса не чувствуешь?       — Я сейчас очень уставший, а две недели назад в гараже у нас разлили ацетон так, что мои рецепторы ожог получили, — честно отзывается Джордж, наблюдая за тем, как истинный ложится и закидывает ноги на опоры. От мыслительного процесса в эту сторону его отрывает тепло ладони, которой Макс находит его руку и сжимает, заземляясь. — Я минимально что-то чувствую. В целом, едва уловил чужой холод в ауре Макса ночью.       — Лечение? — взволнованно спрашивает Догерти, берясь за трансдьюсер и надевая на него специальный презерватив для осмотров.       — Мне выписали витамины и капли, — как-то отстранённо кивает Расселл, наблюдая за махинациями доктора. Парень на кушетке пусть и нервный, но выглядит каким-то уставшим, сонным и желающим, чтобы всё происходящее как можно скорее закончилось.       — Хорошо, — кивает Догерти, а после переводит взгляд на голландца. — Так, ну что же… — вздыхает Люсиль, поправляя перчатки. — Начнём.       — Не смотри туда, — ровно произносит Макс, глядя прямо в потолок. И Джордж, который каким-то ошалевшим взглядом наблюдает за рукой женщины с датчиком, что исчезает под халатом истинного, тут же дёргается, сталкиваясь с его глазами. — Смотри на меня, либо в монитор.       — А тебе не больно? — как-то глупо и взволнованным шёпотом спрашивает Расселл, и Макс даже не может прочувствовать полноценно злость, ибо: а) все его мысли о беременности; б) этот ранимый взгляд оленёнка Бэмби не позволяет злиться на тупость мужа.       — Ты видел какой толщины этот датчик? — мягко интересуется голландец, чувствуя, как Джордж сильнее сжимает его ладонь, а после, немного подумав, неуверенно кивает. — А толщину своего чле…       — Парни, — покашливая напоминает Люсиль, где они находятся. Макс ловит себя на мысли, что они очередным тупым разговором закрепили уже который важный момент в их жизни. Правда, если в этот раз всё хорошо и никаких внематочных беременностей. От последнего нутро крайне неспокойно шевелится, тихонько воя.       — Прости, — тут же пристыжено отзывается Макс, устремляя взгляд в потолок.       На несколько минут повисает тишина. Лицо Люсиль становится сосредоточенным и серьёзным, пока глаза исследуют картинку на мониторе. Быть честным, ни Джордж, ни Макс, который всё же мельком поглядывает на неё, ничего не понимают, отчего нервы лишь больше кроют, заставляя ладони потеть.       — Так, после приёма нужно к Марике. Сдашь кровь, мочу и… мазки на анализ, хорошо? — ровным, не дающим никаких толком намёков, говорит Догерти.       — Да, конечно, — чувствуя, как начинает быстрее биться сердце, хрипло отвечает Макс. Откровенно, его немного потряхивает, ибо волей-неволей, но сознание подкидывает тот день, когда он узнал о первой беременности и когда тоже сдавал кровь на анализ, чтобы знать все риски. — А как там…       — Погоди, — мягко обрывает женщина, аккуратно ведя датчиком вверх. Макс немного морщится от неприятных ощущений и переводит взгляд на побледневшего Джорджа, который не знает, куда себя приткнуть и что делать, в целом. Замечая, что истинный на него смотрит, подбадривающе улыбается, а после не удерживается и невесомо смазывает губами по костяшкам и кольцу, показывая свою поддержку и любовь. Это немного отвлекает голландца от плохих мыслей. — Что я могу сказать… — внезапно улыбается Люсиль, оборачиваясь к парням. Те как-то испуганно дёргаются, крепче сжимая руки друг друга. — Макс, на самом деле, беременный, — небольшая пауза для того, чтобы сказанное точно дошло до мозгов рядом находящихся, — поэтому я вас поздравляю, будущие родители.       Молчание. Глупое и недоверчивое. Расселл замирает, как-то шумно втягивая воздух. Смотрит прямо на Люсиль, пытаясь сразу же увидеть что-то не то на её лице, но, ощущая лишь мягкость, опускает глаза на мужа. Тот не двигается и, кажется, не выражает никаких эмоций. Смотрит то на доктора, то на монитор, будто пытаясь осознать вердикт.       — То есть, всё хорошо? — осторожно спрашивает он, боясь услышать, что есть какое-то «но». Это вызывает понимающий кивок у женщины, что тут же слегка крутится на стуле, чтобы быть ближе к приборам.       — Всё просто отлично по тому, что я вижу, — она ведёт рукой в сторону экрана, где ничего нельзя разобрать. — Вот это — это плодное яйцо, — Люсиль указывает мизинцем на едва различимую небольшую точку, размером с фасолину. — Оно находится в матке и уже начало расти, — говорит медленно, время от времени поглядывая на парней, чтобы точно убедиться, что те не только слушают, но и всё понимают. — Явных патологий не имеет, но и рано немного, чтобы их, если что, замечать. Обычно на это проверяют с десятой недели А у тебя срок примерно… м-м… шесть.       Она сверяет данные на мониторе с тем, которые вносились в программу, и кивает себе в подтверждение. Макс и Джордж, кажется, не дышат. Не отрывают взгляда от точки, на которую указала женщина, и пытаются осознать.       Расселл чувствует, как нутро, испуганное всем происходящим и ожиданиями ответов, понемногу оставляет своё нудение и затаивается, позволяя человеческой половине осознавать. Макс, правда, беременный. Джордж станет отцом. Они станут родителями.       Горло, будто бы что-то сжимает, а глаза покрываются влажной пеленой осознания. Причём от всего и сразу: и самого факта происходящего, и того, что этот тёмный период позади, и того, что его Макс наконец-то будет улыбаться и иметь ещё одну причину, которая будет подпитывать изнутри против многолетних убеждений. Его истинный будет счастлив, и он будет улыбаться.       Джордж аккуратно переводит взгляд на мужа, замечая, что тот всё ещё как-то испуганно глядит на монитор.       Макс чувствует, как животная половина, ненаходящаяся себе места с ночи, в момент радостно смолкает, наблюдая. Тремор не проходит, лишь усиливается, и он даже не замечает, как Джордж сильнее перехватывает его руку, в попытке заземлить. В мыслях лишь одно. Ребёнок. У них будет ребёнок. Господи, он, правда, беременный. Уже шесть недель как. Внутри него развивается их с Джорджем ребёнок. В матке, без патологий. Не просто существует, а растёт. Он сглатывает комок чувств и позволяет уголкам губ поползти вверх. Особого осознания ещё нет, но волна радости покалывающими ощущениями ползёт вверх по телу. Слёзы покрывают глаза, но не срываются вниз. Лишь подчёркивают трогательность момента. Боже, он станет папой. Станет папой.       — Кстати, можем попробовать услышать его сердцебиение , — мягко предлагает Люсиль и переводит взгляд на парней, ожидая ответа. — Конечно, я не обещаю, что это удастся сделать, но его положение сейчас очень хорошее.       — Если можно, — первым отмирает Макс, не зная, как на это реагировать. Трудно принять понимание того, что он, действительно, беременный и что всё хорошо, но не чувствовать счастье от этого не может. «Пока что беременный…» — как-то между прочим подмечает внутренний голос, но он быстро от этого отмахивается, крепче сжимая ладонь Джорджа. Тот не отрывает взгляда от экрана, а именно той точки, на которую указала Догерти, искренне боясь, что всё исчезнет, если он перестанет держать её в поле зрения.       — Можно, — глаза доктора сверкают некой материнской лаской. Она тянется к приборной панели, и что-то нажимает, а после выкручивает на максимум небольшой рычажок. Комнату полнит тишина. Никто из парней даже не дышит. Лишь прямо и как-то глупо смотрят на экран, ожидая долгожданного чуда. Люсиль невольно хмурится, но аккуратно ведёт датчиком по низу живота Макса, ища нужную точку.       Около секунд двадцати ничего не происходит, пока в момент тишину не прерывает едва слышный звук. Словно галоп лошади или же звук колёс поезда. Сначала Расселлам кажется, что это галлюцинация, пока в момент Макс непроизвольно и внезапно не втягивает носом воздух. Это сердцебиение их ребёнка. С ним, правда, всё хорошо. Он жив. Он жизнеспособен и он растёт.       — Конечно, на шестой неделе рано делать какие-то выводы, но могу сказать, что ритм сердца у нас в порядке, — мягко улыбается Люсиль и вновь смотрит на парней. — В любом случае, тебе нужно будет сдать дополнительные анализы, чтобы точно знать все риски. Ещё сразу скажу, что всё же беременность немного ранняя и лучше бы, если бы вы с этим повременили, взирая на динамику выздоровления, но последние результаты почти в границах нормы, поэтому всё исправим, и всё будет хорошо. Главное, не нервничать, избегать всех раздражителей и беречь себя. Курс таблеток я тебе изменю и внесу в программу.       — Да, конечно, — отмирая, но всё равно на каком-то автомате кивает Макс, всеми фибрами ощущая это мягкое чувство превозношения, пульсирующее по всему телу. Господи, он станет папой.       — Тогда на этом всё. Если результаты анализов не покажут ничего критичного, то следующий осмотр на десятой неделе. То есть, условно, через месяц, но я тебе напишу и мы ближе там уже решим, — с нотками серьёзности начинает она, беря планшет в руки. — Так, сразу говорю, что в твоём случае никаких гонок и лишнего стресса, поэтому я свяжусь с Хорнером и штатным врачом Ред Булл Рейсинг…       — Можно мы сами ему скажем? — негромко прерывает Джордж, понимая, что Макс бы хотел этого. Но сейчас всё ещё под эмоциями осознания, чтобы это озвучивать.       — Да, почему нет? Главное маякните, чтобы я решила вопросы со справками для декрета, — последнее слово, словно обухом бьёт по голове Макса, который всё ещё находится в состоянии принятия своего нового статуса. — Так… Список продуктов, которые стоит избегать я добавлю в программу. Витамины начнём принимать немножечко позже, когда закончим с курсом лечения, чтобы не нагружать печень… О! А ещё… — она отрывается от экрана и смотрит на парней с каким-то лукавым выражением лица. — Знаю, что много кто верит в то, что во время беременности секс с узлом — это опасно, но, на самом деле, он абсолютно безвреден. Главное, противозачаточные не принимать, но я знаю, что у тебя мозги есть. В любом случае, секс полезен, но это уже будет зависеть от либидо Макса, — указывая рукой на лежащего на кушетке парня, спокойно добавляет она. Тот даже не краснеет от столь интимной темы, ибо всё ещё не отрывает взгляда от монитора. От своего ребёнка. — И, Джордж, тебе стоит сходить на приём к своему терапевту. Нутро альф тоже перестраивается на эти девять плюс три-четыре месяца после, а, смотря на то, что ты имеешь проблемы с контролем, тебе стоит обсудить возможные варианты.       — Да, конечно, — послушно кивает Расселл, понимая, что это, действительно, резонное замечание.       — Тогда отпускаю вас, парни, — улыбается Люсиль, убирая датчик. — Я сейчас поставлю Марику в известность и если она ещё не ушла домой, то сдашь сегодня всё, если нет — уже завтра утром. Направление тоже в программу кину.       — Хорошо, — послушно кивает Макс, чувствуя, как на осознании анализов и тех результатов, которые они могут показать, тело ощущается будто онемевшим и чужим. Джордж хочет помочь ему спуститься с кушетки, но голландец раздражённо цокает, закатывая глаза. — Бля, я беременный, а не больной. Не беси меня, — издаёт он настолько естественно, вырывая свой локоть, что лишь смех Люсиль приводит Макса в чувства. Расселлы моментально устремляют на неё взгляд, мол «что такое?», но она лишь отмахивается с лукавой улыбкой на лице. Не объяснять же им про режим «охранника» у альфы и норму перепадов настроения у беременного омеги.       — Я пока в кабинете всё заполню, — она кивает пальцем на дверь. — Джордж, ты вполне можешь пойти со мной, пока Макс переоденется обратно.       — Но я…       — Идём со мной. Он никуда не денется, — так же мягко, но с уловимым давлением добавляет женщина и подталкивает парня к выходу, пока голландец чапает к ширме на всё ещё ватных ногах. Нутро, получившее подтверждение о состоянии истинного, орёт, требуя остаться и проследить, что бы всё было хорошо, но здравый смысл не решается перечить Догерти.       Джордж медленно моргает и, оказавшись в кабинете доктора, останавливается у двери, всё ещё подсознательно желая быть ближе к Максу, пусть даже через стенку. Люсиль проходит к столу и быстро начинает заполнять бумаги, прерываясь на то, чтобы вводить данные и в программу.       — Джордж, я знаю, что Макс у нас нетипичный омега, — внезапно начинает она, даже не отрываясь от своего занятия, — а беременный и подавно обычным не будет. Сказать честно, я вообще не понимаю, чего ждать от него в этом состоянии. Макс наоборот может разомежиться полноценно, а может закрыться в понимании, что сам может себя защитить… Искренне надеюсь, что это будет первый вариант, — наконец-то удосуживаясь посмотреть на парня мимолетным взглядом исподлобья, продолжает Догерти. — Но я прошу тебя, быть более терпеливым к Максу. И, правда, научиться находить эту золотую середину в своей чрезмерной заботе, к которой тебя будет подталкивать нутро, и сдержанности.       — Быть честным, я ещё не осознаю происходящее, — в полголоса отвечает Джордж, — но я постараюсь.       — Хорошо, — благодарно кивает она, а после глубоко вздыхает, склоняя голову на бок. — И спасибо, что не позволил Максу потерять себя за эти полгода. Ты молодец.       Расселл замирает от внезапной благодарности, чувствуя, как нутро вновь тоскливо начинает скулить на это. Последние полтора месяца Джордж старается не думать о том, что они прошли за этот срок, начиная с момента операции. Ибо это больно.       Ответить ничего не успевает, ибо дверь позади открывается и показывается сам Макс, сразу же утыкаясь в спину истинного. Понимание того, что тот, словно сторожевая собака стоял под дверьми, верно его ожидая, заставляет улыбнуться. Джордж как-то нервно дёргается и сразу же обвивает его талию в крайне хозяйском жесте, не дожидаясь согласия или возражения.       — Марика написала, что она уже дома, поэтому на анализы — завтра, — не давая неловкой паузе, так и говорящей, что разговор был о Максе, образоваться, заявляет Люсиль. — От того, хорошего вечера.       Парни отлично понимают намёк идти домой и отдыхать, отчего прощаются в ответ. Расселл первым спешит к выходу, чтобы открыть дверь и пропустить мужа. Тот вновь становится каким-то задумчивым, но не нахмуренным. Скорее осознающим многие вещи. А ещё, то на чём первым заостряет внимание нутро, это то, что аура Макса впервые за полгода уравновешенная и совсем не кислит.       — Джордж, — негромко зовёт Макс, останавливаясь в холле. Расселл вопросительно поднимает бровь, смотря как-то обеспокоенно на этот нечитаемый вид мужа. — У нас будет ребёнок…       Он произносит это как-то глупо, с какой-то осознающей улыбкой, в которой понемногу расплывается. И от этого в груди Джорджа вновь жмёт. Та приятная показывающая волна любви и нежности к этому человеку, который его и с которым они всё это прошли, наполняет тело.       — Да, Макс. Мы станем родителями, — мягко улыбается британец, рассматривая эту тень тепла и искренней радости на любимом лице. Впервые за полгода Макс светится. Действительно светится счастьем, отдающим в некое неверие и трогательность. Господи, ради такого его вида он бы вечность боролся с его тьмой.       В ответ на его подтверждение Макс лишь подаётся вперёд и крепко обхватывает его руками, утыкаясь носом в плечо. Слёзы радости подкатывают к глазам, а чувство возвышенности и наконец-то вкуса жизни вновь наполняет его. Джордж лишь машинально обнимает в ответ, прижимаясь подбородком к темноволосой макушке. И сам чувствует эту отчётливую грань тепла и счастья внутри. Нутро радостно воет, а после затыкается, давая человеческой половине ощущать.       — Я не специально не выпил таблетки, я забыл, — почему-то в момент изрекает Макс, словно оправдываясь. — Я на эмоциях тогда…       — Солнце, это неважно. Главное, что всё нормально и с тобой, и с ребёнком, — голос Джорджа сквозит нежной улыбкой. Он аккуратно ведёт ладонью вдоль хребта, пытаясь осознать подтверждённый факт.       — Ты правда рад? — опять внезапно спрашивает Макс, отодвигаясь, чтобы посмотреть в любимые серые глаза. Расселл едва хмурится на этот странный вопрос, а после понимает, что это от неуверенности и тех разговоров, которые полнили этот тёмный период. Когда Джордж говорил, что ему в первую очередь важен он, а не ребёнок. Господи, как же всё ещё всё запутано в голове Макса.       — Очень, — честно отвечает Джордж, проводя ладонью по лбу мужа, чтобы поправить чёлку. — Больше всего на свете. Особенно пониманию, что у меня будет маленькая копия тебя.       — Ты так уверен, что именно моя? — в момент лукаво щурится Макс, склоняя голову набок.       — Более чем, — уверенно заявляет британец. — Говорят, что иногда любовь к человеку может закладывать в ДНК вид объекта влюблённости.       — А если я хочу твою копию?       — Подождёшь второго раза. Первый за мной.       Голландец лишь расплывается в глупой улыбке, рассматривая этот довольный вид мужа, а после подаётся вперёд, чтобы мягко поцеловать. Почти что целомудренно, нежно и с неописуемой любовью.       — Спасибо, — тихонько выдыхает Макс, чем вызывает очередную волну недоумения у Джорджа.       — За что?       — За то, что не оставил меня и был рядом.       — Я бы никогда этого не сделал, солнце, — честно изрекает Джордж, не отрывая взгляда от светящихся голубых глаз. Расплывается в мягкой улыбке и в который раз осознаёт: господи, он так его любит. Нельзя так любить человека. Не нормально. Но он любит. И он сделает всё, чтобы Макс больше не чувствовал себя так ужасно. Даже если понадобится пожертвовать своим комфортом. — Без преувеличений и романтики: ты моя жизнь.       Макс не сдерживается, шмыгает носом, чувствуя, как слёзы счастья покалывают на глазах, а после вновь сокращает всё расстояние, чтобы ощутить себя под защитой в самых родных и тёплых объятиях. Господи, у них будет ребёнок. Они прошли этот тёмный период. Вместе. Благодаря Джорджу. По большей мере, благодаря Джорджу. Макс ловит себя на мысли, что он не заслуживает этого человека, но воспоминания тут же перекрывают это моментами поддержки и словами любви.       — Я люблю тебя, — поддаваясь порыву, мягко шепчет Макс, не желая отпускать этого человека никогда. И точно не сметь больше отталкивать. Как бы плохо не было. Ибо они всё это прошли. — Я очень тебя люблю.       — Я тебя больше, — обдавая тёплым воздухом висок, нежно возражает Джордж.       — Нет, — уверенно отрезает Макс и, как ребёнок, слишком явно отрицательно качает головой. — Могу согласиться, что мы любим друг друга одинаково, иначе я буду упрямо доказывать, что я тебя больше.       Расселл пару секунд глядит на уверенное лицо мужа и всё же хохочет.       — Хорошо, пусть будет так, — чувство спокойствия медленно наполняет атмосферу между ними. — Тогда как-то отметим? — в полголоса спрашивает Джордж, невольно поглаживая большим пальцем по костяшкам парня. Макс на мгновение щурится, раздумывая над предложением, а после как-то рвано кивает.       — Можно… Но я бы не хотел пока никому рассказывать, — негромко говорит он, мягко улыбаясь.       — Хорошо, как скажешь, — соглашается Расселл не в силах перестать любоваться этим огоньком в голубых глазах, которого не видел долгие полгода. Макс такой прекрасный, когда живой. — Но всё же отметим? Что хочешь?       — Встретить вместе закат и какао, — не задумываясь, отвечает парень. — Хотя нет. Мне нельзя теперь какао. Хочу чай. Эрл Грей.       — Тогда будет, — улыбается Джордж, рассматривая, каким счастьем горят глаза мужа. И от этого в груди всё ещё жмёт. На грани приятной боли и тепла. — Но всё же с Хорнером нужно будет…       — Давай разберёмся с этим завтра? — с ощутимой просьбой перебивает Макс, смотря с надеждой и просьбой. — Сегодня очень хороший день.       — Ты прав.       Джордж вновь затягивает мужа в крепкие объятия, прикрывая глаза. Он никогда не думал, что один из самых счастливых моментов будет ощущать, стоя посреди пустого холла омега-центра. То есть, да. Он понимал, что осознание будущего ребёнка будет одним из таких моментов в жизни, но Джордж и представить не мог, что для этого придётся пройти. Почему-то большое желание сесть и разреветься, что они всё это, правда, прошли, и всё же получили новую ступень счастья — пульсирует в висках.       Макс прикрывает глаза, слушая, какой умиротворённый ритм выбивает залоза истинного, и позволяет эмоциям выходить. Они станут родителями. Та придушенная мечта всё же сбудется. Причём сбудется не только она. Отцом его ребёнка является Джордж, который не оставил его после первой внематочной беременности. Наоборот, он всё время был рядом и не позволял полноценно уйти в себя. Макс знает, если бы он сказал это своей пятнадцатилетней версии — без слёз не обошлось бы. И не только радости, но и боли, что они потеряют столько времени, что пройдут столько боли вместе.       Но всё равно Джордж рядом и он ни разу не соврал. Всё наконец-то хорошо. Он беременный. У них будет ребёнок, малыш-альфа, и Макс до ужаса желает, чтобы он был похож на истинного.       Внезапно это умиротворение прерывает трель звонка. Макс дёргается и тянется рукой в задний карман, вытаскивая телефон. Глупая фотография друга светится во весь экран.       — Блядь.       — Что такое?       — Это Шарль, — смотря на экран телефона, устало выдыхает Макс. — И он всё же обидится, что о моей беременности какой-то мой муж узнал первее «единственного и лучшего друга».       — Ну да, и плевать, что этот «какой-то твой муж» принимал участие в непосредственном процессе, и имеет полное право знать первым.       — Не забывай главный его аргумент.       — Это какой?       — Ты стал моим мужем только потому, что он ебал мне мозг разговорами, что я должен с тобой поговорить, ведь связь есть связь.       — Ладно, бито, — нежно улыбается Джордж, рассматривая эти любимые огоньки детской непосредственности в голубизне глаз. — Отвечай уже своему какому-то там лучшему другу.       — Я так подумал, что можно и завтра об этом сказать.       — Уверен?       — На все сто, — мягко отвечает Макс, сильнее сжимая руку. — Поехали пить чай.       Джордж лишь чувствует, как внутри завязывается очередной узел любви к этому человеку, и понимает, что, правда, не мог быть более счастлив с кем-либо другим. И он бы прошёл не одну тьму Макса, чтобы всё равно оказаться в этом моменте, когда его глаза горят счастьем и нежностью, а рука крепко сжимает его.       В моменте, когда их уже больше не двое.