Дневник тётушки Беатрис

      Утренний туман плотно застилал окна, его белёсые клубы цеплялись за стёкла, сопротивляясь первым лучам солнца. Свет, ещё совсем тусклый, проникал через тонкие занавески, скользя по деревянному полу, и отражался в высоком зеркале с потемневшей рамой. Стены, выкрашенные в бледно-розовый, казались окутанными лёгкой дымкой, их украшали лишь парные канделябры и одинокая картина с изображением морского берега. В воздухе витал густой, но еле ощутимый сладковатый запах смеси лаванды, которой пропитались простыни, и розовой воды, пролитой когда-то на выцветший ковёр у кровати. Его узоры, потускневшие от времени, хранили следы давно минувших дней. Тишина комнаты нарушалась лишь редкими звуками: скрипом половиц от сквозняка, хриплым карканьем вороны за окном. На комоде царил лёгкий беспорядок: открытая шкатулка с одиноким жемчужным набором, пара атласных небрежно брошенных перчаток, и несколько записей торопливым почерком. В центре комнаты стояла она. Застывшая в тишине, и будто очарованная собственным отражением. Белое платье с тонкими складками оттеняло фигуру, почти слившуюся с утренним светом. Пальцы коснулись серебряной подвески с гравировкой корабля, подаренной тётей Беатрис в память о её далёких путешествиях. Раздался тихий, но внезапный звук. Девушка вздрогнула, её рука замерла у медальона. — Мисс Ирен, завтрак готов, — донёсся голос из-за двери, мягкий, он звучал будто издалека, приглушенно. В дверь заглянула молодая служанка, тонкие, но пышные и слегка вьющиеся светлые волосы которой были стянуты в аккуратный узел, открывая бледное лицо с мягкими чертами и большими серыми глазами, в которых читалась усталость. Её белый передник, застиранный до желтизны по краям, слегка шуршал, когда она двигалась. Ирен обернулась, её лицо на миг застыло в растерянности. Взгляд служанки скользнул по девушке с привычной заботой. — Почему ты вошла без стука, Амелия?— спросила Ирен, её голос прозвучал хрипло после долгого молчания. Амелия опустила глаза, теребя край передника. — Я стучала, мисс. Несколько раз. Вы не ответили. Ирен озадаченно нахмурилась. Время ускользнуло незаметно, ведь ей казалось, что провела у зеркала лишь минуту. — Я задумалась, — ответила она тихо, её голос едва нарушил тишину. — Ваш отец уже за столом, мисс, — добавила Амелия, тон которой оставался мягким, но настойчивым. — Вам стоит спуститься. Ирен кивнула, накидывая на плечи тонкую шерстяную шаль, шагнула к двери, но на пороге остановилась, бросив взгляд на зеркало. В его глубине мелькнуло движение — неясная тень, исчезнувшая мгновенно. Комната молчала, лишь ветер за окном шептал что-то неразборчивое. Лестница, ведущая вниз, скрипела под ногами, её ступени, отполированные временем, отзывались глухим эхом. Ирен не торопилась, погрузившись в свои мысли, каждый шаг отдавался тихим шорохом юбки. Столовая встретила её потоком света, хлынувшего через высокие окна, обрамлённые шторами цвета спелой вишни. Витраж с изображением дерева отливал мягким светом: золотистые прожилки древесины оживали в лучах солнца, раскидистые ветви ложились тенью в глубину узора, переливаясь то зелёными, то золотыми оттенками. Сервировка стола была безупречной, серебряные приборы лежали в строгом порядке, блюда стояли, будто выстроенные по команде. Комната была пропитана ароматом свежеиспечённого хлеба, поджаренного бекона и, кажется, мёда. На столе стояли миска с дымящейся овсяной кашей, поднос с ломтями хлеба и корзинка с булочками, покрытыми золотистой корочкой. В центре возвышалась хрустальная ваза с яблоками, красные бока которых блестели в солнечных лучах. Отец, сэр Артур Эшберн, сидел во главе стола, его фигура в тёмном костюме казалась неподвижной. Осанка прямая, виски тронуты сединой, лицо суровое, с глубокими морщинами между бровями, отражало привычную сдержанность. Он держал чашку с кофе, и тонкая струйка пара поднималась вверх, растворяясь в воздухе. – Опаздываешь, Ирен, – его голос был ровным, но в нём чувствовалась укоризна. Ирен понимала, что для отца порядок — основа существования. Годы в армии сделали его человеком, для которого дисциплина была превыше всего. Опоздания или мечтательность, которыми его дочь, казалось, была насквозь пропитана, вызывали в нём раздражение. – Простите, отец, – ответила она тихо, опустив глаза и занимая место напротив него. Его взгляд, острый и внимательный, скользнул по ней, и она невольно напряглась. — Ты выглядишь рассеянной, — заметил он, отпивая кофе, его брови слегка приподнялись. — Я задумалась, — сухо ответила Ирен, рассматривая край салфетки на коленях. — Надеюсь, не о книгах, что привозит твоя тётя, — сказал он, и в его голосе прозвучало раздражение. — Они бесполезны. Ирен чуть приподняла голову, встречая его взгляд. В нём было нечто большее, чем просто укор — настороженность, скрытая тревога. Её сердце сжалось от этой дистанции между ними. – Разве размышления – это что-то дурное? – произнесла она тихо, но с ноткой вызова. Отец поставил чашку на блюдце с лёгким звоном. — Всё полезно в меру, — отрезал он, и его слова повисли в воздухе, тяжёлые и непреклонные. Завтрак протекал в тягостном молчании, как это часто бывало в доме Эшбернов. Отец читал газету, пролистывая страницы с таким усердием, будто искал что-то конкретное. Ирен ловила себя на мысли, что она совершенно не знает, о чём он думает. Его лицо всегда было для неё загадкой – монументальным, как статуя, неподвижным, застывшим в своей строгости. Дочь сидела справа от него, отрешенно размешивая кашу, ведь её аппетит пропал ещё на середине завтрака. Мать же, тонкая и хрупкая женщина, лицо которой всегда выражало заботу и чуткость, попыталась заполнить пустоту разговорами, хотя и не находила особой поддержки. – Какая сегодня солнечная погода, – осторожно заметила она, подливая чай в чашку мужа. – Это хороший знак. Отец ухмыльнулся, не поднимая глаз от газеты. – Сегодня к вечеру приедет моя сестра, – наконец произнёс он. Его голос был низким и ровным, как раскат грома вдалеке. Мать сразу оживилась, хотя её глаза выдали беспокойство. — Прекрасно. Мы подготовим для нее комнату Ирен, — ответила она, избегая упоминаний о гостевых покоях, ведь поместье давно не знало ремонта, остальные комнаты буквально трещали по швам. – Приготовьте лучший ужин, – сухо добавил он, отодвигая тарелку. – Я хочу, чтобы всё было безупречно. Ирен перехватила взгляд матери: ободряющий, но с ноткой смятения. Приезд тёти Беатрис всегда приносил радость им с матерью, когда как для отца это было испытанием, которое он встречал с холодной решимостью. После завтрака, положив салфетку на стол, Ирен поднялась из-за стола. – Ты закончила? – сурово спросил отец, взглянув на неё с прищуром. – Да, – коротко ответила она, пытаясь не выдать желание скорее покинуть дом. – Не забудь, что сегодня вечером мы встречаем тётю, – добавил он, прежде чем вновь повернуться к матери, чтобы обсудить детали вечера. Ирен кивнула и направилась к двери. Ноги сами вели её к выходу из дома, к свежему воздуху. Перед уходом Ирен заглянула к садовнику мистеру Томасу, позаимствовав у него плетеную корзинку для сбора терна. Ирен помнила с каким удовольствием ее тетушка уплетает сливовый пирог, и хотела сделать вечер особенным. В поместье Эшби раскинулись живописные фруктовые сады, разместившиеся на нескольких десятках акров, окруженные пологими холмами и темными массивами леса. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рассыпая на мох золотые пятна. Ясени шелестели листвой, их шёпот сливался с журчанием ручья, создавая мелодичный шум. Ирен остановилась у ручья, вглядываясь в прозрачную гладь. Пальцы коснулись холодной воды, лёгкая дрожь пробежала по коже. Она провела у ручья больше часа, наблюдая за рябью, тронувшей кромку воды, прежде чем отпраилось обратно. Возвращаясь, Ирен ощущала приятную усталость в ногах, а настроение было приподнятым. В плетёной корзине лежали собранные спелые, тёмно-фиолетовые сливы с бархатистой кожурой. У крыльца она остановилась, разглядывая плоды. Воображение уже предвкушало аромат пирога. Кухня Эшбернов была сердцем дома: просторной, пахнущей древесиной и травами. Солнце лилось через мутноватое окно, освещая полки с банками сушёного базилика, мяты и прошлогоднего варенья. Потемневший от времени массивный стол, был покрыт следами от ножей и горячих кастрюль. На медном крючке висели тканые полотенца, пахнущие лавровым листом. Часы на стене тикали, их звук вплетался в дневную рутину, задавая ритм. Раньше кухней правила мисс Грэм, гувернантка, чьи волшебные руки умели превращать скромные продукты в сытные блюда. После её смерти прошлой зимой миссис Эшберн пришлось взять на себя готовку, и кухня стала местом кулинарных экспериментов. На столе лежали ингредиенты, которые мама с Амели принесли с рынка: утка, хек для рыбного пирога, местный сыр с твёрдой коркой, виноград и несколько апельсинов. Ирен заметила корицу и лимоны — роскошь, которую отец наверняка осудит, ведь для него такие траты были непростительным излишеством. Мать, перехватив её взгляд, лишь слегка улыбнулась, словно оправдываясь за эту слабость. Ирен занялась делом: разожгла старую, но надёжную печь. Щепки затрещали, пламя ожило, отбрасывая тёплые отблески на стены. Она поправила угли, прикрыла заслонку, и жар разлился по кухне. Девушка насыпала муку на деревянную поверхность, добавила сливочного масла и начала замешивать тесто. Её тонкие пальцы быстро превращали муку и масло в однородную массу, которую она скатала в гладкий шар. Оно было мягким, чуть липким, обещающим пышный пирог. Пока Ирен замешивала тесто, мать резала овощи, её нож ритмично постукивал по доске, превращая плоды моркови и репы в аккуратные кубики. Амелия, стоя у плиты, готовила заварной крем, помешивая молоко с сахаром в медном сотейнике. Волосы выбились из узла, падая на лоб, пока она сосредоточенно следила за густеющей массой. Затем она взялась за сливы, вымытые и высушенные, разрезая их пополам и удаляя косточки. Ирен смешала сахар с корицей, зная, что тётя любит этот пряный оттенок, и присыпала сливы, добавив каплю лимонного сока для яркости вкуса. Раскатанное тесто легло на смазанный сливочным маслом противень, а сверху Ирен уложила сливы в круговом узоре. Мать, закончив с овощами, принялась за апельсины, нарезая их тонкими ломтиками для карамелизации. Амелия пробовала крем, морщась от горячего пара. Ножи стучали, огонь потрескивал, голоса женщин звучали тихо за обсуждением, как лучше подать утку. Ирен отступила, любуясь своей работой. Осталось поставить пирог в печь. Чугунная дверца захлопнулась, и комната наполнилась ароматом выпечки — сначала масла и теста, затем сливовой начинки, который распространялся по дому. Девушка присела у окна и закрыла глаза, представляя, как тётя войдёт в дом, как её лицо озарит улыбка при виде пирога. Дом затаился в ожидании, хотя никто не говорил об этом вслух. Даже отец Ирен, человек, для которого каждое событие имело строгое место и время, бросал короткие взгляды в сторону холмов. Ирен не могла найти себе места. Она металась по дому, то проверяя пирог, остывающий на столе, то выглядывая в окно, будто могла ускорить появление кареты. Ветер, гуляющий между деревьями, нёс запахи ясеневого леса и влажной земли. Пыльная дорога, извивающаяся сквозь холмы, блестела под полуденным солнцем. Когда ожидание стало невыносимым, вдали появился тёмный силуэт, затем экипаж с золотистым гербом стал отчётливее, выдавая принадлежность тёте Беатрис. Ирен, не сдержав предвкушения, подбежала к окну, её сердце забилось быстрее, ладони стали влажными от волнения. — Мама! — крикнула она, не отрывая глаз от дороги. — Тётя приехала! Отец вышел на крыльцо, его статная фигура застыла в строгой позе. Он смотрел на приближающуюся карету с привычной сдержанностью, всегда сопровождавшей встречу с сестрой.