в мире наоборот

      Четверг. Паддок. Спа-Франкоршам. Бельгия.       10:03       — Джорджи, привет!       Расселл оглядывается на слишком подозрительно веселый и громкий голос Кими и мысленно взвывает. Он прямо-таки видит, как в его карих глазах сверкают те непробивные упрямство и уверенность, которые ему приходилось терпеть полдня в понедельник во время съемки и игнорировать в сообщениях на протяжении этих дней.       Прикладывая пропуск к валидатору, Джордж бегло заходит в паддок, но всё же сжаливается и притормаживает, чтобы малой его нагнал. Только тот оказывается рядом, как он негромко, но твердо выпаливает:       — Кими, нет.       — Но, Джордж, ты даже не выслушал…       — Мне и не нужно, ибо я услышал твою идею фикс ещё в понедельник. Я сказал «нет» тогда, и скажу сейчас, — ровным голосом размеренно произносит парень, смазывая по Андреа строгим взглядом. Словно предыдущих слов не хватает, он вновь добавляет: — Нет.       — Блин, ну, Джордж!..       — Кими, я сказал: «нет», значит «нет», — раздраженно в который раз выдыхает Расселл, перебирая в голове варианты, как избавить сокомандника от крайне навязчивой и тупой, по его мнению, идеи. Довольно быстрым шагом идет в сторону моторхоума, игнорируя людей вокруг, и просто-таки чувствует рецепторами, как феромоны Кими пытаются его расслабить и словно задобрить. Гениальное решение, взирая на прошлую ревность Бермана. Нет слов, просто. Любовь всегда из людей идиотов делает?       — Почему ты такой категоричный? — практически стонет Андреа, семеня следом за старшим. Едва ли поспевает, на самом деле, ибо Джордж в момент начинает идти быстро и агрессивно, будто бы в попытке избавиться от этой нежелательной компании. — Это всего один раз — если что-то пойдет не так, Олли больше не будет приходить.       — Малой, вашим отношениям всего три недели, и я не буду так рисковать, — терпеливо повторяет то, что уже говорил не раз Расселл. Благо, что на лице солнцезащитные очки, ибо глаза точно бы метали молнии от раздражения. — Мне хватает беременной головы из-за эмоциональных качелей Ландо и Оскара.       — Во-первых, почему ты так не веришь в наши отношения с Олли? А, во-вторых, у вас с Максом вообще отношений нет, но он ходит.       Упоминание имени истинного заставляет Джорджа на мгновенье отдаться приятным воспоминаниям недавних событий. Этот сладкий с кислинкой вкус, кажется, истязающе играется где-то у горла, а ощущение баланса и спокойствия, которые дарили Макс и его податливость, заставляет едва заметно глупо улыбнуться. В целом, он едва ли успевает себя одернуть, чтобы не расплыться в довольной и мечтательной улыбке, которая стала неотъемлемой частью его лица за эти четыре дня. Пусть их общение и ограничивалось небольшими и тупыми переписками в вотсап о неважном, но стоило ему закрыть глаза и вспомнить тот момент…       Расселл кратко чистит горло, хмурится, отмахиваясь от раздумий, и вновь возвращается в реальность. К проблемам. Точнее, к одной итальянской и крайне навязчивой проблеме, которая не понимает слова «нет».       — Во-первых, ты ещё громче это скажи — не все услышали о расстановке истинности в нашем паддоке, — шикает британец, оглядываясь по сторонам. В момент твердо хватает младшего за предплечье и подтаскивает к себе, чтобы уменьшить громкость голоса. Кими отворачивает голову и злобно сопит. Хотя, скорей, обижено. — А, во-вторых, я не «не верю» в ваши отношения с Олли — мне всё равно, если честно. Просто он не твой истинный. Что ты будешь делать, если завтра у тебя проявится другое имя, нежели Берман? — Антонелли хмурится, словно не слышал этот аргумент ещё несколько дней назад. Тогда он с чистой совестью его проигнорировал. Впрочем, сейчас тоже так собирается сделать. — К слову, это тоже ответ, почему Макс может присутствовать — он моя пара, и это уже не изменишь, какие бы у нас с ним отношения не были.        «Ну ты уже не прибедняйся с «какие бы у нас с ним отношения не были», Джордж» — ехидно-язвительно отзывается внутренний голос, и Расселл вздрагивает. Мысли вновь возвращаются в момент вечера и того хрупкого, той более глубокой связи, которая у них установилась. Господи, они поцеловались. Нет, не так. Они целовались. Несколько раз. Это было… хорошо. И нормально. Но неловко. Но приятно.       — У Оливера ещё не было периода, — негромко возражает Антонелли, тем самым вновь возвращая Джорджа в реальность, — так что рано что-то говорить, что мы не истинные.       — Вот когда проявится имя — тогда и будем что-то обсуждать, — подытоживая, спокойно отзывается британец. Отпускает младшего и немного замедляет шаг, когда они практически подходят к моторхоуму. — А до тех пор, чтобы я не слышал этих просьб.       — Я пожалуюсь Максу, — внезапно обиженно выпаливает Кими, скрещивая руки на груди. — Он, в отличии от тебя, позволил Оливеру быть на футболе.       — Да, и посмотри, чем это закончилось: все узнали, что я использовал успокаивающие феромоны на тебе.       — Но Макс ведь разрешил! Он был не против, — Антонелли настолько агрессивно и упрямо отстаивает свою просьбу, что ещё немного и у Джорджа начнет болеть голова. Или дергаться глаз. Что-то из этого точно. А ещё бесит, что малой приплетает сюда его истинного, как аргумент. Нет, не то, чтобы он был против думать о Максе в свободное время, но всё же хотелось бы думать о более приятных ассоциациях насчет своего истинного… Например, его губах со вкусом вишни и их поцелуе. Боже, это действительно реальность. — Я ему всё равно пожалуюсь! Макс меня понимает и поддерживает!       — Малой, если ты думаешь, что Макс как-то сможет на меня повлиять, то ты глубоко ошибаешься, — спокойно говорит Расселл, чувствуя, как ехидно нудит внутренний голос, словно говоря, что чисто в перспективе — стоит Ферстаппену лишь улыбнуться и… ну… поцеловать, то Джордж согласится на всё, что он предложит и попросит. Хоть пин-код банковской карточки, хоть душу. Но, благо, что ни малой, ни Макс пока что об этом не знают. И он будет стараться, чтобы так оставалось как можно дольше. По крайней мере, пока они не очертят новые границы их отношений. — И раз он у нас такой понимающий и поддерживающий, то к нему иди и ной, а я сказал: «нет».       — Помнишь, я говорил, что ты всё равно класснее Макса? — неожиданно недовольным тоном спрашивает Кими, останавливаясь у входа в здание. Скрещивает руки на груди и глядит обозлённо исподлобья на старшего. Расселл лишь вздыхает, слегка склоняя голову, словно говоря: «ну?». — Так вот, забудь. Макс класснее тебя!       И словно самый обиженный в мире подросток, Антонелли разворачивается на одних лишь пятках и быстро исчезает за дверью. Джордж вновь вздыхает, усталым взглядом глядя ему вслед. Господи, и этому человеку скоро девятнадцать. Он щенок. Он просто ещё щенок, который бесится, когда ему не дают желанного. И, впрочем, Джордж не может его винить. Он и сам таким был в его возрасте. Возможно, не настолько противным, но исследование любви, секса и всевозможных границ позволенного тоже делали из него слишком наивного идеалиста, которому хотелось всё и сразу. Он может и понимал слово «нет», но всё равно продолжал отстаивать свои желания и идеалы. Ну, до тех пор пока не столкнулся с грёбаной природой, жестокостью мира и своими демонами.       Джордж устало цокает языком, покачивая головой. Думать о плохом и противном прошлом не сильно хочется. Не сейчас. Не тогда, когда его полнит некая возвышенность происходящим и чувствами, которые не утихают с воскресенья. В целом, он не может понять, как из серьезного человека, который не склонен отдаваться грезам и фантазиям, он превращается почти что в подростка, гормоны которого заставляют думать об объекте симпатии каждую свободную минуту. Господи. Ему действительно нравится Макс. Ему нравится этот блядский голландец, с которым ещё год назад он и дела не хотел иметь.        «Ты узнал Макса поближе, и он начал нравиться тебе, как человек. Не как идея истинного на всю жизнь, а как просто человек, с которым можно что-то выстроить. Человек, которого можно полюбить. Ну… не сейчас. В будущем… В целом, у вас вся жизнь впереди, чтобы к этому прийти.»       Голос Оскара звенит своей рассудительностью в голове уже целую неделю, словно напоминая, в каком моменте он находится. И, если до поцелуя он игнорировал эту часть предложения, больше сосредотачиваясь на том, чтобы исполнить свои желания и всё же поцеловать, ощутить на вкус эти прекрасные пухлые губы, то сейчас он волей-неволей возвращается к иному главному слову — нравится. Ему нравится Макс. И это очень странно осознавать, взирая на то, какие отношения у них были ещё полтора месяца назад. Когда проявилась связь — он искренне считал, что дело гиблое, и они до конца жизни будут ссориться и избегать друг друга, и плевать на природу, которая убила бы болевым шоком их быстрее. Но сейчас Джордж как-то и не понимает, почему они не могли найти общий язык до этого.        «Не там просто язык искал. Точнее, не так задействовал…» — ехидно усмехается внутренний голос, и Джордж невольно цокает на эту глупую мысль. Пятна смущения от этого начинают алеть на щеках, а вкус и ощущения вишни — заставляют хотеть увидеть Макса здесь и сейчас. Расселл на автомате кивает механикам, проходящим мимо, и как-то глупо оглядывается, не замечает ли кто-то его этого вида. Но в паддоке шумит жизнь, и никто даже не думает на него пялиться.       Мысль о Максе заставляет вновь невесомо улыбнуться. Та граница позволенного, которую они стерли в воскресенье поцелуем и к которой не возвращались в переписках эти дни, всё же висит над ними… не дамокловым мечом, нет. Скорее, какой-то недоговоренностью, которую хочется скорей убрать. И Джордж, всё же размышляя над тем, как будет это правильнее сделать, чтобы без неловкости и недопониманий, всё же приходит к довольно неожиданному решению. Точнее, к тому, что Ферстаппен ещё сказал после периода на его предложение свидания.        «Раз ты хочешь всё по правилам, так делай по правилам, не упуская важных моментов, герр альфа…»       Не сказать, что Расселл сторонник традиций. Всё же в современном мире много кто отдает предпочтение обычному развитию отношений, да и, взирая на те ужасы, которые происходили в средневековье, как-то не сильно хочется связывать себя с такими ассоциациями. Но всё же странное желание сделать всё по правилам (тот момент, что поцелуй уже был, он упускает), селится с вечера понедельника в мыслях и лишь растет в размерах. Господи, он реально собирается всё сделать по традиции. С кем бы он ещё был такой… внимательный? То есть, он такой и есть к людям и миру, в целом. Но с Максом хочется быть особенно внимательным в деталях. Не подвести эту мнимую хрупкость отношения, их связи и того, что они наконец-то открываются друг другу.       Ему нравится Макс. Боже, ему действительно нравится Макс. Странно принимать этот факт, но Джордж не собирается от него убегать. Не сейчас, когда кажется, что всё может получиться. Он в это верит. Макс тоже. И ещё они оба этого хотят. Они это проговорили в голос. Это не было иллюзией или неправильно принятым сигналом. Это было четким пониманием будущего.       Вибрация телефона в кармане вновь заставляет Джорджа вернуться в реальность и вздрогнуть от неожиданности. Глупо моргает, понимая, что всё ещё сторожит вход в моторхоум Мерседес, а после тянется за айфоном. Огоньки тепла вспыхивают в серых глазах, когда он замечает от кого пришло сообщение.

10:17 [Макс]:      

не составишь мне      

компанию на интервью?      

10:17 [Макс]:      

всё же вопрос о      

фанатсткой теории      

нашей с тобой истинности      

10:17 [Макс]:      

представь, если это правда      

      10:18 [Джордж]:       да нет, не может этого быть.       10:18 [Джордж]:       без главной сплетницы       паддока не справишься, да?

10:18 [Макс]:      

ага, так ты, всё же,      

обижаешься на эти слова.      

      10:19 [Джордж]:       нет, что ты.       я просто в восторге       10:19 [Джордж]:       просто реально не могу поверить,       что ты так меня назвал

10:19 [Макс]:      

просто объективно, если      

посмотреть на наш чат стаи…      

      10:20 [Джордж]:       так всё, замолчи       10:20 [Джордж]:       я приду

10:20 [Макс]:      

так, я ничего и не говорил.       

это переписка.      

      10:20 [Джордж]:       не приду       Расселл глядит на то, как Макс присылает смеющийся смайлик и сам не может сдержать от этого тупой улыбки. Господи, в какой момент он успевает ментально возвратиться в школу, чтобы краснеть и переживать такие эмоции от одних лишь глупых переписок? В любом случае, он с каким-то предвкушением выдыхает, осознавая, что наконец-то увидит Макса с воскресенья. И от этого осознания нутро податливо мурчит, да и он сам чувствует, как ощущение восторга теплом разливается в груди.       Невероятно.

***

      Четверг. Паддок. Спа-Франкоршам. Бельгия.       11:47       Макс не может улыбаться не глупо.       Пусть едва заметно, лишь приподняв уголки губ, но всё же. Особенно, когда пялится в сторону, где находится моторхоум Мерседес. Одно лишь понимание того, что он наконец-то увидит Джорджа спустя четыре дня переписок, картинок-воспоминаний перед закрытыми глазами и их поцелуя, заставляет его нутро как-то заворожено выжидать, а его самого держать на лице предвкушающую улыбку, делающего из него смущенного подростка или маньяка — тут по ситуации. Голубые глаза сверкают огоньками ожидания и тепла. Мысли, уже не так запутаны, как в воскресенье, но всё равно всё это время наедине с собой не особо помогает их расставить по местам. И посреди всего хаоса, Макс с неким изумлением доходит к пониманию того, что ему нравится Джордж. Боже, ему, действительно, нравится Джордж. Не его нутру, которое уже давно готово поддаться или отдаться своему истинному альфе, а ему самому. И нравится, как человек, которого хотел бы видеть рядом. Фантастика.       Чувство трепета, которое эхом фонит в нем с воскресенья, не позволяет расслабиться и заставляет всё время что-то делать: то ходить туда-сюда, то заламывать руки, то пялить на телефон. Шарль на это внезапно странное поведение друга, к слову, косится всё утро и никак не может разгадать происходящее. Удивляет и то, что Макс слишком уклончиво на всё отвечает, и как-то слишком быстро уводит тему от Джорджа, расспрашивая о нем с Александрой.       Не сказать, что Макс не хочет поделиться с лучшим другом невероятным происходящим, но странное желание сначала всё осознать и оговорить с Джорджем прежде, чем подкидывать пищу для раздумий Шарля, останавливает. В неком роде, ему даже хочется насладиться этим предвкушающим чувством зарождения чего-то большего одному. Господи, оно присутствовало всего раз в его жизни и так давно, что он уже и не помнит, когда настолько сильные позитивные эмоции ощущал.       Когда он появляется в зоне прессы, то та самая журналистка, которая задала вопрос о теории их истинности в Англии, манит его рукой. Макс кивает, невольно оглядываясь. Джорджа ещё нет, и от этого ожидание становится ещё более невыносимым.       — Макс, здравствуйте. Рады приветствовать Вас на одной из Ваших родин. Как Вы себя чувствуете?       — Спасибо, — дежурно кивает он, хватаясь руками за разделяющий их бортик, — очень рад вновь оказаться в Бельгии. Я — хорошо, спасибо.       — Как Ваш настрой на гонку?       Макс чистит горло и уже собирается ответить, как рецепторы среди буйства феромонов и аур, различают тот самый лавандовый запах. От этого он невольно улыбается, и это журналистка списывает на раздумья об ответе. Глупое желание резко обернуться и найти глазами Джорджа прерывается пониманием, насколько странно и, скорей всего, палевно это будет. Особенно, взирая на то, что они и так будут говорить о фанатской теории.       — В целом, настрой хороший. Команда внесла некие корректировки в подход к гонкам, от того надеемся на хороший результат.       — Наверное, спрашивать, какие корректировки нет смысла? — мягко шутит девушка и вновь подсовывает микрофон к Максу. Тот дергается, всеми мыслями концентрируясь на том, что лаванда приближается.       — Попробуйте, вдруг отвечу, — поддерживает шутку Ферстаппен и вздрагивает, когда две ладони внезапно опускаются ему на плечи в приветливом жесте — просто дружеском, не более — и слегка сжимают. Но это ощущается, как небольшой приятный ток, который проходит сквозь ткань, распространяясь по коже. Макс резко поворачивает голову вправо и первым замечает эту дежурную для прессы, но такую мягкую ухмылку. Следующим, бежит взглядом немного вверх и сталкивается с серыми глазами — всего на мгновенье — но даже за это небольшое время замечает, какими теплыми огоньками они полнятся. Лишь для него, ведь стоит Джорджу уставиться на журналистку, взгляд становится обычным, в неком роде отстраненным. Омега-нутро одобрительно мурчит из-за столь желанного присутствия истинного — кажется, что Макс всем телом остро ощущает, исходящее от тела рядом тепло, и все мысли тут же смешиваются в одну большую кашу.       Господи, он целовался с Джорджем и ему нравится Джордж. И он всё ещё хочет его поцеловать.       — О, здраствуйте, Джордж, вы решили к нам присоединиться?       — Всем привет, — кивает Расселл, становясь по правую сторону от истинного. Немного ближе, чем обычно, но всё ещё так, чтобы не вызывать подозрений. — Ну, Макс рассказывал мне о фанатской теории, даже видосики интересные показывал. И я решил, что будет правильно, если мы оба расскажем свои мысли и впечатления об этом.       Голос беззаботный, насмешливый и такой легкий, что Ферстаппену аж плохо от того, насколько Джордж хорошо играет обычного закрытого себя. Не такого, как с ним. И это радует.       Расселл позволяет себе всего на пару секунд смазать глазами по парню рядом, тем самым угомонить свои чувства и предвкушение встречи, не дающее спокойно функционировать всё утро. Но это лишь усугубляет ситуацию и попытки держать себя в руках: Макс сегодня слишком прекрасный в своей обычности. Небрежно лежащие волосы, насмешливый взгляд и ухмылка, слегка ребяческая, но застенчивая. Господи, это Джордж был так слеп всё это время или Макс необычайно красив? А есть ещё эти губы, которые он уже испробовал на мягкость, и вкус которых вновь хочет ощутить. Ещё немного и он будет походить на наркомана с новой дозой. Это связь так всё усугубляет или же губы Ферстаппена, в целом, имеют такой эффект? Хотя, скорее он сам.       — Отлично! — широко улыбается журналистка, явно довольная возможностью подловить на какой-то сенсации. — Джордж, в прошлый уик-энд мы спрашивали Макса о его отношении к теории того, что вы истинные, — Расселл на мгновенье косится взглядом на невозмутимого истинного рядом, не понимая, почему истерический смех комом от происходящего подходит к горлу только у него. — Макс сказал, что не слышал об этой теории, но пообещал ознакомиться и даже подключить вас. Скажите, был ли у вас об этом разговор, и какие ваши впечатления?       — О да, у нас был разговор, и нужно было видеть этот восторг, с которым Макс рассматривал все доказательства, фото и сгенерированные видео, — с ухмылкой начинает Джордж, чувствуя, как тут же недовольно косится на него Ферстаппен. Не может сдержать широкой улыбки от своего подергивания, но тут же её убирает, оставляя лишь приподнятые уголки губ.       — Ну, ты тоже не прибедняйся, твои глаза горели невероятным интересом, — как бы между прочим вставляет Макс, не позволяя истинному выставить лишь его странным фанатиком. — В момент, как я показывал видео сгенерированного поцелуя — ты явно был сражен.       — Ага, — взглядом, в котором так и читается: «тебе не жить, Ферстаппен», Джордж ловит эти насмешливые глаза и как-то ровно поддакивает, — особенно тем, как искривили мое прекрасное лицо. Я походил на тролля.       — Ты себе льстишь, — вновь прерывает его ремаркой Макс, притворно вздыхая. — Ты был хуже тролля.       Журналистка, словно зрительница на игре в теннис, быстро переводит взгляд с одного на второго, не успевая передвигать микрофон. Как-то теряется от такой довольно веселой и открытой атмосферы, ведь искренне думала, что ей придется всеми правдами и неправдами хоть что-то из них вытаскивать.       — Тебе повезло, что ты на видео стоял спиной — я бы на тебя посмотрел, — а вот здесь, в этом добродушном тоне, Макс замечает уже едва уловимые нотки раздражения. — Могу поспорить, ты бы стал ещё большим Сидом.       — Так, а почему это не проверить? — внезапно усмехается Ферстаппен, вздергивая бровью. Оборачивается в камеру, словно наконец-то вспоминая о том, что они как бы на интервью, и как-то торжественно заявляет: — Дорогие фанаты, позволяю меня и Джорджа зафлудить отметками в твиттере под подобным видео, только там, где видно мое лицо.       Расселл с неким насмешливым недоумением глядит на профиль истинного, который это говорит на полном серьезе, и уже видит, как будет орать на Макса Хорнер. Мысль о том, что Тото, скорей всего тоже, взирая на то, что они подогревают слухи, не посоветовавшись с ними, он решает оставить на потом. Когда настроение и без того будет плохое, или же Вольфф первым начнет об этом говорить.       — Ну всё, теперь наши телефоны взорвутся, — подытоживает Джордж, когда Макс с некой тенью победы глядит на него. Какой победы — он не знает, но раз ему это нравится, то пусть глядит. В целом, ради того, чтобы эти голубые глаза сверкали так ярко и тепло, Расселл готов на любую авантюру. — В любом случае, это было слегка неловко, но интересно. Довольно познавательно в том, насколько люди иногда могут видеть что-то, чего нет, — спокойно и размеренно говорит Джордж, всё же решая себе оставить пути отступления в дискуссии с начальником. — Сказать честно, в какой-то момент я уже сам был готов поверить в то, что мы истинные.       — Это уж точно, — подхватывает Макс, и для тех, кто знает, в голосе отчетливо слышна ирония. — Мы благодарим фанатов за такое внимание к этой теме и искреннюю радость, что мы наконец-то нашли свои пары, но всё же просим быть более терпимыми к нашим личным жизням и не распространять слухи.       Джордж ловит многозначный взгляд рядом стоящего Ферстаппена и кивает. Просто по-дружески. Но всё же не сдерживается и смазывает глазами по пухлым губам, к которым очень остро хочет прикоснуться. Этот вкус вишни и их мягкость до сих пор делают что-то ужасно прекрасное с сознанием парня. И, видимо, долго ещё будут. К слову, Джордж и не против.       — Что же, спасибо вам за искренние ответы, — внезапный голос всё же заставляет британца вздрогнуть и быстро отвернуться от Макса, тем самым уставившись в камеру.       — Вам спасибо, — с неким опозданием кивает Расселл и практически одновременно с голландцем отходит от барьера. Ловит его вопросительно-предвкушающий взгляд и слегка ведет головой, словно показывая следовать за ним.       Им срочно нужно остаться наедине.

***

      Четверг. Моторхоум Мерседес. Спа-Франкоршам. Бельгия.       12:13       Макс всё ещё ощущает на себе множество вопросительных взглядов, когда он в который раз появляется в моторхоуме Мерседес. В целом, то, что он идет в компании Джорджа, — не может укрыться от недоуменных глаз, которые пытаются исподтишка на них глядеть. Но волна всё того же предвкушения и трепета, что они сейчас наконец-то останутся одни, затыкает окружающий мир, и он просто считает шаги к комнате Джорджа.       Она, к слову, небольшая, но светлая. И до ужаса такая же педантичная: всё на своих местах, никакого хаоса, порядок и чистота. Ферстаппен с неким ужасом замечает, что даже гоночные костюмы истинного в стопке лежат ровно по линии букв и ни на миллиметр ниже или выше. В неком роде это пугает, ибо это уже как-то слишком даже в понимании контроля. Вроде бы робот на стартовой решетке — Оскар, но задатки пока что он замечает в Джордже.       — Значит, ты против Олли на собрании? — решает начать Макс с главного вопроса, с которым к нему сегодня пришел Андреа. Так сказать, издалека, чтобы дать им время осознать то, что они вновь наедине. Господи, это пульсирующее желание вновь поцеловать давит, выбивая из колеи. Так, сначала им нужно поговорить.       Он подходит к столу на другом конце комнаты и опирается бедрами, скрещивая руки на груди. Взгляд утыкается в мощную спину Расселла, когда тот устало откидывает вещи в сторону. Он всегда был таким… широкоплечим? Или это гормоны? В любом случае, это, кхм, горячо удивляет. Макс задумчиво закусывает внутренний уголок губ, скользя глазами по мышцам, на которых натягивается тонкая ткань брендированой футболки.       — О, Кими всё же тебе пожаловался? — закатывает глаза Джордж. — Да, и я не изменю свое решение, Макс, — спокойно отзывается он, оборачивается и аккуратно присаживается на свою кровать. Голова всё же гудит. — Как и Оскар, — словно вспоминая, что он не единственный глава, бегло добавляет Расселл под слегка насмешливо-выжидающий взгляд голландца. — Всё же, они не истинные, и проявись у кого-то другое имя — это будет катастрофа вселенских масштабов. Во-первых, ваше нутро привыкнет к ауре Бермана, а, во-вторых, как это будет выглядеть на дальнейших собраниях?       — Ну, в целом, резонно, — соглашается Макс, ведя подбородком немного в сторону. Скользит взглядом по уставшему парню и не может сдержать предательски маленькой улыбки, когда глаза натыкаются на эти мягкие губы. Поцелуй словно покалывает на устах. В момент его глаза загораются лукавыми искорками и он, недолго думая, выпаливает свой вопрос: — Господи, если ты такой деспотичный с Кими, что будет с нашими детьми?       — Я не деспотичный с Кими, просто я… — в момент Джордж запинается в своей попытке возразить. Пару раз глупо моргает, осознавая сказанное, и утыкается каким-то изумленным взглядом в истинного. — Стоп, «детьми»?       — С ребенком, — тут же исправляется Макс, понимая свою оплошность. Гребаное подсознание, которое в момент позволяет себе озвучить больше скрытых раздумий и желаний, нежели он может себе, в целом, осознавать. — Не придирайся к словам.       — Нет, ты сказал «детьми», — не понимая, зачем продолжает развивать эту тему, в полголоса исправляет его Расселл. Слегка склоняет голову к плечу и бросает вопросительно-лукавый взгляд из-под длинных ресниц. Внутри что-то затаивается. Хрупкое, но заинтересованное. — Ты хочешь нескольких?       — Я хочу, чтобы ты перестал давить на Кими, — терпеливо отзывается Макс, чувствуя, как неловкость волной подходит к горлу. Боже, почему в этот раз он решил не подумать и просто выпалить мысли? А ещё лучше было бы, если он решил пойти на поводу у своих желаний и уже целовал язвительного британца.       — Ферстаппен, не переводи тему, — понемногу расплываясь в широкой улыбке, роняет Джордж. Несмотря на усталость, которая полнила его минуту назад, сейчас он выглядит куда более бодрым. Рассматривает, как недовольно сопит себе под нос истинный, и не может натешиться, что он ловит его на столь внезапном открытии в теме, которой они всё же решили дать шанс.       — Скажем так, — Макс кратко чистит горло, всё же сдаваясь, — не откидываю этот вариант.       С неким недовольством он подмечает, что не планировал сейчас возвращаться к вопросу о ребенке. Или ребенках, если сюда уж зашел разговор. Он просто хотел поцеловаться замолвить несколько слов за Кими с Оливером, чтобы дети могли спокойно проживать первую любовь, а не бороться вместе против королевы-ведьмы. Несмотря на слегка напряженную атмосферу Ферстаппен негромко фыркает себе под нос из-за этой ассоциации. Спасибо, Боже, что люди не умеют читать мысли, ибо, если это сравнение услышал бы Джордж, был бы крик. Впрочем, это ему за «Первую Леди».       — А что, ты против? — внезапно выпаливает Макс, понимая, что отступать некуда. Вопросительно ведет подбородком и замечает, как изумленно широко распахиваются серые глаза напротив.       — Да нет… — понимая, что загнал себя же в свою ловушку, негромко выдыхает Джордж. — То есть, это тебе решать. Всё же это твое здоровье и я… Ну, поддержу всё, что ты решишь, — Макс не может сдержать мягкой улыбки, рассматривая, как неловко взмахивает рукой истинный, словно помогая себе подбирать слова; как румянец начинает алеть на его скулах и как взгляд — начинает нервно бегать. — То есть, я не против нескольких и буду даже рад… Но если один — тоже всё нормально, я не давлю… То есть, я буду рад в любом случае, вот, — быстро добавляет он, в попытках себя не закопать. — Просто, это твое здоровье, и я не хочу, чтобы ты как-то… — Расселл всеми фибрами тела чувствует этот смеющийся взгляд, которым одаривает его Макс. — Ну, в ущерб ему и себе… Блядь, ну ты понял.       — Да ещё на первых предложениях, если честно, — Ферстаппен пытается не смеяться, но это сложно, взирая на то, насколько красный от этой тирады, точнее, попытки ответа, его истинный. Это умиляет и завязывает который узел чего-то большего внутри. Господи, ещё немного и так-то хода назад уже и не будет. — Но ты очень милый, когда смущаешься, — дразняще повторяет он фразу Джорджа, и тот дергается, недовольно сощуривая глаза.       — Господи, ты такой не романтик.       — Ну, за романтичность в нашей паре отвечаешь ты.       — Блядь, — с усталым, недоверчивым смешком выдыхает Расселл, уводя взгляд куда-то в сторону. Почему-то именно сейчас глядение в глаза Макса вызывает необъяснимую волну стеснения. Боже, он как подросток с первой симпатией.       Ферстаппен забавляется. Этот вид смущенного истинного — невероятно прекрасный и продолжает дарить это возвышенное покалывание от предвкушения внизу живота. А ещё ему до ужасного вновь хочется его поцеловать. Прикоснуться к мягким губам, и ощутить эту защищенность от объятий.       — Раз мы в этом моменте, может, есть ещё какие-то вопросы насчет ребенка, которые нам нужно обсудить? — решая брать ситуацию в свои руки и предельно ясно очертить понимание того, что в будущем они точно планируют создать что-то прекрасное вместе, с неловкостью, но ощутимой уверенностью спрашивает Джордж. Всё же возвращает свой взгляд на парня, глядя мягко и не давяще. Макс слишком карикатурно выпячивает губы, хмурясь, словно в раздумьях, и Расселл не может не уставиться взглядом на эти губы. Господи, этот вишневый вкус всё ещё играет у него на языке. Хотя, временами кажется, что он уже успел полностью его пропитать.       — Мальчик или девочка?       — Так, как и омега, альфа или бета — мне всё равно, — спокойно пожимает плечами Джордж, чувствуя, как холод стенки, что отдается в затылок, убирает головную боль.       — Тебе всё равно, каким будет наш ребенок? — недовольно сощуривает глаза Ферстаппен, слегка поддаваясь вперед туловищем.       — Мне всё равно, потому что, я буду любить его, невзирая на то, каким он будет, — пытаясь не сильно позволять румянцу брать вверх, терпеливо объясняет Джордж. Господи, почему он оказывается в этом месте? Ладно, он сам продолжил этот разговор и сам захотел убедиться, что Ферстаппен заднюю в этом вопросе не даст, но, блядь, почему это так неловко?       Макса, видимо, ответ устраивает, ведь он одобрительно кивает и заметно расслабляется. И Расселл чувствует себя так, словно сдал какой-то крайне сложный тест, от которого зависело будущее. Впрочем, так и есть. Но почему это он оказался той стороной, которая проходит это? Лукавая мысль о том, что, быть может, это в Максе на мгновенье полноценно включился омега, который выбирает нужного альфу, как партнера и отца будущих детей, заставляет на мгновенье застыть и как-то изумленно моргнуть. Приятное тепло, как итог этого осознания, разливается внизу живота.       — Давай только по временным рамкам не проходиться, ибо нам бы… ну… наши отношения до конца устаканить, — Джордж как-то неоднозначно кивает головой, создавая видимость того, что ему совсем не неловко. Получается криво, но Макс глядит на это как-то снисходительно и лишь пожимает плечами.       — Тут согласен, но я бы ещё насчет фамилии прошелся.       — О нет, — тут же решительно отметает предложение истинного Джордж, взмахивая рукой. — Давай не сейчас. Мы разругаемся.       — Это ведь не имя.       — Но фамилия.       Макс недовольно шумно выдыхает, сводит брови домиком к переносице и всё же закатывает глаза, всем своим видом показывая: «ну окей, пока что — без ссор». Расселл заметно расслабляется. Это всего несколько реплик, которыми они обменялись друг с другом насчет ребенка, но ощущаются так, словно он прошел минное поле.       Ферстеппен молчит. Несмотря на сдержанность, внутри не может сдержать восторга того, что они говорят. Господи, они наконец-то говорят на эту тему. И более того, Джордж сам её развил. Мысли о будущем ребенке изменяются нынешним. Итальянским приемышем, который, в целом, теперь не только Джорджа за родителя считает, но и его, отчего за последние четыре дня в их чате сообщений больше, нежели за полгода до этого. Вздыхает и всё же решает ещё раз попробовать переубедить.       — Насчет Олли — точно не передумаешь?       — Точно, — устало отзывается Джордж и откидывается спиной о стенку. Прикрывает глаза и чувствует, как гудит голова. Может таблетку выпить что ли?       — А если я смогу что-то предложить? — внезапно лукавый голос звучит со стороны голландца, и Расселл замирает. Аккуратно приоткрывает один глаз и осматривает слегка смущенного, но вполне уверенного Ферстаппена. Замечая, что истинный обращает на него внимание, Макс нарочно медленно прикусывает нижнюю губу и слегка ведет подбородком. Взгляд всё время убегает к губам. Этим мягким британским губам.       — Например, что? — глухо и как-то сдавленно звучит вопрос Джорджа. Он как-то заметно выпрямляется, не отодвигаясь от стены, и теперь уже полноценно рассматривает, какими крайне неприличными искорками играют голубые глаза напротив из-под отросшей челки. Вот же ж, блядь.       — А что ты хочешь?       — Я много чего хочу, на самом деле.       Ответ, как и вопрос, звучит негромко. Но с отчетливым оттенком многозначности. А ещё флирта. О господи. Это действительно флирт. Они флиртуют. Расселл слегка ведет ладонями по своим бедрам вниз, невольно расставляя ноги шире. В другой бы ситуации это обычное движение не чувствовалось столь остро, как сейчас. Ферстаппен стреляет глазам по черным и широким штанам истинного, почему-то задерживаясь на паху ремне, а после возвращается к лицу, сталкиваясь с темнеющим взглядом серых глаз. В них не меньшее желание, чем у него.       — Мы реально сейчас флиртуем или у меня крыша течет?       — Блядь, Ферстаппен, — на внезапный вопрос голландца усмехается Джордж, окончательно развеивая интимную атмосферу, которая между ними устанавливается за эти несколько секунд. Потирает двумя пальцами переносицу, добродушно закатывая глаза. — Ты мог этого не озвучивать?       — И не делать ситуацию ещё больше неловкой? — с нервным притворством усмехается Макс. — Конечно, нет, — негромко добавляет он, всё же понемногу подходя к Джорджу и рассматривая его покрытое румянцем лицо. Расселл, который успел слегка расслабиться, в момент ощущает, как жар чего-то большего с новой силой пульсирует телом, завязываясь тугим узлом желания внизу живота. Глупо замирает, глядя снизу-вверх на истинного, который практически, как лев на охоте, приближается к нему. Господи, и почему он не замечал этой врожденной сексуальности в Максе раньше? — Так что? — и вновь эти лукавые нотки в едва слышном тоне голоса, отдающем томностью. Джордж, кажется, не дышит, наблюдая за тем, как Ферстаппен останавливается между его ног и понемногу склоняет голову вперед. Рассматривает, как, невзирая на заметный румянец, его голубые глаза отдают всё теми же нотками вызова и всё время, то и дело, скользят к его губам. Блядь, кажется, он, в целом, забывает, как позволять воздуху поступать в организм. Макс медленно растекается в улыбке, всё также прикусывая нижнюю губу. — Точно ничего не смогу предложить или же…       — Джордж, слушай, я тут подумал, что…       Дверь резко открывается, и это заставляет парней моментально отпрянуть друг от друга. Точнее, Макса. Он быстро отступает на несколько шагов назад, пытаясь нормализировать дыхание от страха, что их поймали практически с поличным. Джордж же чистит горло, пытаясь проморгаться и понять, что это всё реальность, а не какой-то пошлый сон с участием его истинного (у него их ещё не было, но, взирая на то, насколько это горячо, уже как-то и хочется). Оба утыкаются взглядами в нежданного гостя, проклиная то, что забыли о существовании замков. Хотя с другой стороны, ни Макс, ни Джордж не планировали флиртовать и вообще к чему-то сейчас приходить, поэтому тут спорная ситуация.       Вольфф замирает, словно отец, заставший свою пятнадцатилетнюю дочь за сексом с соседским парнем-хулиганом. Пару раз глупо моргает, внимательным взглядом скользит от своего пилота к пилоту команды соперников и как-то нервно хмыкает, позволяя краткому недоверчивому смешку сорваться с губ.       — Вижу, ваши отношения всё же движутся, — с тенью усмешки говорит Тото, проходя во внутрь комнаты и закрывая за собой дверь.       — Двигались бы ещё быстрее, если бы Вы умели стучаться, — как-то недовольно, со вздохом, бубнит себе под нос Макс, глядя в сторону. И Расселл, услышавший это, чувствует, как жар румянца вновь покрывает его скулы. Господи, этот гребанный голландец… Он может не говорить всё, что думает, и не смущать его? Что это за побочный эффект их сближения, о котором никто не предупредил? Не сказать, что он против, но, боже, он никак не привыкнет к скорости, которую набирают их отношения. Вольфф многозначно хмыкает на это и не может сдержать широкой улыбки — такое чувство, словно он видит сон при температуре сорок плюс.       — Побежишь сплетничать с Хорнером? — видя это самодовольное лицо начальника, вскидывает бровью и усмехается Джордж, заметно расслабляясь, что их спалил практически за поцелуем именно Тото, а не кто-то другой, кто бы определенно упал в обморок, а после поспешил рассказывать всем, что у него галлюцинации.       — Почему ты такого плохого мнения обо мне? — серьезно спрашивает Вольфф, и это действительно выглядит так, словно слова его задевают. — Я всё же женатый человек, и все сплетни сначала через жену.       — То есть, Сьюзи знает о…       — Да, но и она подписала NDA, не волнуйтесь, — словно это что-то неважное, отмахивается он, не давая договорить Расселлу. — Кстати, которое время уже не могу передать её поздравления вам.       Макс молчит, не зная, что говорить, а вот Джордж закатывает глаза и вновь потирает переносицу, словно в попытке сдвинуть кожу с места. Господи, ну почему его окружают такие… м-м-м… люди?       — Блядь, Тото…       — Не матерись при начальнике — это не воспитанно, — поучительно прерывает его мужчина. — Впрочем, прелюдия на рабочем месте — тоже.       — Не было никакой прелюдии, — не взирая на попытку ответить спокойно, Джордж всё же запинается на последнем слове и шумно вздыхает под насмешливым взглядом начальника. — Что ты хотел? — в момент он вспоминает о том, что у него как бы болит голова и усталость валит с ног, отчего вновь откидывает голову назад, сталкиваясь затылком со стеной.       — Есть, кхм, предложения по модернизации болида, так сказать, — он косится предупреждающим взглядом в сторону Ферстаппена, который слишком тихо стоит по другую сторону комнаты у окна. — Но не при соперниках… Макс, ты не хочешь к себе всё же заглянуть? Ну, знаешь, чисто так навскидку — ради разнообразия?       — Очень смешно, — недовольно сощуривает глаза Ферстаппен, прекрасно понимая намек уйти. Глядит на слишком самодовольную улыбку из-за своей шутки Тото, а после медленно переводит взгляд в сторону. На Джорджа. Тот всё также подпирает спиной стенку, полусидит как-то расслаблено, но смотрит прямо на него. Слегка склонив голову, исподлобья, практически нечитаемо. Но Макс прекрасно замечает нотки чего-то большего в серости напротив. Учится понемногу это делать. И этот взгляд истинного сейчас отдает неким обещанием, томностью и недовольством. Видимо, что их прервали.       Ферстаппен слегка ведет подбородком и вздергивает бровью, пытаясь не улыбаться. Не при посторонних. Едва заметно облизывает нижнюю губу, лишь на миллиметр высовывая кончик языка, и молчит. Джордж на это лишь больше склоняет голову, сжимая челюсти от блядского желания поцеловать.       — Господи, вы даже сейчас продолжаете… — как-то недоверчиво взвывает Вольфф, действительно, задаваясь вопросом, как он упустил это сближение главных врагов паддока. — Так, Ферстаппен, дуй к себе, — пытаясь держать голос командирским, отрезает мужчина, щелкая пальцами и указывая большим на дверь. Голландец дергается и очень явно недовольно вздыхает, наконец-то смотря на руководителя Мерседес. Если он такой противный, так слава богу, что отказывается от разговоров насчет контракта. Зачем такой непонимающий босс?       — Макс, увидимся позже, — мягким, но отдающим хрипотой голосом всё же первым говорит Джордж. Кратко кивает и улыбается, словно давая обещание, что они продолжат. Осознают факт флирта, происходящего, и продолжат.       — Ладно, — сдается Ферстаппен, даря ответную едва заметную улыбку. — Хороших стратегий, — это уже предназначается Тото, который, словно учительница ждет, когда тот самый непослушный ученик наконец-то покинет её класс.       — С твоим благословением, — сдержанно отзывается мужчина, внимательным взглядом провожая голландца к двери.       В момент Макс задерживается на пороге, положив ладонь на белую поверхность. Глупая мысль послать Джорджу воздушный поцелуй, чтобы скорее побесить Тото, нежели выразить свои чувства, заставляет глупо хохотнуть под нос, тем самым ввести в ступор остальных двоих находящихся в комнате. Но всё же он решает поберечь нервы Вольффа и самообладание истинного. Взмахивает ладонью напоследок и толкает дверь, исчезая в коридоре.       Мягкая улыбка Расселла, с которой он провожает взглядом Макса, исчезает сразу же, стоит столкнуться с недовольным взглядом начальника. Тот злобно сопит, скрестив руки на груди.       — Ты совсем поехал, Джордж? — ровным, но давящим, авторитетным тоном спрашивает Тото.       — Что такое? — устало вздыхает британец. — Разве ты не рад, что я понемногу убираю одну из раздражающих вещей в жизни? Точнее, превращаю в нечто… м-м-м…прекрасное? В любом случае, я теперь более спокойный и сконцентрированный, а это ведь хорошо для гонок.       — Да господи, хоть свадьбу справляйте — мне всё равно, — закатывает глаза Вольфф. — Меня волнует ваша беспечность. Ну, вы хотя бы двери что ли на замок закрывайте, раз над сближением работаете.       Расселлу хочется глупо сказать: «это было случайно» или же «мы этого не планировали» (фразу «мы вообще-то просто говорили» он откидывает, ибо как-то не выглядело, что они говорили, хотя они, действительно, говорили). Но одергивает себя за секунду до того, как бы язык начал что-то там оправдываться. Всё же он взрослый человек, а не подросток.       — Хорошо, прости, — закатывает глаза Джордж, понимая, что по-другому тот не отцепиться и не перестанет пилить взглядом. — Наша оплошность. В следующий раз будем более… м-м-м… осторожны?       — В следующий раз, идите такие приколы Хорнеру в Ред Булл Рейсинг выкидывать, — недовольно цокает языком Вольфф и в момент взмахивает рукой. — Хотя, нет. Лучше у нас, — словно опомнившись, исправляется мужчина.       — Есть что-то, что я должен знать? — Джордж вопросительно вскидывает бровь.       — Мы с Кристианом поспорили, в каком из моторхоумов вы первее над щенками работать будете, — спокойно издает Тото, словно в этом нет ничего такого.       Джордж глупо моргает, осознавая сказанное.       — Что? — голос тихий и, можно сказать, загробный. Он глядит на начальника исподлобья, не до конца осознавая происходящее. Нутро успевает ощетиниться и тихонечко начать рычать.       — На кону, между прочим, миллион евро, — словно это оправдывает всё, добавляет Вольфф, глядя так, словно первый пилот должен это понять.       Джордж молчит. Всё ещё глядит как-то нечитаемо, пытаясь испепелить мужчину взглядом. Пытается понять, в какой момент стало нормальным всем обсуждать его с Максом отношения, да ещё делать ставки или спорить. Они все уже вообще берега попутали?       — Да господи, шутка это. Выдохни, — закатывает глаза Тото. — Просто хватает слухов, что я Максу контракт предлагаю, а если ты начнешь ещё ошиваться рядом с Ред Булл, то лишь подогреешь внимание к вашим персонам и возможной истинности.       — То есть, а то, что слухи насчет Макса в Мерседес будут, — ничего?       — Ну, чем-то ведь нужно жертвовать ради любви, — наигранно по-философски издает Вольфф, пожимая плечами. Расселл закатывает глаза с тяжелым вздохом. — Кстати, — щелкает пальцами Вольфф так, словно о чем-то вспоминает, — насчет свадьбы: мне не всё равно. Я надеюсь, что приглашение всё же заслужил тем, что вместе с Хорнером прикрываю ваши задницы. Особенно убирая слухи того, почему вы так часто в моторхоумах друг друга в последнее время тусуетесь. Думаешь, в целом, слухи о контракте появились — это потому что я хочу тебя заменить?       Джордж глупо моргает, подгружая информацию. Потирает двумя пальцами переносицу, глубоко вздыхая. И вот что отвечать на эту, очевидно, насмешливую ремарку-полуправду серьезным голосом, когда мозги плывут от воспоминаний губ Макса, а нутро требовательно просится к истинному?       — Блядь, Тото, ты…       — И я о том. Не благодари! — с широкой улыбкой прерывает вялую попытку подопечного что-то ответить мужчина. В целом, больше не давая что-то сказать, он делает шаг назад, закрывая дверь. — Жду в переговорке!       Расселл лишь негромко взвывает, чувствуя грёбаное неудовлетворение тем фактом, что их всё же прервали.

***

      Четверг. Моторхоум Макларен. Спа-Франкоршам. Бельгия.       14:07       — Оск, мне срочно нужна твоя помощь… Блядский боже, подарите мне новые глаза!       Расселл быстро захлопывает дверь комнаты Оскара, чувствуя, как жар неловкости пятнами покрывает его шею и щеки. В момент ему кажется, что он неправильно увидел — это галлюцинации или бушующие гормоны из-за флирта с Максом, но тут, как на зло, рецепторы улавливают запах меда и папайи, резко прерывающееся кислотой. Наслаждение и стыд.       — Какого черта, Джордж?! — Пиастри появляется за пару секунд из-за двери, испепеляя взглядом друга. Лицо и передние пряди мокрые, губы всё ещё блестят. — Стучаться не учили?       — Кто ж знал, что твой рот будет занят чле…       — Заткнись!       — Я больше никогда не возьму твою бутылку воды.       — Ты знаешь, что по статистике девяносто семь процентов людей держали член в руках?       — Вот именно в руках, а не во рту и…       — Джорджи! — Ландо резко открывает дверь, на ходу поправляя ремень джинс. — Ты обломал мне очень хороший ми…       — Норрис, — устрашающим тоном шепчет Оскар, находясь на грани, чтобы задействовать подавляющий запах альфы. Британец смущенно хохочет, поднимая руки вверх, словно говоря: «окей-окей, молчу!».       Расселл глядит на это всё с нескрываемым отвращением, жалея о том, что решил прийти за советом после обеда. Кажется, его всё же стошнит. Он никогда не желал стать свидетелем того, как один его друг делает минет его второму другу. Нет, он рад за Ландо, но, господи боже, серьезно?! И вот после этого Тото будет что-то ему говорить о прелюдии? Да, они с Максом даже не поцеловались. Хотя очень хотелось. И хочется.       — Что ты хотел, Джордж? — вздыхает Оскар, понимая, что ситуация, конечно, неловкая, но её уже не сотрешь из памяти. Проводит ладонью по влажному и наспех умытому лицу и глядит на то, как дергается Расселл.       — Может, не будем говорить в коридоре? — негромко спрашивает он в ответ на вопрос Пиастри, оглядываясь вокруг. Людей нет, но есть камеры и множество любопытных ушей, которые могут подслушивать за углом. — Или у вас там…       — Просто заходи, — устало вздыхает Оскар, обрывая его на полуфразе точно язвительной фразы.       Ландо, который топчется в дверях, первым ныряет обратно в комнату, наспех пытаясь прибраться. Ну, по крайней мере, набросить плед на кровать и выкрутить блокаторы запахов на максимум. Это не особо помогает, ибо запах прелюдии просто-таки звенит в воздухе. Благо, нутро как-то молчит в ответ на это, но, видимо, какое-то естественное смирение перед осознанием того, что у него есть Макс и ему хочется к нему, глушит любые природные процессы и желания.       Джордж опасливо оглядывает комнату, словно в любой момент сейчас он может поскользнуться на использованном презервативе, а после, понимая, что всё нормально и лишь запах напоминает о происходящем несколько минут назад, всё же заходит во внутрь.       — Ну, — он неловко чистит горло, оглядывая парней, — я рад, что вы помирились.       — Мы не мирились, — тут же закатывает глаза Ландо. — Ну… были в процессе этого.       — Без подробностей, — взмахивает он рукой, чувствуя, что не готов морально слушать кто и в каких позах. Норрис хмыкает, подходя к подоконнику, на котором лежит его рюкзак.       — Точно?       — Блядь, точно, Лан, — с заметным ужасом и давлением в словах, отзывается Джордж. Он прекрасно видит, как самодовольно улыбается лучший друг, явно удовлетворен тем, как его смущает и заставляет чувствовать не в своей тарелке. — Но я, действительно, рад, что у вас… это… всё налаживается.       Норрис на это лишь как-то неопределенно хмыкает и кивает, а после многозначно переглядывается с истинным. Тот слегка ведет подбородком, словно прося ничего не делать и не встревать. Всё же Джордж пришел за его помощью.       — Так, что ты хотел? — интересуется Оскар, подталкивая к разговору. Не сказать, что ему не неловко, но всё же хотелось бы побыстрее закончить с другом и возвратиться к их с Ландо разговору (или не разговору). В любом случае, там и там задействован рот. Остальное уже детали.       — Помнишь, ты говорил, что хотел сделать всё по правилам, ну прежде, чем официально объявить о вашей истинности? Что именно для этого нужно сделать? — пытаясь говорить в полголоса, чтобы не стриггерить Ландо на очередную ссору из-за невыполненных обещаний Пиастри, спрашивает Джордж. Но, к его большому удивлению, что Оскар, что Ландо выглядят спокойными, словно это не одна из главных причин их расставания.       — Боже мой, что я слышу! — восторженно восклицает Норрис, опережая своего истинного с ответом. В момент подлетает к Джорджу и кладет ладони на щеки, сжимая лицо, словно маленькому ребенку. — Ты уже дорос до этого этапа, сынок?       — Блядь, Лан, — недовольно цокает языком Расселл, отпихивая руки лучшего друга от себя. Тот заливисто хохочет, забавляясь происходящим и его реакцией. У Ландо явно слишком хорошее настроение. Видимо, реально помирились. «Или же он такой после минета» — ехидно докидывает внутренний голос, и Джордж мысленно взвывает, понимая, что теперь эта картинка будет сниться ему в кошмарах. Господи, можно Макса в сны, а не это? — Я вообще не тебя спрашивал.       — Ты такой злой, — с притворством вздыхает Норрис и вновь подходит к окну, чтобы перебрать свои вещи. Оскар, который всё это время тихонько стоит рядом в стороне, всё же пытается сдержать смех. Хотя это очень трудно делать, когда твой истинный умеет смешить тебя одним лишь взглядом, о целом подобном представлении, как сейчас, он вообще молчит.       — Смотри, — с тенью смешка начинает он, привлекая внимание раздраженного Джорджа, — это традиция своеобразного официального приглашение встречаться?.. Как-то так это можно назвать, — Оск взглядывает на Ландо и тот одобрительно кивает. — Обычно альфы приносят какой-то незначительный, может быть по цене или подобным характеристикам, но важный в понимании омеги или беты, подарок, и какую-то свою вещь — не новую, а пропитанную запахом. Это типа как первая для гнезда, — ведет рукой парень, замечая то, как слишком внимательно слушает Расселл, отчего между его бровей пролегает глубокая морщина. — Немного устаревшая, но те, кто чтят традиции и кому это действительно важно, делают. Хотя я знаю, что многие сейчас упускают этот этап. Но, как по мне, это не так сложно и не так много занимает энергии и времени, чтобы его упускать. Да и ясность в отношения приносит. Уверенность в будущем, — пожимает плечами Пиастри.       — Да, всё же это не охота, — поддакивает Ландо, и Джордж косится на него изумленным взглядом. Он как-то, в целом, забывает об этой традиции, получить шок от которой на уроках истории просто база всех шестиклассников.       — Так, — чистит он горло, глупо моргая. — То есть, небольшой, но символический подарок и вещь, правильно?       — Ага, — спокойно кивает Оскар, с мягкой улыбкой наблюдая за тем, как Ландо борется с зарядкой от телефона. Он вновь попытался вытянуть её за шнур из рюкзака, полного вещей, и адаптер отцепился, похороненный под весом всего крайне нужного истинному барахла. К слову, Пиастри ни разу не видел, чтобы Лан пользовался хотя бы третью того, что там лежит.       — А насколько должна быть пропитана вещь моим запахом? — спрашивает Джордж, и это заставляет Пиастри всё же обернуться к нему, уделяя всё внимание.       — Просто, чтобы было ясно, чья эта вещь, — кивает австралиец. — Кстати, желательно без обильного использования парфюма, просто твоя привычная аура цветочков, — Расселл невольно приподнимает уголки губ в едва заметной улыбке, когда вспоминает первую реакцию Макса на его успокаивающие феромоны лаванды. Тогда они ещё толком нормально не коммуницировали, но тот невольно признался, что ему нравится его запах. Спасибо Кими за жару и их первое адекватное сотрудничество.       — Боже, вить гнездо… — осознавая, зачем эта самая его вещь, как-то смущенно и недоверчиво выдыхает Джордж, искренне изумляясь тому, что их предки делали что-то подобное. — Это так… неловко.       — Ну, пережитки прошлого всегда либо неловкие, либо негуманные, поэтому, — Оскар как-то многозначно пожимает плечами. — Плюс, никто же не говорит реально вить гнездо и делать там щенков, — Расселл сдавленно сглатывает от одной невольной мысли, чтобы делать щенков с Максом. Размытые картинки мелькают перед глазами всего на несколько секунд, и если человеческая половина сдержанно подмечает, что слегка рано об этом думать — нужно для начала стать парой, то нутро лишь довольно отзывается самим пониманием этой возможности. — В любом случае, всё равно существуют омеги, которым наоборот нравится собирать вещи истинного для так называемого «гнезда», — добавляет Оск, а после как-то лукаво сверкает карими глазами. — Например, у Ландо дома есть целый шкаф моих украденных вещей…       — Клевета, — тут же прерывает фразу Норрис, всё ещё ища адаптер в своем рюкзаке. — Ты сам их у меня забываешь.       — Обычно люди тогда просто приносят и отдают, — не оборачиваясь, отзывается Оскар на ремарку своего истинного.       — Обычно люди сами и забирают, — в том же тоне парирует Ландо, и это лишь вызывает усмешку в Пиастри. Он вскидывает бровями и слегка ведет подбородком, словно говоря Джорджу: «ну как-то так», а после продолжает:       — Так что тут зависит от человека и его отношения к традициям.       — Думаешь, Макс из тех, кто чтит традиции? — внезапно спрашивает Ландо, вновь встревая в разговор парней.       — Не знаю, — как-то заторможено отвечает Джордж, мыслями он возвращается к тому неловкому разговору после периода. Сейчас он уже не уверен, что Макс сказал «сделать всё по правилам» на полном серьезе, а не из-за попытки съехать из-за приглашения на свидание. В любом случае, он хочет это сделать, чтобы точно подвести линию их отношений. Стать парой. Расселл в который раз задумывается над тем, что это происходящее — не сон, и сдерживается, чтобы себя не ущипнуть. — Мы об этом толком не говорили.       — Ну да, главное, что целовались уже.       Оскар тут же изумленно косится на лукаво усмехающегося Ландо, не понимая, откуда тот знает о поцелуе. Джордж же застывает и каким-то стеклянным взглядом утыкается в лучшего друга. Первая мысль о том, как Норрис узнал, изменяется тем, что он о поцелуе во время периода. Не об их сближении, что произошло в воскресенье.       — Вот поэтому я и спрашиваю, чтобы, в отличии от вас, настолько не затягивать, — беря себя в руки, спокойно улыбается он.       — Ох, мистер идеальность прямо, — незлобно закатывает глаза Ландо. Расселл уже хочет что-то съязвить в ответ, как некое осознание накрывает с головой и требует ответа.       — Погоди, а чего ты так спокойно на этот разговор реагируешь, разве это…       Джордж свой вопрос не договаривает. Затыкается на половине, видя то, как в момент довольно расплывается в улыбке лучший друг, переглядываясь со своим истинным. В пару вкрадчивых шагов, похожих на то, как крадутся дети, готовые рассказать о своем каком-то своем очередном открытии о мире, Ландо подходит к Оскару. Тот и сам мягко улыбается, невольно расправляя плечи, когда Норрис практически вцепляется в его предплечье.       — Вот! — громко, практически восторженно пищит Лан и тычет под нос Джорджу правую руку. Расселл действительно пытается понять, что он должен увидеть, но ничего кроме обычной руки друга, полной множества его многозначных, тупых, красивых и нет, браслетов не видит. Особенно нет кольца, на которое по его мнению у Ландо должна быть такая реакция.       — Что «вот»? — глупо спрашивает он, медленно моргая. Норрис в момент недовольно щурится и подносит запястье к лицу друга ещё ближе. — Да что я должен увидеть?       — Господи, побыстрее бы вы с Максом были вместе, может хоть он в вашей паре будет отвечать за внимательность, — закатывает глаза Ландо, явно обиженный тем, что лучший друг, между прочим, не заметил изменений, и кратко вздыхает. — Вот этот браслет. Мне подарил его Оск в воскресенье.       Норрис указывает на небольшой серебряный браслет, который заметно теряется среди других. Он не тонкий и не широкий, как раз в меру, чтобы не возникало вопросов и не нужно было прикладывать усилий, чтобы прочитать надпись. К слову, надпись состоит из отдельно нанизанных букв, которые складываются в краткое: «ты мой вихрь». Мило и довольно просто. Джордж смазывает по этому всё ещё глупым взглядом и вновь тупо утыкается в друзей, которые стоят, сцепившись за руки, как пожилая пара на снимке.       — И что?       — Ты тупой или притворяешься? — уже более раздраженно шикает Ландо на Расселла.       — Золотко, — внезапно мягким тоном прерывает его Оскар, — ты не видишь, какой он слегка потерянный эти дни. У них, видимо, что-то с Максом там происходит, и все мысли туда, поэтому терпимее, — практически ласково, как маленькому ребенку, разъясняет он истинному, который в момент надувается от обиды и раздражения. Джордж ничего не успевает и сказать, как Норрис фыркает, но продолжает:       — Оск вновь предложил мне встречаться. В этот раз официально и по традициям. И вот это, — он резко взмахивает своей рукой, отчего некоторые браслеты звенят. — Его подарок, который, к слову, он сам сделал.       — Ты сам слепил этот браслет? — как-то недоверчиво переспрашивает Джордж Пиастри, тыча пальцем в запястье Ландо. Наконец-то информация начинает доходить к его загруженному мозгу.       — Да. Я потянул Ландо в мастерскую на свидание…       — Это не было свидание, мы тогда расстались, — прерывает истинного Норрис, рассматривая из-под опущенных ресниц как-то недовольно. — Это была встреча, на которой я опять планировал поссориться и сказать, что ты мудак.       — Но всё же, ты меня выслушал и принял подарок, — на лице Оскара расцветает крайне нежная улыбка, и Расселл как-то испуганно взглядывает на это, понимая, что впервые становится свидетелем того, как Пиастри проявляет что-то более светлое, нежели сдержанная мягкость.       — Да, — на придыхании также чувственно отзывается Ландо, не прерывая зрительного контакта с истинным. Джордж понимает, что он лишний. Но не из-за этого, а из-за феромонов парней, которые сплетаются быстрее, нежели они готовы поцеловаться.       — Кхм, — внезапно чистит он горло, словно напоминая о своем присутствии. Если Оскар поворачивает на него голову со спокойным выражением лица, то Ландо глядит недовольно, практически, как кошка, которая выгнулась дугой и готова вцепиться в лицо за то, что её потревожили. — Я очень извиняюсь, но последний вопрос и я сматываюсь.       — Давай, — сдержанно кивает Пиастри, всё же вновь оборачиваясь к другу туловищем. Его истинный закатывает глаза, но кладет подбородок ему на правое плечо, сплетая руки с его ладонью. Прикрывает глаза, слушая, как бьется залоза истинного рядом.       — А что вы решили с раскрытием истинности? Интересуюсь, как один из глав стаи, — размеренно спрашивает он, переводя взгляд с лица одного на второго, и обратно. Оскар позволяет глазам сверкнуть улыбкой.       — Мы договорились, что после второго летнего перерыва поговорим с Заком и Андреа насчет этого, и планируем к концу года это объявить.       — Можно со сцены, когда кто-то из нас получит кубок, — невинно докидывает как бы между делом Ландо.       — Ты так уверен, что Макс позволит вам выиграть? — внезапно усмехается Джордж на эту ремарку.       — Поправочка: это мы не позволим ему выиграть, — поднимая указательный палец вверх, в том же тоне отзывается Норрис. — А я вижу, у тебя уже полным ходом «фан-клуб Макса Ферстаппена» в голове? Ту-ду-ду-ду, да?       — Ой, блядь, заткнись, — добродушно закатывает глаза Расселл, не в силах убрать глупую улыбку, которая появилась от одного лишь упоминания истинного. — Но я действительно рад, что у вас всё наладилось.       — Спасибо, — внезапно искренне кивает Норрис, рассматривая слишком светящееся лицо лучшего друга. — А теперь проваливай, и дай нам закончить наши дела.       — Лан, это было не обязательно говорить, — устало выдыхает Оскар, улыбаясь как-то виновато Джорджу. Тот тут же морщится, невольно вспоминая застывшую в памяти картинку. Вот же ж блядь, и сто процентов, что она отбилась в долгосрочной памяти, а не кратковременной.       Расселл лишь разводит руками, словно: «без комментариев», делает несколько шагов назад и быстро хватается за ручку двери. И прежде, чем её закрыть, всё же встревает головой в проем, видя, как парни уже практически соприкасаются губами:       — Мой вам совет: пользуйтесь замком.       И захлопывает дверь, унося ноги с моторхоума Макларен. Господи, ему срочно нужно перебить эту картинку, чтобы она не снилась ему в кошмарах. Мысль о том, что он вполне не против, чтобы ему снился Макс, и желательно не в кошмарах — он находит довольно привлекательной и с неким озорным огоньком в глазах, оставляет её фонить в мыслях.

***

      Пятница. Квартал бутиков премиум-класса. Льеж. Бельгия.       09:17       — Поверить не могу, что ты действительно заставил меня подняться в семь утра, — Шарль сонно зевает, сжимая в руке стаканчик с кофе, которым Расселл его решает задобрить. Ну как задобрить? Тот просто сказал, что ему нужно кофе и, заказав его, молча, отошел от кассы, давая понять, что платить будет инициатор раннего подъема.       — Ты сам согласился мне помочь вчера.       — Кто же знал, что ты с самого утра решишь на шопинг идти?       — Я вчера предупредил о времени, — сощуривает недовольно глаза Джордж, чувствуя, как нервозность понемногу накрывает волной тело. Альфа-нутро молчит, но просто-Джордж чувствует, как оно взволновано дрожит от предвкушения и понимания, что он собирается сделать. Господи, это действительно реальность. Он собирается купить подарок Максу для предложения встречаться официально. — И мы должны успеть доехать в Спа на первую практику.       — Она в полвторого дня.       — Но Спа за сорок километров, а я в душе не ебу, что мне нужно купить.       — Да знаю я. Даже поныть нельзя. Вы реально с Максом идеально подходите друг другу: что он тошный в контроле, что ты тошный в контроле, — как-то недовольно фыркает Шарль и отпивает немного своего капучино. — А вообще, что тут думать? Кольцо и дело с концом. Я благословляю.       — Блядь, Шарль, — Джордж от возмущения давится воздухом, а после под слишком самодовольное выражение лица парня, встряхивает головой, закатывая глаза. — Можно без шуток? Мне, правда, нужна твоя помощь, потому что ты Макса знаешь лучше, чем я.       — Знаешь, я всё же должен это озвучить, — игнорируя Расселла, роняет Шарль. Поднимает указательный палец, словно прося дать ему время, а сам вновь делает несколько глотков кофе. Британец терпеливо ждет, испепеляющим взглядом глядя на этот самый оттопыренный палец. В целом, ещё немного и он прожжет его взглядом. — Ты — идеальный! — как-то торжественно заявляет Леклер, после того, как всё же заканчивает с кофе. Джордж пару раз моргает, а после утыкает вопросительный взгляд в монегаска. — А Макс бы понял, — со вздохом недовольно закатывает глаза он, вспоминая, как друг едва ли не бросил в него бутылкой пива из-за этих слов.       — Так, эти ваши локальные вещи прошу оставить для общения с Максом, а сейчас мне нужна вся твоя серьезность и все знания о Максе.       — Что именно ты хочешь знать? — зевает Шарль, прикрываясь кулачком. Ведет взглядом немного левее Джорджа и замечает, как их исподтишка фотографируют фанаты. — О, улыбнись, — Расселл дергается на эту ремарку и как-то хмуро наблюдает за тем, как Леклер показывает два пальца куда-то в сторону. Быстро оборачивается и замечает компанию подростков на другой стороне улицы. Взвывает и потирает переносицу.       — Господи, нас запалили, а мы ещё ни одного варианта подарка не имеем.       — Да успокойся ты, запалили и что? Мы не можем, как друзья кофе выпить? — приободряющее улыбается Шарль и выкидывает стаканчик в ближайшую мусорку. — Ладно, что именно ты хочешь добиться своим подарком? Ну, кроме официальных руки, сердца и узла.       — Блядь, Шарль, — предупреждающе цедит сквозь зубы Джордж. Тот поднимает две руки вверх, словно «окей, молчу», но всё же сохраняет на лице невесомую, довольную улыбку. — Не знаю, я бы хотел, чтобы это было что-то… ну… символическое.       — Ну, смотри, — со вздохом начинает Леклер, перебирая в голове варианты, — Макс ведь геймер — можно создать игру, суть которой будет, как маленький альфа ты, будет догонять маленького омегу его, — Джордж одаривает его тяжелым взглядом. — Знаю-знаю, ты в восторге. А представь, в каком восторге будут фанаты, если Макс решит в неё постримить. Кстати, а назвать можно просто «охотнячья формула».       — Шарль.       — Или же можно подарить ему нового кота — он в них души не чает, хотя я этого не понимаю, — игнорируя низкий и холодный тон голоса, продолжает размышлять в голос Леклер. — Ты спросишь, а где тут символизм ваших отношений, так это… Это будет британец и его можно назвать… Господи, — он щелкает пальцами, словно помогая себе вспомнить, — как вас фанаты называют?.. Га… Гакс! О! Точно, Гакс! Будет кот-британец по имени Гакс, — Джордж раздраженно сощуривает глаза, словно не веря, что друг всё это говорит. — А вообще это странно, не находишь? Что мы, как волки, всё равно держим домашних питомцев. Причем, из рода кошачьих. Это же…       — Леклер! — всё же не выдерживает этот поток бреда, который бы не сгенерировал даже Ландо, прикрикивает Расселл, позволяя отзвуку рыка отдаться в радиусе пяти метров. Люди вокруг лишь странно косятся и быстро отходят, чтобы от греха подальше. Шарль затыкается, но по ублюдски самодовольной ухмылке становится понятно, что тот всё это говорил намерено. — Ты ведь специально.       — Да, — внезапно мягко соглашается монегаск и начинает идти в сторону ювелирного магазина. Вытягивает телефон и что-то кому-то отвечает. — Потому что ты слишком заведенный. Успокойся. Это просто подарок. И Максу в первую очередь будет важно твое внимание и сам жест, а не что ты подаришь.       — Всё равно символизм важен, а я… — Джордж машинально придерживает дверь для позади идущей женщины, заходя в помещение, — ну не знаю Макса так, как бы хотелось.       — О, как бы тебе хотелось? — усмехается Леклер, оглядываясь через плечо на него. Эта раздражающая слишком ехидная улыбка уже начинает бесить не меньше, нежели то, что он нормально не помогает.       — Более глубоко, — по сверкающим огонькам в глазах напротив, Расселл понимает, что фраза им воспринимается двузначно, и шумно выдыхает, не давая тому что-то сказать. — Господи, более близко. Так понятно? — пытаясь не покрыться пятнами смущения, исправляется он. И если Шарль с самой довольной улыбкой на свете спокойно кивает, то его нутро вновь предвкушающее нудит, опять подкидывая слишком смазанные картинки чего-то горячего. Желание поцеловать, в целом, фоном висит над мыслями, как икона на алтаре.       Джордж встряхивает головой, пытаясь откинуть все пошлые мысли в сторону. Господи, это так связь всё ускоряет? Они только поцеловались, а нутро требует большего. Не сказать, что он как бы против, но, блядь, ему бы хотелось, чтобы было бы время немного происходящее осознавать. Впрочем, вспоминая то, как после проявления связи его нутро не могло никак войти в колею, требуя общения, а после адекватного общения — требовало поцелуя и залипаний, то да, наверное, связь на один-два шага впереди его человеческой половины.       Леклер оглядывает окружающие их витрины с драгоценностями и ухмыляется:       — Точно не хочешь кольцо сразу же купить?       — Шарль.       — Я просто спросил, — лукаво улыбается монегаск, сверкая своими голубыми глазами. — Чего уж тянуть?       — Я уже жалею, что попросил у тебя помощи, — с усталым стоном отзывается Расселл, потирая двумя пальцами переносицу.       — Да успокойся ты, не думай, что я такой уже бездушный, — легонько он ударяет его по плечу ладонью. — Я вообще-то подумал и попросил помощь со стороны, которая Макса точно знает лучше всего.       Эти слова заставляют Джорджа вздрогнуть и тупо уставиться на Леклера. Нудеющее чувство тревоги волной поднимается к горлу. Глупая мысль о том, что тот додумался позвать кого-то из бывших его истинного никак не может найти в нем ответную реакцию. То ли шок, то ли ревность, то ли чистое изумление. Глупо моргает и утыкается прямым взглядом в висок друга, стоящего к нему в полуоборота.       — Ты о ком вообще? — испуганно шепчет Расселл, рассматривая насколько спокоен Шарль в своей беззаботности. Что-то наспех печатает в телефоне, а после всё же сталкивается глазами с серостью напротив.       — О той, кто подарила тебе твоего единственного и неповторимого истинного, — расплываясь в мягкой усмешке отзывается Шарль, а после кивает головой в сторону входных дверей.       Кажется, Джордж осознает имя ещё до того, как успевает обернуться. Что-то в подсознании насмешливо тянет, превращаясь в истерику и ужас. Как-то рвано он поворачивает голову и замечает утонченный силуэт, который идет вдоль витрины по направлению ко входу.       — Леклер, что за подстава? — как-то испугано и не до конца осознавая происходящее, шепчет Джордж, видя, как Софи Кумпен, мать его истинного, заходит в ювелирный магазин и направляется в их сторону. Блядь.       — Никакой подставы, лишь помощь со стороны, — спокойно пожимает плечами Леклер, словно не позвал без ведома Расселла его будущую вторую маму на помощь. — Причем, со стороны, которая точно знает Макса хорошо.       — Я теперь понимаю желание Макса тебя придушить временами.       — Я же говорю, что вы созданы друг для друга, — усмехается Шарль на это шиканье, а после начинает идти навстречу широко улыбающейся женщине. Джордж же стоит, как вкопанный. Если несколько минут его крыла тревога и нервозность из-за искреннего незнания, что такого купить Максу в подарок, чтобы это было значимо и как-то отображало… ну, их зарождающие отношения. То сейчас эти самые чувства кроют от перспективы общения с Софи, мамой Макса. С мамой его истинного. С его, по факту, тещей. Блядь.       Не сказать, что он с ней незнаком. Нет, они знакомы, и здороваются в паддоке в те редкие моменты, когда женщина всё же решает поддержать сына на гонках. Но, господи, одно дело кратко кивать и улыбаться из-за банальной вежливости и воспитанности, а другое — говорить — из-за того, что она мать его истинного. И в будущем (неважно: ближайшем или дальнейшем), но фактически его новая семья.       Страх и неловкость перед Софи быстро заступают на смену незнанию насчет подарка и похабным мыслям о её сыне. Господи. Это вообще нормально думать о чем-то похабном в присутствии одного из родителей его объекта желаний? Джордж мысленно взвывает, чувствуя, что его конечности, словно окоченевают и совсем не хотят слушаться.       — Шарли, как я рада тебя видеть, — мягко улыбается Софи, протягивая две руки навстречу Леклеру. Тот спешит аккуратно их пожать. А после, с широкой улыбкой притянув к себе, дважды поцеловать женщину в щеки. Она озорно смеется, а после всё же крепко обнимает парня.       — Это взаимно, даме Софи, — так же искренне усмехается Шарль. Отодвигается и предлагает свою руку. Та, недолго думая, обвивает, позволяя себя вести. — Так, ну я думаю, что Джорджа, Вы знаете, — размеренно начинает говорить Леклер на ходу. Расселл всё ещё стоит, словно статуя. Походит вообще на то, что он взглянул в глаза Медузе Горгоне. — Но всё же позвольте мне представить истинного вашего горячо любимого, но временами тупого сына…       — Шарли, — с укоризной отзывается Софи, и тот с виноватой улыбкой кивает.       — Представляю — Джорджа Расселла, — останавливаясь перед застывшим парнем, он обводит его рукой. — Понимаю, хотелось бы чего-то лучшего, но, что уже есть.       — Шарли, — с ещё более отчетливой укоризной роняет женщина, с неким наигранным недовольством замечая, как в голубых глазах паренька сверкают озорные нотки.       — Джордж, а это твоя новая мама — Софи Кумпен.       — Я тебя ненавижу, Леклер, — сквозь милую улыбку роняет Расселл, наконец-то отмирая. Протягивает руку, обращая всё свое внимание на женщину напротив. — Здравствуйте. Рад… м-м-м… Это ведь даже не знакомство, ведь мы знакомы, — нервно выдыхает он. — Просто рад.       — Господи, Джордж, успокойся, я не буду тебя оценивать. Не мне это делать, а Максу, — мягко и добродушно улыбается женщина, смазывая по нему успокаивающим взглядом. А после, игнорируя протянутую руку, поддается вперед и несильно обнимает его за спину. — Я тоже очень рада.       Расселл замирает от такого поворота событий и как-то глупо моргает. Секунду глядит на то место, где стояла Софи, а после взглядывает на монегаска, который показательно расширяет глаза и жестами показывает обнять женщину в ответ. Джордж едва заметно кивает сам себе и аккуратно кладет ладони чуть ниже лопаток, как-то неловко похлопывая. Как он оказывается вообще в этой точке?       — Что же, — резво, но негромко роняет она, отодвигаясь. — Нам нужен подарок Максу, а ещё не попасться вашим фанатам на глаза, ибо из-за гран-при не только Льеж полнится ими, — Софи как-то притворно недовольно вздыхает и оглядывается. — Но я бы, для начала позавтракала, на самом деле.       — О, отличное предложение, — в момент поддерживает её Шарль, — а то кофе всё же недостаточно. Я как раз знаю одно укромное местечко неподалеку.       — Ничего, что сегодня практика и квалификация, ты диету решаешь игнорировать? — как бы между прочим спрашивает Джордж. — В любом случае, мы составим Вам компанию за завтраком.       — Посмотрите, как я буду есть? — добродушно усмехается Софи, глядя на него как-то исподлобья. И Расселл с неким изумленным интересом подмечает, что этот взгляд передался и Максу. По крайней мере, что-то приближенное.       — Ну, ещё кофе выпьем, — как-то неловко пожимает он плечами, и женщина негромко и кратко смеется, будто это шутка.       — Ладно, — вздыхает она, а после уверенно подхватывает Джорджа под руку, отчего тот в который раз теряется. — Шарли, веди.       Последующие десять минут для Расселла происходят в каком-то тумане. Он машинально перебирает ногами за Леклером, при этом ведя маму своего истинного под руку, которая слишком беззаботно расспрашивает их о соревнованиях, самочувствии, делах, новостях. И вроде бы это было спокойно и размеренно, но каждый его ответ был каким-то механическим. Не осознающим происходящее, словно сквозь толщу воды, из которой он никак не вынырнет. Нельзя сказать, что Софи давит. Нет, она наоборот ведет себя так спокойно и невесомо, словно они давно уже семья, и это не её дело — отношения Джорджа с её сыном. Но всё же сам факт этой первой встречи, коммуникации — проходится катком и крайне долго подгружается в мозгах.       Более-менее реальность начинает доходить к нему, когда они присаживаются за дальний столик в углу, и Кумпен делает заказ. Разговор опять идёт о неважном, но теперь, когда женщина оказывается сидящей напротив, Джордж наконец-то позволяет себе её изучить, словно впервые. Впрочем, так и есть, ибо только сейчас он замечает эту схожесть своего истинного с мамой. Округлая форма лица, скулы и губы — это всё от Софи, и это невольно потешает тем фактом, что от Йоса достались лишь глаза и цвет волос. Глупый вопрос: а ненавидит ли Макс в себе черты отца, глядя в зеркало, появляется неожиданно, но остается каким-то грустным осознанием того, чего натерпелся его истинный.       — Так, каким ты видишь подарок Максу? — негромко всё же интересуется женщина, наконец-то решая подключить в их разговор с Шарлем крайне молчаливого британца. Тот дергается, отрывая взгляд от поверхности стола, и утыкается глупыми глазами в напротив сидящую женщину. Её лицо открытое и улыбчивое.       — Я… — он чистит горло, пытаясь разгрести кашу в голове и за что-то ухватиться. — В том-то и беда, что я и близко не могу представить, каким он должен быть. Знаю одно, что хочу что-то символическое, но наше общение с Максом, которое было до этого, не сильно дает… поля для фантазии.       — Как насчет статуэтки в виде сердца, где изображены вы и подпись «Катар»? — как бы между делом предлагает Шарль, и Джордж тут же предупреждающе на него глядит.       — В тебя Ландо вселился или что?       — Нет, я всегда такой, просто мы не так близко с тобой общаемся, чтобы ты меня таким знал, — беззаботно отзывается Леклер и берется за чашечку кофе, чтобы поднести к губам. Расселл лишь закатывает глаза.       — Так, Шарли, — спокойно, но с ощутимыми нотками предупреждения роняет Софи, а после, дождавшись, когда парень виновато поднимает две руки вверх, вновь глядит на Джорджа. — Так ты хочешь, чтобы я помогла тебе с вашим символизмом?       — Я хочу, чтобы Вы рассказали мне что-то о Максе, что меня подтолкнет на нужные мысли. Может, какие-то прикольные ситуации или его действия. Что-то такое, что поможет мне, — Расселл чувствует, как смущение происходящим неприятно давит на горло. Боже, ну почему в последнее время его не спрашивают о том, кого звать, а кого нет? Тогда бы он и не оказывался посреди крайне неловких диалогов и разбирательств. То есть, то, что Шарль решил позвать Софи на помощь — это плюс, но то, что не предупредил его об этом — минус.       — Ну, он в два года проглотил три пуговицы, думая, что это конфеты. Лишь на четвертой пришел спросить, почему они не сладкие. Это был первый и последний раз, когда я проехала на своей машине по направлению к больнице с той же скоростью, что на соревнованиях по картингу, — с усталым вздохом рассказывает первую пришедшую ей в голову историю о сыне Кумпен. Шарль многозначно хмыкает, глядя на неё, и уже ловит себя на мысли, что придумал несколько шутеек, чтобы подъебать друга этим фактом из его биографии. Джордж как-то насмешливо вскидывает бровями, понимая, что это не то, что он хотел услышать, но то, что ему было надо. Это мило, невзирая на то, что это было опасно. — Ты уверен, что именно такие истории тебе нужны?       — Не знаю. Это всё же прикольная история, просто никак не вяжется с тем, какой подарок выбрать, — честно изрекает Расселл, пытаясь крутить эту мысль со всех сторон. — Просто я ничего о нем не знаю, если так подумать. А Вы знаете, куда больше.       Женщина улыбается. Как-то мягко и ласково. Рассматривает едва заметные пятна смущения на лице истинного своего сына и не может сдержать странного счастливого трепетания внутри. Господи, Джордж переживает и действительно хочет, чтобы подарок был важным. И это понимание радует. Правда, радует тем, что наконец-то подле её сына, который и так много плохого увидел в жизни, есть человек, который искренне за него переживает. За них переживает. Волнуется о будущем и о том, чтобы всё было правильно.       В целом, когда Шарль вчера поздно вечером ей позвонил и рассказал ситуацию, она изначально не поверила. Традиции, подарок? Звучало, как что-то из мира фантастики. Но буквально за несколько минут её полнила теплота осознанием, насколько Джордж, истинный её сына, и которого она никогда не знала близко, лишь сквозь презрение своего бывшего мужа, внимательный и осторожный. И этот жест, сам факт подарка, невольно пошатнул её опасения насчет будущего Макса. Пошатнул тот страх, что он может никогда не стать счастливым. С Джорджем, с этим смущающимся и искренне волнующимся парнем, который сидит напротив, станет. Это видно лишь в одном его уверенном сером взгляде. В этом искреннем желании, чтобы у них всё получилось, которое она мельком замечает внутри зениц напротив.       И это греет её материнское сердце.       — Ты себя недооцениваешь, Джордж. Ты достаточно знаешь Макса, чтобы подарить ему что-то ценное, — спокойно прерывает его опасения Софи. Совсем не давит, но, кажется, что её слова просто-таки придавливают его к стулу, заставляя думать более широко. А ещё быть увереннее и перестать теряться. — Разве нет того, чтобы ты хотел донести Максу? Подсветить? Показать?       — Я не…       Расселл смолкает на полу фразе, утыкаясь каким-то тупым взглядом в стол между ними. Мысли быстро и как-то лихорадочно прокручивают все их с Максом разговоры и взаимодействия, ища то, за что можно зацепиться. Беда в том, что он это уже делал и прошлые попытки анализа ни к чему его так и не привели.       Первым за что он цепляется — это сам факт связи, и того, что она проявилась спустя семь или восемь лет, нежели должна была это сделать. Потом идет картинка озлобленного Макса во время их первой ссоры, и его четкие сигналы, что он будет ему противостоять в случае чего. За ней быстро мелькают клуб и первый натянутый нормальный разговор. Помощь с сывороткой и очередная ссора насчет доверия в Омега-центре. Детская больница, первая удачная попытка Макса пошутить и довольно неоднозначный разговор с руководителями, где Джордж невольно перебрал на себя ответственность признания. Канада, связь, очередная перепалка из-за нежелания довериться, кто его избил, и жара Кими. Их первая совместная работа, после которой что-то всё же, но сдвинулось. Начало выравниваться. Первое собрание стаи и первый нормальный разговор с признаниями. Первое мнимое доверие. Потом Австрия, максово чутье, его усталость и совместная поездка на озеро. Действительно спокойная коммуникация, без единой язвительности или обиды. Период и помощь Макса. Его странное смирение ситуацией и поддержка. Искренняя, непонятная и терпеливая. Долгие объятия и успокаивающие феромоны. От этого и сближение нутра, играющие гормоны, а ещё первые странные запутанные мысли о том, к чему всё идет. Ужин с его семьей и собрание стаи, организованное Ферстаппеном. Снятый стадион и его любимый футбол, который Макс организовал специально для него. Желание поцеловать. Господи, первое желание поцеловать. После этого ревность. Жгучая, недовольная и решительная. Раздражение лишь одним пониманием, что кто-то может заявлять права на его истинного. А ещё волнение. Искреннее и всеобъемлющее. Знакомство с Алекс, Мирабель, разговор о ребенке. И наконец-то их вечер. Объятья и поцелуи. Податливость, открытость, доверие. Симпатия.       Джордж внезапно дергается. В момент он понимает, что объединяет все эти моменты. Точнее, тонкой нитью идет насквозь и всё ещё остро стоит вопросом для Ферстаппена. И это наконец-то помогает понять, что хотел бы сказать Максу, своему истинному, своим подарком, кроме как показать уверенность в их общем будущем. Мысли слишком быстро выстраивают виденье предмета, а сам он загорается идеей. Как резко ведет головой и осознанно улыбается, чем заставляет нахмуриться рядом сидящего Шарля. Кумпен же приподнимает уголки губ в мягкой усмешке.       — Софи, мне нужна ваша помощь, — наконец-то негромко, но заведено, почти что заговорщически выпаливает Джордж, наклоняясь ближе. Женщина явно удовлетворенная тем, что подтолкнула истинного сына на нужные мысли, лишь кивает, ощущая невероятный трепет и счастье внутри от искренних огоньков тепла в серых глазах напротив.       И от этого ей хочется верить, что судьба хотя бы в этот раз наконец-то превозносит что-то хорошее в жизнь сына. Точнее, кого-то.

***

      Пятница. Моторхоум Ред Булл Рейсинг. Спа-Франкоршам. Бельгия.       18:47       Макс ненавидит спринты. Они такие небольшие, но противные в своем ограничении действий. А ещё выжимают все соки, отчего после них он походит на уставшее подобие человека, и это повезет, если от него не будет нести потом за километр. В любом случае, квалификация проходит относительно нормально и он получает Р2.       Когда он выходит из душа, то ощущает, как капельки из волос медленно капают на свежую футболку у воротника, словно заземляя своим запоздалым холодом. Проводит полотенцем по влажной копне и хмурится, не припоминая, в какой момент выключил свет в своей комнате. Её мрак неприятно давит на глаза после света ванной, и он с неким разочарованием внутри взвывает, надеясь, что это не поломка, как было в Китае. Медленно, чтобы не споткнуться, продвигается к выключателю, что находится около входа.       Усталость по-странному валит с ног и единственное, что ему сейчас хочется — это спать. Доехать к отелю, завалиться на кровать и спать. Не хочется ни о чем думать, или что-то делать. Не волноваться из-за проблем или же неопределенности, которая всё же больше отдает в четкое понимание будущего. Просто отдохнуть. Просто поспать.       В момент что-то аккуратно, но уверенно обвивает его за талию, и первым, что он успевает осознать — это тепло. Следующим, что это чья-то рука, которая тянет на себя. Он испуганно расширяет глаза и напрягается, но буквально тут же замирает, утыкаясь лицом в широкую грудь, от которой исходит приятный, успокаивающий лавандовый запах.       — Джордж, — как-то изумленно выдыхает Макс, понимая, что оказывается в объятиях своего истинного. Невесомая улыбка британских губ и сверкающие в полумраке комнаты глаза заставляют забыть об усталости. На смену ей приходят те самые трепет и предвкушение.       — Ты не почувствовал мой запах? — негромко спрашивает Расселл, слегка обеспокоенно сощуривая глаза. Рассматривает эту смену эмоций во взгляде напротив и не может не ощущать приятное покалывание в груди. Господи, Макс такой открытый сейчас и такой… его.       — Я просто устал, — так же в полтона отвечает Ферстаппен, полноценно расслабляясь. Чувствует себя защищенно и слишком правильно в том, как Джордж держит его в объятиях. — Да и ещё пятнадцать минут назад от меня, как и от остальных, несло мокрой псиной, поэтому рецепторы решили немножечко отдохнуть, — это заставляет Расселла усмехнуться и согласно кивнуть. Аккуратно ведет ладонями вниз по его спине, и, останавливаясь на границе с поясницей, всё же опускает руки немного ниже, переплетая их в замок. — Мы настолько руки распускаем уже? — с ощутимой смешинкой в тоне спрашивает Макс, ощущая, каким теплом отдают ладони в поясницу сквозь тонкую ткань футболки. Предвкушение заметно вибрирует в животе, понемногу отдаваясь в пах.       — С анатомической стороны, — с украдкой начинает Джордж, — это всё еще спина.       Макс рассматривает эту невинную, в неком роде мальчишескую улыбку на лице Расселла, и сам не может не улыбнуться в ответ. Уставшее нутро, которое было готово затаиться и не беспокоить его до утра, в момент восторженно отзывается, невольно выпуская порцию феромонов. Вишня более отчетливо начинает играть в воздухе, и Джордж, замечая это, самодовольно хмыкает, приоткрывая губы, чтобы что-то сказать.       — Молчи, — негромко просит Макс, чувствуя, как смущение пятнами горит на его щеках. Утыкается взглядом в то, как истинный медленно закусывает нижнюю губу, и желание поцеловать растет со скоростью света.       — Я хотел лишь поздравить с хорошим результатом на квале, — голос отдает лукавостью, а ещё едва ощутимой томностью.       — Спасибо, — мягко кивает Ферстаппен. — А ты чего так плохо себя показал? Ваша эта новая модернизация? — усмехается он, вспоминая слова Вольффа, из-за которых его по факту выгнали из моторхоума.       — Именно она, — как-то недовольно бубнит себе под нос Джордж, на мгновенье уводя взгляд в сторону. Р13 — это не тот результат, к которому он привык. За секунду вновь сталкивается с этими невероятными глазами, которые сейчас отдают не меньшей серостью, нежели его. — Впрочем, забей… Лучше, возвратимся к тому, на чем нас вчера прервали.       — А на чем нас вчера прервали?.. — невинно спрашивает Макс, нарочно медленно закусывая губу. Так, как вчера. С этим блядским огоньком томности, желания и вызова. Джордж не сдерживается и негромко рычит себе под нос, осознавая, насколько непрост его истинный. А так с виду и не скажешь. Желание чего-то большего, нежели обычный поцелуй, пульсирует внизу живота, понемногу опускаясь в пах. Расселл сглатывает, а после себе напоминает: сначала подарок, потом всё остальное.       — Ферстаппен…       — Макс, — тут же прерывает этот предупреждающий тон голландец. — Меня зовут Макс.       Джордж никак не реагирует. Скользит небрежным взглядом по лицу истинного, и мельком рассматривает этого скрытого чертенка внутри голубых глаз, отдающих серостью. Дергается, когда ощущает, как до этого безвольно висящие вдоль тела руки Макса, аккуратно опускаются ему ладонями на грудь и едва ли поглаживают к верху. Невинный жест, который сейчас воспринимается куда острее. На мгновенье опускает на это взгляд, а после едва заметно усмехается, когда вновь поднимает его на лицо истинного. В полумраке оно отдает некой наглостью и усмешкой.       — Ферстаппен, — роняет он низким, полным эмоций голосом, и тот недовольно закатывает глаза, негромко цокая.       — Меня зовут…       — …Макс, — заканчивает Джордж вместо истинного прямо ему в губы, и тут же в них впивается. Слегка давяще, требующее, но всё ещё чувственно. Сминает их не так нежно, как в прошлый раз, но и не так животно, как в период. Просто позволяет себе показать, какие чувства вызывает в нем истинный. Желания и нужды. В этом вкусе вишни, в этой мягкости губ, в присутствии. Джордж нажимает ладонями на поясницу, прижимая к себе ещё ближе. Кажется, если бы он мог, то вжал бы его настолько, чтобы слиться.       Макс вновь выдыхает Джорджу в рот, когда тот на мгновенье отрывается, чтобы вдохнуть. Это опять было неожиданно. Всего на секунду он ловит себя на мысли, что, видимо, именно эффекта неожиданности тот всегда и пытается добиться. Ведь нельзя сначала разозлить неумением правильно к нему обратиться, а после тут же впечататься в него поцелуем. Ну ладно, Джорджу можно.       Когда секундный ступор проходит, Макс удовлетворенно улыбается и позволяет себе поползти ладонями вверх. Обвивает шею истинного, запуская правую руку в шелковистые волосы на затылке, как раз в тот момент, как британские мягкие губы вновь захватывают его. Язык истинного слишком нагло проходится по нижней губе, заставляя его шире открыть рот, а после — дразняще по ряду зубов прежде, чем столкнуться с его языком. Этот поцелуй отдает уже чем-то большим, и Макс чувствует, как возбуждение медленно накапливается, опускаясь всё ниже и ниже.       Ладони Джорджа всё ещё пытаются вжать его тело в себя. И от этого тепло тела британца слишком остро контрастирует с его охлажденным после душа. Макс как-то изумленно улыбается Расселлу в губы, когда ощущает, что одна из его ладоней всё же опускается на его ягодицу. Не сжимает, а просто покоится, словно ей там и место. Джордж на это лишь невинно хлопает ресницами и вновь целует, не позволяя им отвлекаться на ненужные разговоры-препирания.       Вишневый вкус пухлых губ делает что-то слишком блядское с сознанием Джорджа, который никак не может насытиться. Кажется, с каждым движением, с каждым вздохом — эта вишня больше и больше проникает в его сознание, закрепляясь там навечно. Не сдерживается, удовлетворительно едва слышно мычит сквозь поцелуй, что лишь больше заставляет Макса улыбаться. Глупо и как-то неосознанно. Господи, он и подумать не мог, что у его истинного может быть такая реакция на поцелуи с ним. Впрочем, у него не хуже. Эта мягкость, эта странная шелковистость британских губ заставляет его колени едва ли не дрожать. Ему бы хотелось ощущать их всегда.       — А мы говорить будем? — когда они всё же отрываются, негромко интересуется Макс, чувствуя, как приятно пульсируют распухлые губы. Джордж аккуратно сталкивается своим лбом с его, и всё же возвращает руку назад на поясницу. Едва ли сдерживает свое возбуждение в границах допустимого: нутро в восторге, и оно требует большего.       — А о чем ты хочешь поговорить? — задает встречный вопрос сквозь лукавую усмешку Расселл. Отодвигается и заглядывает в глаза Макса как-то издалека.       — Джордж…       И в этом едва слышном обращении прекрасно отзванивает всё: и вопрос, что между ними, и неуверенность, и страх, и то, к чему они придут рано или поздно. Игривость Джорджа исчезает. Ей на смену приходит ранимая мягкость и прекрасное понимание чувств истинного. У него были такие же вопросы до того, как он решил купить, пока что заказать, подарок. Очертить то, что между ними, в более понятные рамки. Но сказать об этом Максу сейчас — испортить сюрприз. Он хочет, чтобы это был сюрприз. Он хочет Макса удивить. Как он его с футболом.       Он невесомо улыбается, позволяя себе скользить изучающим, практически, нежным взглядом по лицу истинного. Слегка нахмурены темные брови и между ними, над переносицей, ямка. Голубые глаза, отдающие серостью, в которых застыла неоднозначность, а ещё губы. Припухлые и красные от его поцелуев. Макс нервно мнет нижнюю, размеренно дыша. Этот слишком… открытый и нагой вид заставляет Джорджа на мгновенье замереть. Осознание того, что Ферстаппен не прячет страх и эти эмоции, делает что-то слишком странное с его сознанием. Боже, он так долго этого пытался добиться, что сейчас это ощущается нереальным.       — Не хочешь завтра поужинать? Вдвоем. После квалы, — негромко роняет Джордж, слегка склоняя голову набок. Он прекрасно замечает, как изумленно расширяются глаза Макса, отдавая отчетливым вопросом. Как он сдавленно сглатывает и как как-то испуганно хмурится.       — Погоди, это…       — Да, это свидание, — мягко подтверждает Расселл. — Мне кажется, мы подошли к этому этапу, — с некой смешинкой в голосе добавляет он. — Но если нет, то…       — Я не против, — не давая окончить, соглашается Ферстаппен. Чувствует странное возвышенное трепетание в груди и не может понять, в какой момент ему начинает оно нравиться. Замечает, как истинный заметно расслабляется, на пару секунд опуская голову вниз прежде, чем вновь столкнутся взглядами. — Боже, ты нервничаешь?       — Как будто ты нет, — слегка сощуривает глаза Джордж на этот удивленный вопрос. — Если что, у меня это тоже впервые.       — Отношения? — усмехается Макс, вскидывая бровью.       — Блядь, да связь, — цокает языком Расселл, всё же закатывает глаза. Вот как у них так получается за секунду от интимной атмосферы перейти в идиотскую? — Какой же ты реально не романтик.       — Напомню, что это твоя прерогатива.       — Романтика в одну сторону невозможна.       — А ты что, ради меня не сделаешь невозможное? — с лукавым вызовом шепчет в ответ Ферстаппен, вздергивая подбородком.       Джордж утыкается в него усталым взглядом и вновь хочет закатить глаза, как изумленно их расширяет. Макс поддается вперед и первым его целует. Точнее, смазывает едва ощутимым, нежным поцелуем всего на мгновенье. Но этот жест почему-то слишком резко и остро выбивает землю из-под ног. Отдается теплотой в груди и остается там. Не идет к нутру или возбуждению. Только там, подле третьего ребра. Он медленно моргает, встречаясь с довольным взглядом истинного.       — Это что? — глупо спрашивает Джордж.       — Кешбэк, блядь, — насмешливо фыркает Ферстаппен, не понимая вопроса. — Господи, да просто захотелось. Тебе можно, мне нельзя?       — Да нет, просто…       Джордж не знает, что «просто». Смолкает на полуфразе и рассматривает, как радостно сверкают глаза напротив. Макс такой уютный сейчас. Спокойный и прекрасный. И такой его. От этого понимания он вновь чувствует баланс половин, а ещё приятно едва ощутимую вибрацию в груди. Макс, действительно, его. Он не имел права голоса в этом решении, но он, как оказывается, совсем не против.       — Мы завтра перед спринтом ещё увидимся? — вполголоса спрашивает Макс, и Джордж не может сдержать улыбки из-за уловимых ноток смущенности и некой надежды, точнее, желания всё же встретиться.       — Сомневаюсь, на самом деле, — нехотя отвечает правду Расселл. — У нас будет дебрифинг с командой из-за этого результата, поэтому вряд ли смогу вырваться, — с неким странным удовольствием он замечает, как недовольно хмурится истинный и как как-то по-детски надувает губы. Господи, он такой милый, когда не прячет эту непосредственность. — Но я постараюсь, хорошо?       — Мг, — всё же понимающе кивает Макс. — Ох уж эта работа, — с многозначным наигранным вздохом добавляет он, позволяя уголкам губ подпрыгнуть в небольшой улыбке. Как-то смущенно рассматривает истинного из-под челки и не может не возвращаться глазами к блестящим от поцелуев губам. Боже, эти мягкие губы.       — Да, гребанная работа, — усмехается Джордж. — Ладно, чтобы меня не запалили, должен идти.       — Блядь, мы как подростки, которые прячутся от родителей, что свято верят в то, что их дети не познают прелести секса.       — Макс, — со смешком отзывается Расселл, чувствуя, как нутро слишком резво вздрагивает при упоминании «секса».       — А что, это не так?       — Не так. Потому что мы прячемся не от родителей в этом случае, ибо, что Хорнер, что Вольфф, уже готовы внуков нянчить, — от этого ласково-поучительно тона Ферстаппен закатывает глаза, но всё же не может сдержать мягкой улыбки. — А от любопытных соседей, которым дай повод тебя опозорить на всю улицу. В этом случае, соседи — это люди за этими дверьми, — Джордж на мгновение стреляет глазами в сторону выхода, — и фанаты. А улица — весь мир.       — Я же говорю, — с видом знатока внезапно отзывается на эту тираду Макс, — романтик.       — Ой блядь, — сквозь предательскую усмешку шикает Расселл, нехотя разрывая объятия, — да иди ты.       Ферстаппен лишь негромко хохочет, наблюдая за тем, как Джордж идет к выходу. В момент тот всё же разворачивается, подтягивает его за ладонь, которую не успел отпустить, к себе, и целомудренно чмокает в пухлые губы, тем самым сводя смех истинного к нулю. Отрывается, заглядывает в глаза и едва шепчет:       — До завтра.       — До завтра.       Макс проводит его взглядом, даже не осознавая факта глупой улыбки на своем лице. Хлопок двери звучит негромко, но как-то слишком остро оттеняет пустеющую комнату. Один лишь запах лаванды и покалывающие губы дают понять, что это всё реальность.

***

      Суббота. Моторхоум Ред Булл Рейсинг. Спа-Франкоршам. Бельгия.       10:31       Макса уже полтора дня бесит откровенно ехидное ебало лучшего друга.       Шарль со всей присущей ему грациозностью и шармом то и дело бросает слишком странные комментарии и намеки в его сторону, и Ферстаппену кажется, что тот знает какой-то вселенский заговор и совсем не спешит с ним делиться. Не лучший друг, а вестник раздражения и недоумения. В какой-то момент ему вообще кажется, что тот как-то узнает об их с Джорджем поцелуях, но логический вопрос: «кто бы ему это сказал?» заметно успокаивает и откидывает эту мысль в сторону.       К слову, он всё ещё не рассказывает лучшему другу об этом. Как и не рассказывает о предстоящем свидании. Не потому что не хочет — всё же разделять с Шарлем и горе, и радость он поклялся под венцом дружбы, которую они закрепили после его первой жары, — а просто, потому что никак не находится свободная минута без лишних глаз и ушей. Но ничего, зато после гонки в воскресенье точно можно будет всё обговорить. Он уже предвкушает, как это его ехидное ебало треснет и превратится в одно большое ахуевание.       Дверь его комнаты открывается внезапно, и Макс, стоящий спиной, на мгновенье думает, что это всё же Джордж, который сумел сбежать с дебрифинга — к слову, от этого глупая улыбка мелькает на лице. Но лаванда в воздухе играть не начинает. Наоборот, атмосферу начинает полнить нечто неприятно холодное и поздно осеннее.       Ноябрьский морозный ветер. Блядь. Отец.       Не скрывая недовольства, Макс цокает языком и оборачивается, тут же сталкиваясь с ледяным взглядом голубых глаз. Практически таких, как у него. Слегка темнее.       — Что тебе нужно? — устало вздыхает Ферстаппен-младший, как-то невольно вздрагивая. Черт, и сыворотку он ещё по графику сегодня не уколол. Чувствует, как отец прощупывает аурой его рецепторы. Осторожно и не давит. Видимо, пока что.       — То есть, даже не допускаешь мысли, что я пришел дать напутствие перед гонкой? — ровным тоном спрашивает Йос, слегка склоняя подбородок к груди. Макс на это лишь насмешливо фыркает, вздергивая бровью. — Ладно, перейдем к сути, — мужчина подходит к столу, делая вид крайней заинтересованности в вещах, что там лежат. — Ты до сих пор не отнес соглашение в центр.       — А я говорил, что это сделаю? — наигранно вопросительно сводит брови парень, невольно скрещивая руки на груди. Занимает оборонительную позицию, прекрасно осознавая свою уязвимость без новой дозы сыворотки. Омега-нутро недовольно рычит, чувствуя, как отцовские феромоны начинают покалывать залозу.       — Разве нет? — лукаво и негромко спрашивает Йос, сощуривая глаза. — Мне кажется, мы достигли консенсуса в этом вопросе.       — Я сказал, что не буду с тобой его обсуждать, — сдержанно, в неком роде терпеливо отвечает Макс, чувствуя, как тревога ползет волной к горлу. Холод ноябрьского вечера нарастает, окутывая, но всё ещё не давя. Отец словно дает время сказать правильные слова, сделать правильные вещи.       — Но ведь всё равно подписал, ибо я так сказал, — криво усмехается Ферстаппен-старший, наконец-то полностью устремляя всё свое внимание на сына. Тот недовольно сжимает челюсти, не желая слышать правду, возвращаться в то время, когда он не знал, что ему делать. Он был один в этом вопросе, Джордж закрывался, а отец давил. И, конечно, подписание — было единственным выходом избавиться от проблем. Как ему тогда казалось. Сейчас Макс понимает, что это было ошибкой, которую он намерен исправить. Например, распалить соглашением гриль и устроить барбекю. — Ведь знаешь, что я прав.       — Нет, не прав, — хмуро тут же возражает Макс, делая шаг навстречу, и это играет с ним злую шутку. Отец словно этого и ждет, ведь улыбка слетает моментально, а покалывающие ощущение превращаются в неприятную боль, словно кто-то втыкает иголки в залозу. Он болезненно сжимает челюсти.       — Макс, тебе напомнить, кто сделал из тебя чемпиона? — глаза Йоса предупреждающе сощуриваются, а голос начинает походить на нарастающий шторм. Макс сдавленно сглатывает, пытаясь держаться и не отступать. Нутро озлобленно скребется и хочет к Джорджу, своему альфе. Мысль об их связи невольно успокаивает. Он не один.       — А я тебя об этом просил?! — тут же в ответ шикает парень, сжимая руки в кулаки.       — Ты был ребенком, который не знал, чего хотел, — мужчина недовольный самим фактом, что сын ему что-то предъявляет, — а я тебя подтолкнул!       — Вот именно, — злобно подчеркивает Макс, — я был ребенком! И ты всегда так делал! Всегда решал за меня и подталкивал меня к тому, чего я, быть может, и не хотел!       — А что ты хотел?! — тут же насмешливо фыркает мужчина. — Прожить всю жизнь в тени своего альфы? Раздвигать ноги, рожать детей, быть послушным мужем?! Не мочь постоять за себя, не представлять из себя кого-то?!       — Даже, если и так, ты должен был принять меня таким, каким я есть, рара́! — не в силах это слушать, принимать эти манипуляции и перекручивание всего, выплевывает Макс. Чувствует, как становится сложно выносить давление отца, как его аура просто-таки истязает его рецепторы и как испуганно скулит нутро. — Потому что я твой ребенок, а не ебучий проект по перевоспитанию «из омеги в альфу»!       Йос отшатывается. Он действительно делает шаг назад и глядит как-то изумленно на сына, словно видя призрака. Макс рвано дышит и как-то замирает. Что-то внутри с некой мольбой и надеждой тянет, что вот оно — вот он наконец-то к нему достучался. По крайней мере, хоть немного. Верит, что отец посмотрит на него, как на него. Увидит, таким, каким он есть на самом деле — не слабым омегой, а сыном. Просто сыном.       — Господи, что эта связь с тобой сделала, — внезапно недоверчиво шепчет Йос, и внутри Макса что-то рушится. Рушатся те возвышение и надежда на принятие отца. Резкий холод накрывает его нутро ожидаемо, и он чувствует, как стенки живота сжимаются от горькости момента. Папа всё ещё его не видит, и вряд ли когда-нибудь увидит. Вряд ли когда-нибудь примет настоящим.       — Она ничего со мной не сделала, рара́, — сдавленно сглатывает Макс, чувствуя, как отцовская аура немного отступает. Печально усмехается и тупит взгляд куда-то в сторону. — Я всегда таким был, — каждая фраза, как взмах хлыстом. — Просто ты не хотел и не желаешь это видеть.       — Ты никогда не позволял себе быть слабым, — голос Йоса вновь повышается. Такое чувство, словно он понемногу приходит в себя после этого осознания, беря себя в руки.       — Я и не слабый, — тут же ощетинивается парень, не желая этого слышать. Может быть, он и слабый, может он сам так и считает, но не будет признавать это при отце, который этого лишь и ждет, пусть и презирает сам факт.       — Да неужели? — презрительно фыркает мужчина. — Потому что ты так просто миришься со своей сутью, что…       — Вау, человек не живет в дисбалансе половин! Вот этот нонсенс! — язвительно прерывает его Макс, не желая больше выносить этот разговор. Он заходит в тупик. Отец никогда его не услышит. — Это природа.       — О, так мы про природу уже заговорили, — внезапно притворно мягким голосом отзывается Йос, и парня передергивает. Что-то в подсознании противно отбивается эхом, нутро шипит, вспоминая о некоторых вещах быстрее, нежели сам Макс. — Тебе напомнить, чем заканчивается твоя природа?! Каким слабым она тебя делает?! — в момент Ферстаппен-старший практически начинает рычать. — Помнишь, что было в последний раз или нет?! Напомнить тебе?!       Отец делает несколько шагов по направлению к нему, и Макс чувствует, как невольно сжимается. Руки начинают подрагивать, а из глубин памяти выныривают отголоски последней жары. То самообладание, которое он держал ещё пару секунд назад, пошатывается, и прошлое давит одним лишь пониманием, что оно реально.       Йос презрительно хмыкает, когда смазывает по сыну взглядом. Тот словно зависает в каком-то моменте, проживая его вновь и вновь. Выпадает из реальности и не может что-то ответить. Медленно он подходит ближе и нависает, рассматривая то, как стекленеют глаза.       Макс молчит. Невольно сжимает челюсти, позволяя желвакам играть. Глядит прямо, но будто бы сквозь отца, и, кажется, ничего не видит. Сознание будто отлетает. Руки всё ещё дрожат, а дыхание рваное. Он не может двинуться и с места, чувствуя, как сенсорная память давит холодом и шумом волн. Одиночеством и страхом. Слабостью. Боже. Он слабый. Он действительно слабый.       — Вот видишь, — негромко усмехается Йос, и эта презрительная усмешка всё же возвращает сына в реальность. Он дергается и как-то резко взглядывает на него.       — Я тебя ненавижу, — сквозь зубы, дрожащим от негативных чувств и эмоций голосом, выплевывает Макс прямо в лицо отцу. Воспоминания душат, мелькают перед глазами темными вспышками, отдаются гребанным чувством тупика. А ещё возможного падения. Господи, он едва ли не упал. — Лучше бы я никогда не рождался, нежели у меня был такой отец, как ты, — пытаясь концентрироваться на ненавистном лице напротив, а не на фантомных чувствах, рычит он.       И это бесит Йоса. Противно бьет по его самолюбию. Презрительная усмешка изменяется холодной маской недовольства и раздражения. Взгляд темнеет, а челюсти крепко сжимаются. Его ладонь взлетает в воздух слишком быстро и слишком резко.       — Не смей, — всё также негромко и дрожа роняет Макс, ловко перехватывая руку. Йос слишком зол, чтобы изумиться тому, как сыну это удается. Да и сам Макс не в том состоянии, чтобы об этом думать. Наверное, адреналин прошлого и негативных воспоминаний, которые пытаются выбить его самообладание сейчас, всё же превышает давление отца.       — Ты отнесешь соглашение в центр, и это не обсуждается, — холодным, можно сказать загробным голосом шепчет в пространство между ними мужчина, держа своими глазами глаза сына.       — Нет, — в том же тоне цедит Макс, не позволяя отцу выиграть. Не в этот раз. Не сейчас, когда у них с Джорджем появилось понимание совместного будущего. Не тогда, когда они это обсуждают и наконец-то он открывается ему. Они оба хотят ребенка. У них будет ребенок. Неважно когда.       За этим пониманием идет осознание того, что ему нужно будет прожить жару. Вновь столкнуться со своей природой. И вот это уже заставляет напрячься. Он испуганно моргает. Воспоминания всё ещё душат и изнуряют. Куда хуже отцовской ауры.       Дверь открывается неожиданно, но заставляет вздрогнуть лишь Макса, который с некой надеждой оглядывается назад. Серый обеспокоенный взгляд заземляет, и он чувствует, как защищенность вновь окутывает своим пониманием. Одним страхом — отцом, с которым нужно бороться — меньше. Остается лишь факт прошлого.       — Какого хера здесь происходит? — в момент и без того напряженная улыбка Джорджа изменяется раздражением, и утробный рык всё же вырывается из груди. Он в пару шагов подлетает к Ферстаппенам и отталкивает руку Йоса, которую сдерживает Макс от своего лица. Становится между ними, целенаправленно заграждая истинного собой. Макс заметно выдыхает, каким-то тупым взглядом утыкаясь в спину перед собой. Мысли всё ещё продолжают раскручивать картинки почти четырехлетней давности.       — О, как же без тебя, — презрительно выплевывает мужчина, пытаясь не сделать шаг назад. Холодная и предупреждающая аура Расселла тут же давит в ответ, а в серых глазах вспыхивает красный огонек. Йос глядит на это с неким интересом, но без осознания силы истинного своего сына. Всё ещё презирает. Всё ещё не воспринимает всерьёз.       — Я тебя предупреждал, — озлобленно рычит сквозь зубы Джордж, позволяя своим клыкам показаться слишком отчетливо. Рука медленно сжимается в кулак, и он делает невольный шаг навстречу.       — Да спокойно ты. Ничего я ему не сделал, — всё же так же пренебрежительно, несерьезно закатывает глаза Ферстаппен-старший.       — Ну да, ладонь просто так подле лица держат, — в том же тоне с нотками язвительности докидывает Расселл. Резкий запах мускуса и гнилой вишни, который неожиданно доходит к рецепторам, заставляет дернуться и оглянуться назад, чтобы точно убедиться, что истинный в порядке. — Макс, с тобой всё хорошо? — голос звучит мягче, обеспокоенно, и Йос на это лишь пренебрежительно хмыкает.       Джордж резко предупредительно рычит на эту реакцию мужчины, и это впервые заставляет его невольно отшатнуться, сделать этот шаг назад. Расселл презрительно смазывает взглядом по нему и становится в пол оборота к Максу, чтобы всё ещё, если что загораживать от отца. Пытается поймать его взгляд, ведь истинный никак не отвечает на вопрос, и, судя по всему, не собирается. Джордж как-то испуганно бегает глазами по лицу. Макс глядит как-то в сторону, отсутствующее, и тревога кроет с головой. Нутро, которое желает разорвать Йоса, в момент начинает скулить в недоумении и страхе, а человеческая сторона пытается найти объяснение. Физически он цел, но вот морально, как будто не здесь.       — Макс… — более тихо и испуганно шепчет Джордж, аккуратно дотрагиваясь его предплечья. Это наконец-то заставляет голландца дернуться и глупо уставиться на истинного. — С тобой всё хорошо?       Ферстаппен-младший кивает. С ним всё хорошо. Относительно. Но ответить что-то не может. Мысли слишком спутаны, а сознание всё ещё перебивается воспоминаниями, прошлым и давящими феромонами отца.       — Что ты ему сказал? — принимая оборонительную позицию, шипит Джордж. Выпрямляется и вновь становится перед Йосом, заграждая Макса. Угрожающе сверкает красными глазами, сжимает кулаки. Господи, какое же у него желание ударить.       — Я? Ничего, — наигранно мягко отвечает мужчина. — А вот он мне гадостей наговорил. Ты бы провел с ним работу.       — Заткнись…       — А вообще, мы обсуждали соглашение и то, что он до сих пор его не отнес в центр, — игнорируя предупреждающую фразу, спокойно продолжает он. Джордж дергается. Теперь нутро не просто желает поставить Ферстаппена-старшего на место, оно желает защитить свою территорию и будущее.       — Это не твое дело.       — Да ладно тебе, Расселл, — притворно отмахивается от него Йос. — Мы же всё же одна семья.       — Ты мне не семья. И Максу тоже.       Мужчина смолкает. Но это не то молчание, когда не знаешь, что говорить. Это то молчание, которое таит в себе куда больше грязи от тайн. Он слегка склоняет голову на бок и рассматривает истинного своего сына. Озлобленный взгляд красных глаз, раздувающиеся от рванного дыхания крылья носа и клыки. Эти клыки, действительно, острые. Впечатляет.       — Кстати, он тебе говорил, почему решил подписать соглашение? — с крайне ублюдской кривой ухмылкой внезапно спрашивает Йос. Джордж глупо моргает. Никак не реагирует на эти слова, не позволяет и брови вздрогнуть. Но в момент всеми рецепторами он чувствует, как напрягается Макс позади. И это не раздражение отцовскими действиями. Это… вина? — Нет? Не говорил? — голос с издевкой, откровенной насмешкой, которая насквозь пропитана ядом. Весь вид Ферстаппена-старшего просто-таки кричит о том, что он желает продавить как можно больнее. Расселл молчит. Не поддается. Но внутри нудит слишком странное чувство, сродни осознанию какого-то предательства. — Макс, почему ты не сказал? — Йос пытается сделать шаг в сторону, чтобы взглянуть на сына, но Джордж машинально поддается в ту же сторону, продолжая загораживать. Защищать своего истинного. Это вызывает странную улыбку у мужчины и на пару секунд оценивающий взгляд, который вновь становится холодным. — Тогда я скажу.       — Пап, — голос Макса звучит как-то сломлено, с некой мольбой, на которую крайне резко реагирует альфа-нутро. Ему не нравится этот тон парня, но он всё ещё выжидает. Джордж лишь дергается, не позволяя маске мнимого самоконтроля слететь. Глядит всё также сдержанно и предупреждающе, сверкая клыками.       — Он подписал соглашение, потому что я так сказал, — Йос звучит ровно, в неком роде говорит так, словно о погоде. Но для Расселла сказанное воспринимается, словно падение монеты в пустой комнате. Громко. Резко. Противно. Он сдавленно сглатывает, чувствуя, как нутро начинает рычать и царапаться на эти слова. — Подписал, потому что я сказал, что не хочу, чтобы у моих внуков были гены недоальфы…       — Замолчи, — крайне тихим и, можно сказать, загробным голосом выплевывает сквозь зубы Джордж, невольно сжимая руки в кулаки. То нудеющее чувство теперь полноценно сереет ощущением предательства. И самое блядское, что Макс даже не пытается как-то возразить и успокоить. Ни феромонами, ни даже ладонью на спине, чтобы показать, что он, сука, здесь. Так и стоит позади, глядя прямым взглядом в его лопатки. Джордж это чувствует. Он чувствует это странное сожаление и смирение.       — А что? Я не вру, — всё так же криво усмехается Йос. — Спроси его, так ли это. Спроси, чего ты ждешь? Боишься правды?       — Я не буду идти на твои манипуляции. Даже если это правда, это дело нас двоих, — резко отрезает Джордж, не давая ауре Ферстаппена-старшего закрепиться в атмосфере комнаты. Макс позади лишь судорожно вздыхает, чувствуя, как подрагивают ладони от переизбытка эмоций и гребанных триггеров-воспоминаний, которые всё ещё выныривают из подсознания. Следующие слова Расселл практически, что сплевывает: — Или у тебя настолько большое желание внуков понянчить?       — Да ты…       — Да я, — тут же всё же так же агрессивно прерывает его Расселл, не желая больше выяснять эту тему. Не с Йосом. Не при нем. Делает шаг вперед и опасливо нависает, позволяя себе оскалиться. — Как бы там ни было — это я буду обсуждать только с Максом, а не с твоими ебучими травмами, — голос негромкий, но давящий, обещающий дать отпор, если тот не успокоится. — Поэтому, будь добр, съеби отсюда, пока я не показал, где выход, — Джордж злобно дышит, чувствуя, как ещё немного и рванность вздоха будет преобладать над спокойствием. Нутро не спокойно, он рычит и требует. Но не отпора Ферстаппену-старшему, а правды. Гребанной правды.       — Да не распыляйся ты, — презрительно отрезает Йос. Делает шаг назад и всё же пытается взглянуть на сына, который сейчас выглядит слишком потерянным и слишком… маленьким? Макс невольно скукоживается от этой схватки аур, от ужасных воспоминаний и от происходящего разговора. И он всё ещё не может трезво мыслить. — Я уже иду.       Джордж проводит мужчину к выходу внимательным взглядом, совсем не моргая. Терпеливо ждет, пока тот покинет комнату. Когда всё же звучит хлопок двери, он пару секунд стоит прямо. Не шевелится, позволяет тишине настояться, а феромонам Йоса полноценно измениться на его. На лаванду, отдающую холодом.       Макс вздрагивает, когда Джордж чистит горло, поднимает глаза вперед и наблюдает за тем, как истинный медленно к нему оборачивается. На лице всё ещё хищный оскал, который был направлен на отца, в глазах — затухают красные огоньки, а на лице отчетливая злость и недоверие.       — Это правда? — пытаясь держать себя в руках и не действовать импульсивно, чтобы не сказать чего ужасного сгоряча, негромко спрашивает Джордж. Пытается поступать разумно, зная, какой Йос из себя человек — он только рад стараться испортить Максу жизнь. И дает время им обоим перевести дыхание. Получается криво, но что уж поделать? Глядит прямо на истинного и невольно давит аурой. Настороженной, озлобленной, готовой ощетиниваться.       Ферстаппен сдавлено сглатывает, не в силах посмотреть в глаза. Прячет взгляд где-то в стороне, закусывая уголок губ изнутри. Руки подрагивают, нутро скулит, а в голове каша. Где-то там, между воспоминаниями, которые вытянул отец, между мечущимися мыслями и эмоциями, между расшатанным феромонами сознанием сквозит понимание: нет, неправда… Точнее, не вся — тогда просто так сложились обстоятельства, и сейчас он жалеет, что подписал. Что послушал, что поддался на давление.       Но связать слова в предложения и адекватное объяснение не может. Голова болит от раздумий и попыток заземлиться. Перед глазами вспышки прошлого, в ушах фонят слова отца, а нутро скулит, потерянное и забитое.       — Макс, — более требовательно повторяет Джордж, чувствуя, как животная половина затаивается. В страхе, в понимании того, что может сказать Ферстаппен. Подсознание понимает ответ ещё из-за этого молчания, но вот человеческая сторона, которая доверилась, не верит. Не хочет верить. Внутри нудит и холодеет неприятное чувство. — Ты скажешь что-то или нет?       Последнее слово отзванивает рычанием. Джордж пытается держать себя в руках, пытается держать в голове мысль, что Макс хочет ребенка и они говорят об этом. Что-то планируют. Но обида от того, что он вновь утаил возможную правду, неприятно давит на виски. Почему такое дежавю?       — Это… Относительная правда…       — Относительная правда? — недоверчиво фыркает Джордж, сверкая красными огоньками. Ферстаппен дергается. Не пугается, но изумляется столь несвойственной агрессии со стороны истинного.       — Я подписал, по большей мере, из-за отца… Точнее… — Макс запинается, потому что не может собрать мысли в кучу и объяснить что-то нормально. — Точнее, в некотором роде, из-за него, потому что это действительно убирало проблемы… Часть, — добавляет он и понимает, насколько криво и глупо это звучит. Сейчас глупо звучит, не тогда. Не для Макса полуторамесячной давности, который был напуган, потерян и один во всём этом дерьме.       — Да неужели?! — саркастически усмехается Расселл, чувствуя, как царапается нутро. Ему больно, ему неприятно. Впрочем, как и человеческой стороне, которая, блядь, доверилась. Несмотря ни на что. Переступила себя, свои триггеры и доверилась. Постаралась это сделать. — И какие же?! Не выступать против отца?!       Злость, с которой он выплевывает это, заставляет Макса вздрогнуть. Сказанные слова приводят в чувства. Точнее, не в те, что нужно. Ферстаппен моментально ощетинивается, ощущая намек на нечто более глубокое — на уязвимость, на то, что он не может дать отпор. Здравый смысл пытается вбить в голову, что Джордж не это имел в виду, и в нём сейчас говорит злость, но смешанные мысли и, пошатнувшееся феромонами, сознание, в котором ни супресантов, ни сыворотки, чтобы им противостоять, видят отчетливый намек на слабость.       — А какая тебе разница? — в момент роняет Макс, хотя мнимо понимает, что не нужно ничего говорить. Нужно выдохнуть и дать себе время привести чувства в порядок, чтобы нормально объясниться. Но подсознание, которое из детства научено — точнее, надрессировано — огрызаться на любой косой взгляд подобного, трудно остановить. — Ты ведь сам отказался от этого выбора!       Это звучит, как пощечина. Джордж, который ещё пару секунд назад был готов кричать и выяснять отношения, в момент застывает. Чувствует, как прошлые установки закрадываются в голову и проводят параллели с происходящим. Ему не нужно было идти на поводу у своих чувств. Не нужно было доверяться. Не нужно было открываться.       Интересно, однако, получается, что он и здесь виноват. Как будто это он проигнорировал первое правило и утаил детали о жаре, а потом до последнего избегал правды, даже когда Догерти её проговорила, практически ткнула лицом. Джордж тогда попытался сделать первый шаг тем разговором после клуба, попытался дать понять, что всё можно обговорить. И, конечно, он ответил то дежурное, что стоит отвечать в ситуациях, когда тебя заставляют думать о будущем ребенке в моменте, когда ты об этом никогда и не задумывался до этого. Естественно, ему было неприятно чувствовать себя полным идиотом, которого, по факту, истинный хотел обвести вокруг пальца. По большей мере, если бы не Люсиль, то он, наверное, долго бы не знал о проблемах Макса. Тот бы получил себе сыворотку и спокойно дотянул свой срок к концу года, или до когда там, после чего подписывай или не подписывай, но поздно. Логический вопрос: а с чего бы Люсиль молчала об этом при следующих встречах, ведь в первую очередь, она как доктор, ставит здоровье пациента на первый план, он игнорирует за своей злостью.       Макс слишком запоздало понимает, что делает лишь хуже. Как раз в тот момент, как полнящееся эмоциями, пусть и негативными, лицо истинного вновь каменеет. И на нем опять оказывается эта чёртова маска безэмоциональности, от которой он уже отвык. Которую он не хочет видеть. И которую всё ещё хочет содрать пальцами вместе с кожей. Господи, пусть Джордж на него так не смотрит. Больше никогда. Это адски неприятно. Это… больно.       — Ты прав, — голос Расселла вновь сухой до того, что Максу хочется закашляться. — Никакой.       — Джордж… — как-то устало и испуганно одновременно вздыхает Ферстаппен, невольно делая шаг навстречу, протягивая руку в попытке дотронуться. Но второй тут же отшатывается, показывая, что лучше держать дистанцию. Это бьет вдвойне. — Пожалуйста, давай поговорим.       — Нет, Ферстаппен, — его фамилия звучит слишком ржаво с уст Джорджа. Серые глаза холодно обводят его, и от этого хочет поежиться. Омега-нутро бушует и скулит. Ему не нравится, что истинный разочарован и обижен. Не нравится, что он давит и закрывается. Да и сама человеческая сторона болезненно воспринимает происходящее. — Мы уже раз поговорили. Как оказывается, у нас всё ещё это не получается.       — Блядь, не смей закрываться от меня! — всё же не выдерживая, повышает голос Макс, чувствуя, как теперь закипает злость в нем. Сжимает руки в кулаки и бегает взглядом по нечитаемом лице британца. — Почему, сука, ты это делаешь?!       — Потому что я уже раз открылся! Переступил, сука, через свои триггеры, а ты даже не соизволил признаться, что подписал под влиянием отца, — всё же на мгновенье сухой тон полнится злостью и болью. — Так может проблема в том, что ты до сих пор боишься смотреть в глаза своим травмам?! Бороться с ними?!       — О-о-о, не нужно винить только меня в этом, — тут же презрительно фыркает Макс, ощетиниваясь. Он вновь запоздало понимает, что бьет по ответным болевым точкам истинного. Для Расселла это как ведро холодной воды на голову. Он как-то разочарованно хмыкает, а после ровным тоном издает:       — Хорошо. Отдай соглашение Люсиль. Не будем расстраивать твоего отца внуками от недоальфы.       — Джордж, погоди.       — Нет, Макс, — резко, но негромко отрезает Джордж, делая шаг назад. — Я не хочу об этом не только говорить, но и слышать, в целом. Было ошибкой поднимать эту тему и что-то обсуждать. Поэтому забудь всё, что я сказал: твое тело — твое дело… Или твоего отца, мне все равно. Просто отнеси соглашение Люсиль и закроем эту тему навсегда.       Макс не успевает ничего ответить, как Джордж уходит. Сбегает. Практически за три шага преодолевает разделяющее его и выход расстояние, и уходит. И он не успевает его сдержать. Ни ухватить рукой, ни нагнать. Сознание всё ещё затуманено вихрем происходящего и вытянутых наружу воспоминаний.       Хлопок двери звучит слишком громко в тишине комнаты. Он заставляет Макса вздрогнуть и как-то обессилено прижаться спиной к холодной стенке. Медленно сползти по ней и уткнуться лицом в свои колени. Обхватить их руками и сжаться, словно в попытке исчезнуть с этого мира.       Факт ссоры доходит постепенно. Как рейс, который опаздывает на несколько часов: он всё равно придет, но планы рушатся — или уже разрушились.

***

      Воскресенье. Паддок. Спа-Франкоршам. Бельгия.       11:56       Джордж чувствует себя разбито.       А ещё полным идиотом. День, который проходит с момента их ссоры и неприятного открытия, давит фактом происходящего и небольшим свертком — подарком Максу — на дне его рюкзака. Господи, он действительно купил подарок и вчера вечером должен был его подарить, очертя новые границы отношений.       Но правда. Эта блядская правда, которую он вновь слышит не от своего истинного — не от Макса — бьет под дых своей внезапностью, выбивая всё зарождающееся доверие и выгоняя попытки открываться. Понимание того, что Ферстаппен вновь утаивает от него важный момент, заставляет нутро скрестись, а человеческую сторону ощетиниваться и болеть. И тут, на самом деле, не проблема в самой правде и того, почему Макс подписал это злоебучее соглашение, а проблема в том, что он ему просто этого не рассказал. Опять.       Ферстаппен не рассказал, что подписал из-за отца. Из-за того, что тот этого захотел. Из-за того, чтобы у внуков не было генов недоальфы.       Это слово давит. Звенит неприятным эхом голоса Макса, когда он его так назвал в первую ссору, и дополняется тем обозленным, презрительным взглядом. Как бы Джордж себя не успокаивал, что выше этого, животное нутро всё ещё помнит и слишком настороженно относится к любому упоминанию этого слова. Как оказывается, не зря. То есть, Джордж знает, что Макс так не думает. Больше не думает или, в целом, никогда не думал — неважно. Просто сам факт того, что оно прозвучало по отношению к нему вновь, да и ещё в контексте ребенка — давит и изводит. Он пытается перебивать это картинкой извинения — искреннего извинения — и их разговоров о ребенке, но злость всё равно разбивает всё попытки держать самообладание.       Всё же, взирая на предыдущий такой момент с жарой, ему до ужасного было сложно вновь поверить Ферстаппену и открыться. Эти попытки доверять, которые он маленькими шажочками, но всё же делал навстречу Максу, до последнего оттягивая момент с тем, чтобы поговорить на эту тему — тему ребенка. И вот, когда всё устаканилось, они оба стали ближе в понимании их будущего, вылезает то, что Макс вновь скрыл от него довольно важный факт своего решения подписать соглашение. И самое гнетущее, что он не понимает почему. То есть, они ведь сошлись на том, что всё же планируют ребенка в будущем, почему так сложно было пару слов сказать о том, что он черканул свою подпись из-за отца? Зная Йоса, это могло быть и давление с его стороны. От этой мысли злость и раздражение, полнящие Джорджа, в момент подпрыгивают, как ртуть в ртутном столбике от внезапной теплоты.       Или же, это всё фарс и Макс просто поддерживал всё это, чтобы… Чтобы что? Нет, это глупо. Истинный не врал насчет своих желаний и был честен с ним — это уж Расселл точно знает и чувствует. Просто злость от всей этой ситуации, злость, что он доверился, а Макс вновь — это блядское «вновь» — утаил детали, причем, в той же самой теме, давит на горло комом отрицательных чувств.       Джордж пытается не прокручивать в голове их ссору, не вспоминать все слова и реплики, которыми они обменялись, в попытках причинить как можно больше неосознанной боли друг другу. Ему сначала нужно остыть, дать время нутру и чувствам улечься, чтобы мыслить трезво. Но не вспоминать эти голубые глаза, полные сожаления, вины, а ещё чего-то другого — испуганного, надломленного — не может. Макс смотрел так, словно действительно виноват, а ещё так, словно хотел всё исправить. И от этого тошно вдвойне. Сложно позволять себе злиться и выпускать эмоции, когда ты видел всю наготу произошедшего в глазах напротив.       Господи, как он не хочет и хочет одновременно увидеть Макса.       Расселл дергается, когда, проходя мимо небольшого закоулка между моторхоумами Вильямс и Хаас, слышит фонящую давлением атмосферу. За секунду к слуху долетают и негромкие крики, а ещё за мгновенье он различает эти голоса. Желание пройти мимо прерывает укоризной внутреннего голоса, который напоминает о помощи и том, что это не просто люди. А ещё тем, что там Йос, который умеет давить.       Со вздохом он сворачивает с дорожки и направляется за угол, моментально натягивая улыбку. Практически настоящую и искреннюю. Перепалка становится всё громче и громче, а удушающие холодные феромоны Йоса пытаются со всей силы пробить по рецепторам. Господи, ещё немного и у него будет природный рефлекс рычать на этот ноябрьский холод.       — Не забывай, у тебя запрет суда на приближение ко мне, поэтому уйди с дороги…       — Ну уж нет, Софи, мы сейчас погово…       — О, семейное собрание, а нас с Максом не позвали, — с ощутимыми нотками яда роняет Джордж, невольно становясь между ругающимся родителями своего истинного. Точнее, как подсознательно загораживая Софи от влияния Йоса. Его ледяная удушающая аура уж слишком играет в пространстве вокруг них, и Расселл пропитывается невольным уважением к женщине, что она всё ещё держится под этим давлением. И очередной волной ненависти к Ферстаппену-старшему, понимая, что тот не только сына терроризирует на протяжении жизни. — Я сейчас ему позвоню, чтобы присоединился…       — Расселл, иди куда шел, — Ферстаппен-старший раздраженно фыркает, смазывая неодобрительным, предупреждающим взглядом по парню.       — Я шел позвать мою любимую маму истинного на чашечку английского чая. Мог бы и вас позвать, но простите, у меня аллергия на мудаков, — Кумпен не сдерживается и насмешливо фыркает, замечая, как краснеет от злости лицо бывшего мужа.       — Хорошо, что ты узнал это раньше, милый, — поддерживает этот укол женщина, даря ему теплую улыбку, и Джордж как-то невольно подмечает, что она, словно Максова. Точнее, у Макса улыбка мамы. Нутро скулит. — Потому что я к этому дошла лишь спустя двенадцать лет брака.       — Софи, ты…       — Грустно это слышать, но думаю, что лучше поздно, чем никогда, — мягко отзывается Джордж, нагло перебивая попытку Йоса выплюнуть что-то язвительное. Переступает с ноги на ноги, смазывает по мужчине предупредительным взглядом, а после подставляет локоть, понимая, что Софи нужно отсюда уводить. — Так что насчет чая?       — А вино есть? — с лукавством в карих глазах спрашивает женщина, мягко обвивая руками правое предплечье Расселла.       — Для Вас — всё, что угодно, даме!       В этот раз его улыбка искренняя, пусть и небольшая.       Игнорируя озлобленный взгляд Йоса, парень уверенно уводит маму истинного к выходу из закоулка. Машинально хочет и, в принципе, ведет в сторону моторхоума Мерседес, но женщина уверенно тянет за собой по направлению Ред Булл Рейсинг. Джордж не решается что-то сказать, но и уйти прочь, бросив Софи посреди дороги, тоже. Автоматически переставляет ноги, позволяя себя вести. Отсутствовать. Мысль о том, что от Софи исходит едва уловимый запах весны, прерывается той, что среди этой самой весны он улавливает гортензию. Ту самую, которая является успокаивающими феромонами Макса.       Мысли о Максе вновь заставляют что-то в груди сжиматься. Нутро скребется и скулит, а человеческая сторона угнетена, слишком неприятным фактом того, что его доверие вновь подвели. И вновь истинный. Джордж чувствует себя плохо, разбито и недоверчиво. И самое хуёвое, что он не понимает, почему Макс этого ему не рассказал. Они ведь оба хотят ребенка в будущем, и оба об этом начали говорить. И в этом не было фальши, на которую можно было подумать. Но всё же это больно. Неприятно чувствовать себя идиотом, который чего-то не знает, ещё хуже — помнить эту победу и злорадство в глазах ебучего Йоса.       — Спасибо, что спас меня, — когда они отходят на достаточное расстояние, негромко роняет женщина. Это вырывает из очередных раздумий. — Несмотря на то, что у Йоса запрет на приближение ко мне ближе, чем сто метров, он всё равно постоянно меня вылавливает и пытается о чем-то поговорить. И иногда это крайне трудно выносить, — Джордж понимающее кивает и останавливается подле бокового входа в моторхоум Ред Булл Рейсинг. — До сих пор не понимаю, как могла быть с ним.       — Я, в целом, не понимаю, как природа допустила его существование, — хмуро роняет Расселл, переступая с ноги на ногу. Ему бы уйти. Он не против помочь матери истинного, но всё же не слишком хочется пересекаться с Максом.       — О, и я задаюсь этим вопросом, особенно взирая на то, что моя бывшая свекровь довольно приятный человек, — вскидывает Софи плечами. — Но она говорила, что её муж, мой свекор, был человеком старой закалки, который омег ни во что не ставил, особенно, если они — мужчины, поэтому… — фразу она заканчивает уставшим вздохом, в котором куда больше объяснения, нежели можно было бы выразить словами. — Господи, прости, что я тебе это всё рассказываю, — словно приходя в себя, мягко улыбается Кумпен. — Как-то слишком быстро я ввожу тебя в курс семейной истории, которая тебе точно сейчас не нужна. Да и думаю, что Макс, если захочет — сам расскажет.       При упоминании истинного, внутри вновь всё сдавливает. Ком отрицательных чувств подкатывает к горлу, и он невольно закусывает уголок губ изнутри, утыкая взгляд куда-то в сторону. Господи, как же ему болит, и как же противно скребется нутро.       — В общем, ещё раз спасибо, — замечая эту странную паузу со стороны Джорджа, мягко роняет Софи, привлекая к себе внимание. Тот всё же дергается и переводит взгляд на женщину. Её карие глаза светятся странной мягкостью и глядят, кажется, куда-то глубже, нежели он сам может себя знать.       — Всегда пожалуйста.       Она лишь кивает на это. Но заходить в здание не спешит. Всё ещё смотрит, взгляда не отводит. Просто словно впервые изучает истинного сына так внимательно и так как-то… обеспокоенно-понимающе.       — Почему Вы так на меня смотрите? — негромко и с какими-то нотками испуга спрашивает Джордж. Женщина мягко и ласково, как может только мама, улыбается, а после слегка склоняет подбородок к плечу.       — Я просто очень рада, что у Макса появился кто-то, кто принимает его таким, какой он есть и видит куда больше, нежели отец научил его показывать, — голос негромкий, но до того ласковый и полный благодарности, что нутро Джорджа противно скулит. Господи, она не знает об их ссоре и всё ещё находится в моменте того, как они вместе выбирали ему подарок. От этого понимания Расселл запинается на полуслове, чувствуя, как вязкий противный ком подходит к горлу.       — Софи, я…       — Ничего не говори, Джордж. Просто не подведи доверие Макса, хорошо?       От этой негромкой, но искренней, полной любви, просьбы что-то щемит в груди. Джордж глядит в карие глаза женщины и видит там надежду. Искреннюю надежду на то, что её сын наконец-то будет под защитой, будет любим и, действительно, будет важен. Не как гонщик, проект или чемпион. А просто, как человек. Как человек, что может быть собой.       И от этого сердце Джорджа сжимается. Пропускает удар и вновь бьется. В два раза быстрее, прерывисто, болезненно. Господи, он не справляется. Он не сумеет это сделать. Не с тем, как они закрываются и что-то утаивают друг от друга. Не с тем, как у них не получается говорить. Да, ему до ужасного хочется, чтобы всё получилось. Глубинное желание не подвести Софи, и тем более не подвести себя и Макса, сделать их счастливыми, глушится болью происходящего и осознанием того, что не получается. У них не получается.       Но озвучить это вслух, видя эту надежду в глазах напротив, он не может. Джордж запинается на попытке что-то ответить, а после негромко выдыхает:       — Хорошо.       Софи, кажется, видит куда больше, нежели хочется Расселлу. Невесомо улыбается. Она аккуратно кладет ладонь на его щеку и слегка поглаживает большим пальцем, рассматривая каждую смену эмоций и взмах ресниц. Глядит как-то мягко, словно может лечить своим взглядом.       — Просто чтобы ты знал, — с украдкой начинает она, и Джордж видит, что ей самой как-то сложно подбирать слова, будто бы и её что-то гложет, — я никогда не поддерживала своего бывшего мужа в его взглядах на жизнь и пыталась бороться с ним до последнего… К сожалению, сдалась и отступила. Проиграла. Поэтому прости меня, — Расселл не уверен должна ли Софи перед ним за что-то извиняться, но горькое резкое чувство тоски сквозит в груди. — Прости за то, что я не смогла защитить Макса от его влияния, и за то, что из-за этого тебе тоже было больно… И, скорее всего, ещё будет больно, — голос искренний, негромкий, а слова словно бьют по нужным точкам. Да, ему было больно, ему есть больно и ему будет больно. Блядь. Она замечает эту смену огоньков в серых глазах и как-то грустно усмехается. — Но я уверена, что вы справитесь, — и вновь что-то колит. Какое-то понимание невозвратного. — Уже справляетесь… Макс мне рассказал о ваших первых разговорах после проявления метки. И он до сих пор очень сожалеет и корит себя за то, что пошел на поводу у отца и сказал те слова вслух, — Расселл машинально кивает, чувствуя, как подходит ком к горлу. И вновь блядское попадание куда-то в глубину чувств. — Ты очень хороший, Джордж, — куда тише добавляет она, не позволяя ему увести взгляд, — и я очень рада, что именно ты истинный моего сына.       От этих слов хочется зареветь. Как-то по-детски забиться в угол и заплакать. Рассказать, что он не справляется. У него ничего не получается. У них ничего не получается. И он не заслуживает её доверия.       — Софи, я…       — Хорошей тебе гонки, милый, — прекрасно понимая, что любые слова из уст истинного сына будут лишними, мягко обрывает его она. Ещё раз проводит большим пальцем по скуле и как-то слишком понимающе улыбается. — Всё будет хорошо.       Подмигивает напоследок и быстро исчезает за дверями здания, оставляя Джорджа одного. Тот ещё несколько секунд глупым взглядом смотрит на то место, где стояла Софи, а после всё же дергается. Шум со стороны и несколько матов заставляют вернуться в реальность. К проблемам, к ссоре и к осознанию.       Но думать об этом он себе не позволяет. Всё же скоро гонка.

***

      Воскресенье. После гонок. Моторхоум Ред Булл Рейсинг. Спа-Франкоршам. Бельгия.       17:57       Макс злится.       А ещё чувствует вину.       Джордж откровенно его игнорирует. Такое чувство, словно они возвращаются к самому началу, когда они только узнали о связи. Только в этот раз закрывается и избегает Расселл, а не он. И это неприятно. Боже, это больно. То зарождающееся, что у них начало выстраиваться, исчезает, оставляя по себе лишь покалывающее ощущение на губах и слегка приторное послевкусие поцелуев. А ещё чувство одиночества и беззащитности, словно у него забирают покой.       Полтора дня проходят как в тумане. Лишь под вечер вчерашнего дня воспоминания последней жары всё же прекращают давить своим присутствием в сознании, рецепторы от схватки аур альф не выравниваются до сих пор, а осознание ссоры, каждое слово и каждый взгляд прокручивается в голове, словно диафильмы. Сейчас Макс мыслит куда трезвее, нежели вчера, но даже это не спасает от осознания, что отец прав. Фактически, он подписал из-за него. Но не из-за того, что тот этого захотел или чего хуже, что чтобы у его внуков не было генов недоальфы…       Недоальфа. Это ебучее слово, которое Максу хочется убрать не только из памяти, а, в целом, его существование. Он хочет вернуться в прошлое и успеть заткнуть свою прошлую версию до того, как она бы произнесла это Джорджу в момент одной их первой после проявления ссоры. Заткнуть до того, как бы Расселл, в целом, услышал, как оно звучит из его уст. Он до сих пор помнит его злой, недоверчивый вид, который отдавал горькостью этих слов. И помнит, как стриггерило это его нутро в детской больнице. Тогда он всё же извинился перед истинным, принял свою ошибку. И до сих пор временами себя корит за это, пусть и никому не говорит. И вот вчера, когда Джордж ровно, но с ощутимыми нотками резкой боли произнес эти слова, он понял, что и его это до сих пор ранит. Их обоих. Гребанное давление отца, его слова и взгляды, сквозь которые Макс привык смотреть на жизнь, в ту первую ссору заложили первые кирпичики этой невидимой стены, в которую они сейчас впираются.       И самое ужасное то, что он не успел что-то объяснить, возразить, опровергнуть. Точнее, был не в состоянии это сделать. А Джордж был слишком зол от открывшейся правды, чтобы ждать. Господи, отец невольно, сам того не осознавая, разрушил зарождающее доверие Расселла по отношению к нему. Он только начал открываться, только начал с ним говорить. Пусть лишь и в теме ребенка, но теперь…       Макс шумно выдыхает, когда понимает, как это может выглядеть для Джорджа. Дважды на одни и те же грабли. Сначала Макс утаил детали жары, а теперь то, что соглашение подписал из-за отца. И там, и там он услышал правду не от него. Если в первом случае, потому что Макс боялся, то во втором, потому что и не думал об этом. Но если копнуть глубже, то он вновь боялся. Но не реакции Джорджа, а прошлого и отца.       Блядь.       Последняя жара, о которой он думать не хочет, волей-неволей тогда давила на подсознание тем фактом, что не подпиши Макс соглашение, ему придется её прожить. Придется вновь столкнуться лицом со своими триггерами, одиночеством и падением. Господи, падение. И самое ужасное, что отец знал, чем давить. Знал, ибо сам показал ему, насколько его природа уязвима. Насколько он слаб…       — Подходите, — негромкий голос стюарда вырывает его из раздумий. Макс дергается, вспоминая, где находится. Гран-при Бельгии, финиш.       Гонка выжимает всё соки. Он вновь чувствует себя устало, но в этот раз сложно понять как: физически или морально. Макс финиширует четвертым, за ним — Джордж. И он практически ловит его взгляд сквозь визор, когда идет на взвешивание, как в момент Расселл всё же отворачивается, показывая большой палец Оскару, который его нагоняет. Максу ничего не остается, кроме как взвеситься и принять сухой и неприятный факт того, что его нарочно игнорируют. Отдает перчатки и шлем команде, и быстро направляется в свою комнату в моторхоуме, чтобы закрыться от мира. Хотя бы на этот вечер и выпустить себя.       Позволить себе себя отпустить.       — Сынок, это был отличный заезд, — мягко улыбается Софи, когда парень заходит в свою комнату. Поднимается на ноги и спешит обнять. Макс на автомате обвивает её за спину руками и кладет подбородок на плечо, прижимаясь щекой к шее. Ощущение защищенности и какой-то детской легкости тут же волнами пульсирует по телу.       — Спасибо, mammie, — неслышно выдыхает парень, чувствуя крайнюю грань успокоения от того, как женщина поглаживающими движениями ладоней по спине убирает всю его усталость и переживание. Практически. По крайней мере, притупливает. Софи слегка покачивает их со стороны в сторону, позволяя сыну забыться и отпустить себя. Хотя бы, попробовать это сделать. — Но это четвертое место.       — Так, не смей при мне вторить голосу отца, — негромким, но уверенным тоном отрезает Кумпен и отодвигается, беря лицо сына в ладони. — Ты большой молодец и уже чемпион, но тебе не нужно за чем-то гнаться и что-то доказывать. Особенно, при мне. Хорошо? Пожалуйста, сейчас будь собой, — от этих слов в горле Макса появляется ком. Вязкий, удушающий и горький. Они вытягивают что-то болезненное из глубин сознания парня, заставляя крайне остро чувствовать нехватку любви и тепла. Осознавать эту недолюбленность, с которой он уже примирился жить.       Софи ласково улыбается, рассматривая, как любимые голубые глаза сына невольно покрываются слезливой пеленой, и чувствует, как в груди щемит от понимания того, что она не справилась, как мать. Не сумела защитить. Не сумела уберечь. Нежно поглаживает большими пальцами щеки Макса, всё также держа в руках его лицо. С любовью кратко целует чуть выше уголка губ и вновь обнимает, позволяя ему уткнуться ей в шею. Она всеми фибрами и рецепторами чувствует, что ему это нужно. Ему нужно отпустить себя.       Максу хочется зареветь. Как маленькому ребенку спрятаться в объятиях мамы и позволить ей разделить с ним всю его боль и усталость. Как в глубоком детстве, когда всё ещё было хорошо, ведь не было картинга и гонок. Как это бывало в те редкие моменты, когда он всё же приезжал к ней на каникулы и выходные, вырываясь из-под опеки отца. И как это происходит наедине с собой, потому что слабость нельзя показывать.       Он молчит, прижимаясь ухом к её залозе, и слушает умиротворяющий ритм. Успокаивающие феромоны, отдающие запахами ранней весны, слегка поглаживают его рецепторы, пытаясь заземлить, несмотря на то, что это невозможно. Рядом с мамой спокойно. Рядом с ней — он настоящий. Он является собой. Он может позволить себе таким быть.       Мысль о том, что нечто похожее сейчас ему дает Джордж, что он не хочет прятаться за какой-то маской силы и ненатуральности подле него, глушится очередным осознанием их ссоры и полуторадневным радиомолчанием. Его игнорированием. Макс чувствует, как слезы на глазах предупреждающе щипают, грозясь скатиться по щекам вниз, и он крепко жмурится, не желая позволять этого им этого делать. Он не слабый, чтобы реветь. Это… Это… Это просто он.       — Как ты? — негромкий вопрос на ухо заставляет вздрогнуть и шмыгнуть носом. Он слышит размеренное дыхание матери и понимает, что она всё прекрасно видит. Она всегда всё видела. Пусть и не всегда могла помочь.       — Я могу соврать? — сдавленно отзывается он ей в плечо, прекрасно слыша, как голос отдает дрожанием от подкатившей волны слёз.       — Если хочешь, — так же в пол голоса отвечает женщина, продолжая невольно поглаживать парня по спине. Медленно, ласково и заземляющее. Давая понять, что она рядом. Всегда рядом, как бы там не было.       Макс молчит. Глядит поверх маминого плеча в точку на полу у стенки и думает. Пытается разобраться в том, хочет ли выпустить эмоции, проговорить проблемы и боль вслух. Хотя, не так. Он хочет это сделать. Хочет выдохнуть и отпустить себя. Но он не планировал этого делать при матери. Макс не боится, что она увидит его уязвимым. Он боится, что это разобьет ей сердце.       Он негромко шмыгает носом, ощущая ту нить умиротворения, что дают объятия мамы, и невольно понимает, что хоть с одним близким человеком ему повезло. Да, пусть после развода родителей опеку над ним отдали отцу (он до сих пор не понимает, как и почему, взирая на то, что он привлекался к криминальной ответственности), но всё приятные воспоминания из детства связаны лишь с мамой. С теми редкими моментами, когда он приезжал к ней на выходные, и они вместе проводили время. Даже если была Виктория, которая обычно тянулась к отцу.       Софи молчит. Ласково гладит по спине и едва слышно успокаивающее мычит какую-то мелодию поверх его плеча. Вибрация от этого приятно отдается по телу в залозу, а сам звук напоминает что-то отдаленно родное — родом из детства. Макс на пару мгновений закусывает нижнюю губу практически до крови, и всё же негромко издает:       — Мы поссорились, и он не хочет меня слушать. В целом, избегает эти два дня.       Голос хриплый и полный измученности. Макс чувствует, как неприятно скребется омега-нутро, и как в целом, он устает от происходящего. Эти практически два дня слишком остро висят над ним своей серостью и нежеланием существовать. Кажется, прошло всего ничего от их сближения и адекватной коммуникации, но он и подумать не мог, что настолько привязался к Джорджу. И вот эта натянутость, то, что тот его игнорирует, так неприятно отзывается внутри, что хочется расцарапать себе грудь и вытянуть наружу то, что там скребется. Лишь бы не чувствовать. Он настолько долго закрывался от всего за лживой маской силы, что и забыл, как больно бывает, когда пытаешься открыться и что-то выстроить.       — Почему вы поссорились? — в пол тона спрашивает женщина, немного крепче сжимая сына в объятиях, словно напоминая, что она здесь. Она рядом.       — Отец…       — Как я не догадалась, что этот приложил свою руку, — с презрительным вздохом прерывает ещё не начавшийся рассказ сына Софи, невольно продолжая гладить его по голове. Запускает ладонь в волосы и перебирает пальцами, едва ли чеша.        «Причем, в прямом смысле» — невесело фыркает внутренний голос, и Макс устало прикрывает глаза. Нехотя, но всё же возвращается мыслями в тот день в отеле, когда отец, даже не поздоровавшись, сразу же начал с удара. Фантомная боль отдается в пострадавшую скулу, а мысли о том, что от этого проявилась их связь — как-то горько давят на горло. Джордж тогда впервые его почувствовал. Действительно испугался и пытался помочь, невзирая на то, что он закрывался. Оказывается, это неприятно, когда от тебя закрываются, невзирая на желание говорить.       — Отец сказал Джорджу, что я подписал соглашение из-за того, что он так захотел, ведь у его внуков не должно быть генов недоальфы, — приглушенно звучит голос Макса, и Софи невольно дергается, когда теплое дыханье сына обдает её стык плеча и шеи. Чувствует, как дрожит от эмоций её ребенок в объятиях и жалеет, что не может забрать всю его боль.       — Но это ведь неправда, — негромко возражает ему Кумпен, продолжая слегка раскачивать их. Макс мычит что-то нечленораздельное ей в плечо и шмыгает носом, пытаясь не позволить слезам сорваться вниз. Эта гребанная усталость от жизни и проблем. Прикрывает глаза и как-то лихорадочно, перебежками, думает обо всем. О том, что есть правда в этой ситуации, и какая она, на самом деле, неоднозначная.       — Да нет, правда… Точнее, полуправда… Большая часть правды, если так подумать, — всё же в том же звуковом диапазоне отзывается парень и всё же отодвигается от матери, чтобы заглянуть в её глаза. Она вновь аккуратно кладет ему ладони на лицо, поглаживая большими пальцами. Голубые глаза сына становятся более темными от набежавших слез, которые вот-вот готовы сорваться вниз. Её нутро нудит, а сердце щемит. Покалывает своей безысходностью. Господи, как же она не справилась. — То есть, не из-за «недоальфы», ведь Джордж — не «недоальфа»… Он очень сильный, на самом деле, — последнее предложение Макс добавляет как-то смущенно, с неким горьким смешком и пряча глаза в её цепочке. Это заставляет Софи понимающе улыбнуться — ей видно куда больше, нежели самому сыну. — Но всё же под давлением отца… Просто потому, что я не знал, что делать. И тогда это решало большинство проблем. Точнее… Как мне казалось, что решало, — он вновь закусывает нижнюю губу практически до крови и сдавленно сглатывает, пытаясь придушить дрожащий ком эмоций. — Просто из-за моего проеба перед этим, что я умолчал о жаре, Джордж, в целом, отказался со мной что-то обсуждать на эту тему, и я остался один, а отец давил. Ты знаешь, он это может…       — К сожалению, zonnetje, — понимающее, едва слышно роняет женщина, не позволяя сыну упасть. Метафорически. Держит его лицо в своих руках, проводит ладонью, убирая упавшие на глаза волосы, и позволяет боли отбиваться в глазах. Напоминает, что она рядом. Всё ещё и всегда будет.       — Я был напуган, мам… — первый всхлип срывается неожиданно. Голос становится хрупким и полным эмоций. Макс разбит, и он может потеряться. В происходящем, в чувствах, в себе. Софи тяжело вздыхает, и ей больно от того, что она не может избавить своего ребенка от страданий. — А ещё последняя жара, которая…       — Тш-ш, я знаю-знаю… — прерывает она его на полу фразе, замечая, как он начинает ломаться. Вновь крепко обнимает и покачивает, едва слышно напевая ему на ухо успокаивающую колыбельную на голландском из детства. Она всегда его заземляет, сколько бы ему лет не было. Макс позволяет матери себя укачивать и успокаивать. Хватается за неё, как за последний спасательный круг, что может удержать его в этом моменте, в этой реальности, и позволяет слезам беззвучно скатываться вниз, теряясь в его воротнике и где-то между ними, в целом.       Софи больно. Ей ужасно больно. От этого вида сына. От его эмоций и страданий. От того, что она позволила мужу всё это ужасное воспитание, и, в целом, позволила отобрать сына под свое крыло. Нельзя сказать, что она не боролась. Боролась и до последнего, но трудно противостоять человеку, который умеет давить и для которого заполучить желаемое, не взирая какими методами, не проблема. Но всё же она должна была пытаться делать это дальше. Должна была продолжать.       Понемногу Макс успокаивается. Пик проходит, но он не спешит отодвигаться или что-то говорить. Жмется к ней, словно промокший котенок, и молчит. Время от времени шмыгает носом, рвано вздыхая. Дрожит от чувств и эмоций.       — Ты не рассказывал Джорджу об… — она запинается, чувствуя, как ком ненависти к бывшему мужу, подходит к горлу. Даже спустя четыре года она не может поверить, что тот действительно это сделал. Подверг их сына опасности, чтобы лишь показать его уязвимость. Доказать, что его природа — это слабость.       — Нет, — сдавлено хрипит парень, а после, словно в попытке отряхнуть от себя всё воспоминания, резко мотает головой, рвано вздыхая. Как-то крепче обнимает маму, а после шумно вздыхает, чувствуя, как новая волна слёз подкатывает к глазам. — Я и не думал пока… То есть, я боюсь это делать. Никто кроме семьи и Шарля не знает…       — Понимаю, zonnetje, — негромко вздыхает Софи, чувствуя, как нутро болезненно скулит от боли сына. — Вы, в целом, после того, как этот… как Йос сказал это Джорджу, не говорили?       — Нет, — шмыгает носом Макс и вновь аккуратно отодвигается. — То есть, он это сказал при мне, но я был слишком… подавлен воспоминаниями и разговором перед этим, чтобы трезво мыслить, а потом слово за слово и мы поссорились… Я ничего ему не объяснил…       Последняя фраза на придыхании. На грани последних сил держаться на расстоянии от этой ситуации, от неприятной боли и груза проблем.       — И он тебя не хочет слушать? — ласково шепчет Софи, пытаясь поймать взгляд сына, который тот прячет где-то между ними. Макс лишь едва заметно пару раз кивает, поджимая губы в тонкую линию.       — Просто, мы как раз наконец-то начали говорить на эту тему, — с некой неловкостью отзывается он в перерывах от рваных вздохов. — Он всё это время закрывался из-за моего проеба, и буквально в прошлое воскресенье всё же признался, что не против ребенка… И я честно так обрадовался, что мы наконец-то это обсудим… — он закусывает уголок губ изнутри, встречаясь с внимательным и понимающим взглядом мамы. — В целом, мне даже удалось его смутить в четверг этой темой, — в момент Макс позволяет себе искренне усмехнуться при воспоминании разговора о возможности нескольких детей в будущем. Но последующее воспоминания вчерашней ссоры заставляет болезненно выдохнуть и глупо моргнуть, в попытке смахнуть слёзы. — Но отец и его слова…       — Испортили зарождающееся доверие Джорджа?       — Мг, — горько хмыкает парень, и горячая слеза слишком остро скользит вниз скулой. Женщина мучительно приподнимает уголок губ и ласково стирает след большим пальцем. — Он только начал мне открываться, мам…       — Макс, — негромко зовет Софи, видя, что сын вновь готовый упасть в эмоциональную пропасть. Бережно поворачивает его лицо на себя и заставляет посмотреть в глаза. Они блестят от слез, а ещё полнятся неверием, страданием и искренней потерянностью. В груди вновь болит. — Всё будет хорошо. Поверь мне.       — Но…       — Будет хорошо, — уверенно обрывает его женщина. — К сожалению, я не смогу выстроить ваши отношения, но я знаю, что вы это сделаете… Да, Джордж сложный человек, но тоже хочет, чтобы всё получилось, поверь мне.       — Мам, всё не так…       — Именно так, zonnetje, — не давая разбиться полноценно о свои убеждения, продолжает Софи. — Да, ему больно и неприятно. И он имеет полное право злиться, — говорит размеренно и тихо. — И он будет злиться. И тебе стоит дать ему время остыть, как бы болезненно это не было. Но он всё же поговорит, услышит и поймет. Поверь мне, — и уверенность, которой полнится голос матери, действительно, что-то разбивает внутри Макса. Может, давление сложившейся ситуации, может, злые мысли. А может, веру в то, что всё разрушено. — Да и к тому же, ты не один виноват в этой ситуации, — внезапно добавляет она, слегка поднимая уголки губ в ободряющей улыбке. — На нем часть вины тоже есть, а Джордж похож на того человека, который сумеет это осознать.       — Но всё началось с меня и…       — Всё началось с твоего отца, — тут же возражает Софи, всё ещё не давая сыну закопаться в вине.       Макс молчит, как-то безэмоционально глядя на маму. Позволяет ей себя заземлять. Держать в этом состоянии, не давать упасть ему куда-то глубже. Просто быть рядом.       — Сынок, отношения никогда не бывают простыми и никогда не бывают линейными, — не давая ему уйти в самоугрызение, прерывает установившееся молчание она. — Они, скорее, про компромиссы, умение слушать и умение что-то принимать в своем партнере. Мириться с этим. А ещё это о том, чтобы иногда давать время, а иногда идти напролом. Главное, чтобы это было в обе стороны, — Макс до ужасного не хочет слышать сейчас эти поучительные и слишком романтизированные слова о важном. Ведь чувствовать эту боль и проживать сложные моменты, совсем не резонирует с этой прекрасной драмой, которую превозносят люди. — А я могу заверить, что Джордж действительно хочет, чтобы у вас всё получилось, — вспоминая о своей помощи истинному своего сына, тихо прерывает установившееся молчание она.       — Откуда ты знаешь? — грустно отзывается Макс, сдавленно сглатывая. Он помнит, как это сказал Джордж перед тем, как впервые его поцеловать. И всё ещё позволяет этому небольшому огоньку надежды тлеть в груди. Опять шмыгает носом и закусывает уголок губы изнутри. Видит, как мама позволяет своим глазам сверкнуть доброй лукавой улыбкой, таящей в себе больше знаний, нежели она говорит в голос, и как-то успокаивается. Где-то там, в глубине.       — Просто знаю, — мягко отвечает Софи, проводя костяшками пальцев по его щеке, словно пытаясь убрать последствия слез.       Максу этого достаточно. Мама никогда не врет, так ведь? Он позволяет себе кратко кивнуть и всё ещё глядеть куда-то ей в ключицу. На самом деле, просто отсутствовать. Все мысли сейчас о ссоре и скулящем нутре, которое хочет к Джорджу. Он сам просто хочет к Джорджу. Поговорить, объяснить, быть рядом.       — Мой ребенок… Мой бедный ребенок… — едва слышно скорбным голосом шепчет Софи, невольно поглаживая большими пальцами сына по щекам. Рассматривает красные из-за слез эти прекрасные голубые глаза и чувствует, как обливается от этого вида кровью сердце. Господи, она такая плохая мать. — Прости меня…       — За что? — тихо спрашивает Макс одними лишь губами. Не отрывает взгляда от матери, замечает, как и на её глаза набегают слезы. Позволяет ей видеть всю наготу и боль этого момента.       — За то, что не защитила… Не отстояла… Не всегда была рядом…       — Мам…       — …за то, что позволила твоему отцу всё это давление… — игнорируя едва слышное возражение сына, продолжает она. Макс лишь рвано вздыхает, закусывая нижнюю губу, в попытках сдержать очередную волну горьких слез. — Что, в целом, когда-то выбрала твоего отца…       — Но тогда бы не факт, что у тебя появился я, — глупая усмешка появляется лишь на секунду и вновь теряется за тенью серой боли. Черты лица Софи разглаживаются, взгляд теплеет, первая слеза срывается вниз. И Максу от этого тоскливее вдвойне.       — Тоже верно.       — Но ты, наверное, была бы более счастлива…       — Не смей такого говорить, zonnetje. Не смей об этом думать… — тут же негромко шикает на него женщина, продолжая удерживать лицо сына в своих руках. Слезы беззвучно скатываются по щекам вниз, её голос едва ли дрожит. — Я никогда бы не была счастлива без тебя. Ты моя жизнь, Макс… И я бы всё равно прошла сквозь тот весь ад, который устроил твой отец, чтобы только ты был у меня… Чтобы ты всё равно был моим сыном.       Макс чувствует, как внутри что-то долго натянутое рвется и слёзы всё же срываются вниз. Глубокое многолетнее убеждение, что без него всем бы было лучше, разбивается об твердый и полный любви взгляд карих глаз матери. Об эту тихую уверенность и всеобъятную нежную теплоту в голосе. О её присутствие, которое ему никогда бы не хотелось потерять.       — Поехали домой? — негромко спрашивает она, утирая пальцами его слезы. И сама как-то болезненно улыбается сквозь размытую пелену на глазах. Макс не может выдавить из себя и слова. Лишь как-то рвано кивает несколько раз, закусывая нижнюю губу до крови. Софи же понимающе выдыхает. Аккуратно пододвигается ближе и оставляет ласковый поцелуй на щетинистой щеке. А после вновь прижимает к себе, позволяя сыну спрятать лицо в плече и всё же отпустить себя. Пусть не намного. Но отпустить.       Искренняя вера в то, что Джорджу всё же удастся поймать её сына, тихонько тлеет внутри.