The Innocents

Чонгук

Мир обрушивается на Чонгука болезненными обрывками. Его тащат под руки по коридору. Как же тяжело дышать и больно смотреть. Ноги как чужие волочатся по полу. Зрение, отчаянно пытаясь настроиться, цепляется за стены, за лампы, за… бледное, как фарфоровое блюдце, лицо хрупкого омеги. Он вжимается в стену испуганным зверьком, пока рядом толпятся непонятные люди. Самый огромный из толпы альфа грубо хватает его руками за голову, облизывает пол-лица в омерзительном слюнявом поцелуе. Густой ком застревает в глотке от этого зрелища, но внимание долго удержать не выходит. Все снова заплывает мутной тиной. Картинка теряется, и вот уже кто-то толкает в спину, и Чонгук падает коленями на ринг. Выбеленный свет прожектора выжигает глазные яблоки. Со всех сил морщась, он прижимает сгиб локтя к лицу. Шум и гомон переполненного зала заползает в уши, давит на виски и распирает череп. Мерещится, что под кожей что-то ползает, и хочется содрать ее всю, не жалея ни кусочка, а еще хочется сровнять проклятый мир с землей, лишь бы это прекратилось. И… Что-то липкое стекает по бровям, по подбородку и капает вниз на грудь. Он смахивает влагу, видит кровь и свои сбитые костяшки. Почему не больно? А напротив, тяжело дыша, стоит альфа из коридора. Это он соперник? И его лицо… оно молодое… Он тоже юн и тоже весь в крови. Да к черту сентиментальности! Какой возраст? Какая молодость? Каждая атака выводит из себя, потому что из-за провалов невозможно контролировать их и блокировать. Пока пол качается под ногами, как палуба, Чонгук ходит кругами, уклоняясь от ударов, пролетающих так близко, а иногда и в цель. Пытается прислушиваться к сердечному ритму, но воображение перебивает, играет против, подсовывая ужасающие, но такие сладостные картины расправы: где он сапогом прибивает голову надоедливого противника к полу. От этих картин тело наполняется нечеловеческой силой. Это будет победой, и все прекратится. С каждой атакой ярость первобытная, волчья крепнет и ведет за собой, направляет. Сделав точный выпад, Чонгук впечатывает кулак противнику в поддых, заносит для следующего удара и… Снова темнота. Снова провал. На этот раз собственные колени подкашиваются. Хрипло поднимаясь из легких, в горле застывает глухой рык. Что произошло? Куда пришелся удар? Наверное, в солнечное сплетение. Нельзя думать, надо действовать. Он резко подрывается вверх, но на противоход в голову прилетает тяжелый сапог, и спина бьется об пол. За ослепляющим прожектором, во тьме высокого потолка, как в змеином гнезде, шевелятся трубы, провода, вентканалы. Рядом мелькает силуэт победоносно размахивающий руками. Кровь быстро набирается во рту густым киселем. Чонгук поворачивает голову набок, чтобы не захлебнуться, обессиленно касаясь щекой холодного пола. Взгляд плывет по темным рядам. Лица публики искажаются, рты вытягиваются. Тени стекаются к рингу черными лапами кровожадных чертей. Он ненавидит каждого, даже в бреду осознавая, кто эти люди. Под ноги соперника прилетает что-то блестящее. Пора паниковать. Пора вскочить. Но тело какого-то черта не отзывается на сигналы мозга, в ухо затекает остывшая кровь, и кожа начинает гореть, как от ледяного ветра. Звон в ушах сменяется шепотом и теперь твердит правду, которую Чонгук так старательно игнорировал все это время. «Ты с самого начала прекрасно знал, что ты не особенный, что слова Хосока ложь, и все равно пошел. Жажда справедливости и мести затмила глаза. А теперь ты видишь, куда это привело. Смотри внимательно — как стоишь одной ногой в могиле.» Сквозь приближающиеся берцы разбитое внимание собирается в точку… Это Хосок. Расталкивая охрану, он добирается до ведущего, который стоит у платформы, пихает его в грудь и что-то нервно говорит, при этом указывая рукой на ринг. Потом запускает эту руку в волосы и поворачивается к Чонгуку. Он застывает с ледяным выражением лица, а затем ударяет ладонью по рингу, начинает что-то гневно кричать, и наконец его голос начинает пробиваться сквозь шепот в ушах: — Поднимайся! Хули ты разлегся?! У него нож! Быстро блять встал! Поздно. Тень соперника заслоняет свет. Он сгребает в кулак сбившуюся на шее Чонгука бандану, дергает на себя и шипит в лицо, брызгая росой красной слюны: — Сегодня я планирую сорвать куш. Так что не рыпайся, солнышко. К горлу прижимается шершавое лезвие. Вот оно, оказывается, как. Когда вся жизнь перед глазами. Объятия папы у ворот детского садика. Спокойные слова отца «Держи руль крепче». Танцующие после ужина медленный танец родители в их уютной гостиной. И следом… Имя. Имя. Еще имя. Образы гостей клуба, которые отпечатались на подкорке свежим кровящим клеймом. А дальше морг… Холодный, тихий, безлюдный. Еле слышные всхлипывания Хвана. И безмятежное, серое в ссадинах лицо отца, который больше никогда не откроет глаз. Чонгук словно не в морге стоит, а совсем один посреди Северного полюса, пока его кожу режет стеклянный снег. Неужели это конец? Но вдруг он чувствует тепло. А как не быть теплу, если к груди жмется Тэхёнова белокурая макушка, а из кухни доносятся знакомые голоса? Прикрыв глаза, Чонгук обнимает его крепче и зарывается носом в мягкие волосы, пахнущие персиковым шампунем. И почему-то хочется навсегда остаться именно в этом самом моменте, где нет боли, скорби, безвыходности, где есть только тепло. Тэхён робко ковыряет складку майки на спине и говорит так тихо, словно шепчет прямо сердцу под своим ухом: — Гук-и, если с тобой что-то случится, кто будет меня защищать? Пожалуйста, возвращайся. Все. Сказанные слова стерли все. Исчез образ друга, будто его никогда и не существовало. Исчезли дом, папа, отец, трусливый Хилер, голос Хосока, ринг, публика, холод. Все исчезло. Да и сам он теперь, кажется, тоже. Наркотик окончательно победил, воспламеняя в груди ярость и пульсирующее в звенящей пустоте «раз-два, раз-два». — За деньги жизнь не купишь, солнышко, — тихо произносит Чонгук. И реагирует молниеносно. В одну секунду его лоб с хрустом врезается в чужой нос. С булькающим рыком альфа пятится назад и тянет бандану за собой, собственноручно помогая подняться. Жилы натягиваются, руки наливаются бурлящей в венах яростью. Чонгук ногой выбивает нож из его руки. Дальше отточенная техника делает каждую атаку смертельнее. Два удара в грудь, в живот, точный в скулу, еще один ногой в лицо. Теперь уже соперник лежит, тихо постанывая с закатившимися глазами. Но… Чего-то не хватает. Чего же? Чего не хватает? Счет из последовательного «раз-два» превращается в «раз». Звонкий, острый, не позволяющий просто взять и остановиться. Все тело приятно и отзывчиво пульсирует в такт этому требовательному звуку. Раз. Чонгук оборачивается на нож, что так заманчиво поблескивает в шаге от него. Раз. Рукоять чувствуется необычайно гладкой, а ее тяжесть приятно ощущается в руке. Теперь уже усаженный на колени побежденный сидит, свесив голову. Раз. Чонгук встает позади, берет жесткую черную челку в руку и резко дергает на себя, оголяя горло. На зеркальном полотне армейского ножа, которое медленно приближается к цели отражаются безумные ликующие лица и их то самое требовательное и повторяющееся — «убей». Раз. Нож вонзается в шею сбоку, рассекая кадык, и вырывается вперед. Вслед за ножом, переливаясь темным рубином, выстреливает густой фонтан. Безжизненное тело глухо падает мешком в горячую лужу своей же крови. Прямо у ног Чонгука. Только теперь, когда счет наконец замолкает, становится слышно, как оглушительно громко в груди колотится собственное сердце.

ХОСОК

Сигарета превратилась в пепельный столбик в пару затяжек. Уже третья. За десять минут. Дым, смешавшись с паром изо рта, растворился в холодном воздухе. Хосок растер окурок туфлем об асфальт. Какое ему вообще должно быть дело до пиздюка? Да никакого. Каждый играет отведенную роль и пора бы перестать пропускать через себя сломанные судьбы. Но этот Чонгук… Хосок смотрел и видел в нем до боли знакомый взгляд. Ну зачем же он полез в самое пекло с его то умом? Первый гость показался в проеме, за ним еще один. Значит, победителя с ринга уже увели. Хосоку захотелось взглянуть в лицо Хилера. Он рванул обратно, бесцеремонно расталкивая гостей на своем пути. Рука под бортом пальто нервно придерживала рукоять пистолета в нагрудной кобуре, а широкий шаг почти превратился в бег. Он влетел в открытую дверь медкабинета и резко вытянул руку с пистолетом. Спиной ко входу Хилер в спешке рвал бинт на куски прямо зубами. Чонгук сидел на кушетке с пустым стеклянным взглядом. Руки до сих пор сжатые в побелевшие кулаки покоились на коленях. Торс расцарапан, на ребрах уже сейчас виднелась обширная гематома, лицо начало припухать на месте многочисленных ран, но чего там не было, так это эмоций. Никаких. Собственный шрам на лице засаднил фантомной болью. Хосок стиснул зубы и большим пальцем снял пистолет с предохранителя. Хилер медленно повернулся на металлический звук: — Хоби, — он громко сглотнул, — не дури. У парня кровотечение и кажется сломано ребро. Дай мне сделать свою работу. — Зачем? — тихо спросил Хосок, поглаживая курок указательным пальцем. — Я же сказал, что таблеток достаточно. — Сказал. Но я выполнял приказ, — Хилер стоял неподвижно. — Мы все выполняли. — И сколько же он снюхал? А? Отвечай! — Грамм… — Хилер поднял руки в успокоительном жесте. — Прошу, Хоби, дай мне сделать свою работу. — Твою работу? — зашипел Хосок. — Я пристрелю тебя, гребаный ты ублюдок! Палец почти спустил курок, но с кушетки спрыгнул Чонгук, заслонил собой Хилера и уткнулся лбом в дуло. — Стреляй, — тихо шепнул и толкнул головой пистолет. Его глаза все еще были стеклянными, но, наверное, наркотик уже начал отпускать. Рука Хосока, которая уже позабыла, что это такое — дрогнула. На секунду наступила тишина. А потом Чонгук упал.

***

Клуб опустел. А Хосок все ходил и ходил по спящему заводу, словно дело было в обходе. Но ходил он чтобы успокоиться и помириться с мыслями, потому что переживал, как там сейчас свежеиспеченный победитель, и вспоминал о новом бойце, которого завербовал на днях. За все эти годы он совершил так много отвратительных поступков, после которых ни от человечности, ни от души почти ничего не осталось. А вот за Чонгука болит. И радостно почему-то, что выжил, хоть и с последствиями. А еще, наверное нужно поблагодарить мальца. Идея всадить пару пуль меж бровей Хилеру чуть не воплотилась в жизнь. Но ведь бред же. Хилер так же как и он выполнял приказ. Чего ждать от трусливого доктора, которого и другом то язык не повернется назвать? Хотя Хосок позволял тому фамильярничать, все равно прекрасно знал, что в их мире не бывает друзей, а доверия и подавно. Да и потом, задача найти нового медика легла бы на его и без того загруженные плечи. Вечер был тяжелым и ехать до квартиры через весь город сил уже не оставалось, а план переночевать в свободной комнате соблазнял с каждой минутой. Хосок пришел в столовую и хотел подняться на второй ярус, как услышал из коридора тихий шорох. Он прошел вдоль столовой к коридору и остановился у двери в подсобку. Неужели крысы? Они только недавно всех вытравили. Стояла тишина и только галогенная длинная лампа, слегка затрещав, моргнула в конце коридора. Хосок развернулся обратно и снова услышал шорох, после чего резко толкнул ногой дверь в подсобку. Тусклый желтый свет от лампочки падал на стеллажи, что стояли в несколько рядов один за другим и хранили разную провизию от консервных банок до бутылок с виски. Наверное все-таки крысы. Но вдали за стеллажами у мешков с мукой что-то промелькнуло. И это точно была не крыса. Когда Хосок подошел, на него с бледного лица уставилась пара озлобленных глаз. Не долго думая, он схватил за ворот куртки сидящего на полу парнишку и потащил в столовую, чтобы получше рассмотреть на свету. Парень шипел и брыкался как дикий звереныш, а когда его отпустили по инерции чуть не снес один из обеденных столов. Одет омега был простенько. Замызганные джинсы и когда-то бывшие белыми кроссовки. Потрепанная синяя куртка, за которую Хосок волок его, сползла с плеча и открыла вид на синяки на бледной коже, а засосы на шее и подбитая губа вызывали совсем неоднозначные эмоции. — И? Ты как тут оказался? Хосок не торопясь прикурил, не сводя пытливого взгляда с омеги. — Я прятался, — поправляя одежду, огрызнулся тот, а затем чуть спокойнее добавил, — Вы не похожи на охранника. Зачем вы тащили меня так грубо? — Я и не охранник, а ты вот как раз похож на ребенка. Детям здесь не место. — Я не ребенок! — неожиданно звонко возразил омега, — Мне восемнадцать! Скоро… — И сбежал ты с Освенцима? — Хосок поднял бровь, продолжая сканировать его. На такие мысли наводили впалые скулы, диковатый взгляд, и тонкая как палочка для еды шея. Что там под одеждой вообще было страшно представить. Всем своим видом он напоминал маленький кактус в небольшом горшочке из каморки Джунки. — Я ни откуда не сбегал, — парнишка вытер нос рукавом, — Точнее… я сбежал, но не… как вы назвали тот приют? — Задумчивое молчание альфы, вынудило его продолжить. — Меня, кстати, Юнги зовут. Мин Юнги. — Ты сбежал. Хорошо, — сказал Хосок, — Но как ты оказался тут, на этом заводе? — Мой сводный брат дрался сегодня и, как вам известно, проиграл. Так что теперь мне некуда идти. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — голос Хосока стал мягче, а брови озадаченно сползли в кучу. — И жаль, что ты лишился родного человека. — Не стоит, — равнодушно хмыкнул омега, — Этот монстр никогда не был мне родным человеком, как вы сказали. И я рад, что тот второй парень убил его. — сухие губы растянулись в косой улыбке. — Что же мне с тобой делать… — Казалось, Хосок задал этот вопрос самому себе. Он снова осмотрел парнишку. — Есть хочешь?

***

Они устроились за столиком у поварского окна для раздачи еды. Кроме них в столовой не было ни души. Хосок размеренно курил, сидя напротив, пока Юнги уплетал еду за обе щеки с такой жадностью, будто не ел неделю. То, как он причмокивал, закатывал глаза и облизывал пальцы, не могло не вызвать улыбку. Покончив с раменом и редиской, омега довольно похлопал себя по животу. — А можно мне тоже сигаретку? Своими шоколадными глазами, выглядывающими из под растрепанной челки, он напоминал уличного котенка. Хосок подвинул по столу пачку и положил сверху свою Zippo: — Давно куришь? — Лет с десяти, — Юнги мастерски подкурил и шумно выдохнул дым. Искра неподдельного интереса мелькнула в его глазах: — А как зовут того парня, который победил сегодня? О, Хосок хотел ответить. Правда хотел, но больше не мог удерживать резонный вопрос, что жег язык с первой минуты их разговора. Не хотелось показаться грубым и бестактным, но… — У тебя есть с собой подавители течки? Или ты хочешь свести с ума весь мой штат сотрудников? Эти слова выбили Юнги из колеи всего на секунду. — У меня не было личных средств, чтобы купить таблетки, а брат говорил, что мне они не нужны. Но если вас это смущает, вы можете дать мне денег и я куплю. Смущает? Смущает мать его?! Юнги, кажется, не понимает какое везение, что из всех альф клуба попался именно ему. Хосок ухмыльнулся этой непосредственности и затушил сигарету в пепельницу: — Если ты закончил, мы поедем в аптеку и купим все необходимое. А потом, тебе нужно уйти. Здесь работают исключительно альфы, и к тому же, клуб, где люди платят за убийства, не место для малолетних омег. Юнги застыл с испугом на лице. Глаза постепенно начали набираться слезами. А когда Хосок встал из-за стола, он начал умоляюще тараторить: — Нет! Господин, пожалуйста! Не выгоняйте меня! Куда же я пойду? И что, что альфы? Вы же сами сказали, что мы сейчас купим таблетки! Я вообще не хуже каких-то там альф! — Юнги подскочил. — Хотите, буду драться? А что такого? Я могу если это так нужно. Могу и драться, а могу… Могу… — его глаза забегали по столовой в поисках подсказки, — Могу и кимчи замариновать и супов наварить! Пожалуйста, я хочу остаться! Пожалуйста, Господин! Хосок хмурился. Клуб не приют для бездомных и обездоленных. Место не самое безопасное для малолеток, да еще и с течками! Одни только головорезы, что работают на Хосока чего стоят. Разорвут и ухом не поведут. А еще эти слезы. Он терпеть не мог слезы. Стоило только подумать об этом, как вдруг Юнги замолчал. Он взял со стула свою куртку, и высоко поднял подбородок: — А знаете, я вас понял. Я не буду тут перед вами на коленках ползать. Покажите, где здесь выход и я уйду. Маленький манипулятор. Решил, значит, надавить на жалость другим путем. Но сработала не манипуляция, а весь Юнги в целом. У него точно есть характер! И Хосоку это понравилось! На острых плечах омеги куртка болталась старой тряпкой, но его до невозможности неприступный взгляд и гордо поднятый подбородок, словно принадлежали наследнику какого-нибудь престола. Альфа поднял бровь и уголок губы. Омега только что выхватил свой шанс.

***

— Это что? Моя комната? — восторженно пискнул Юнги, пока стоял рядом с Хосоком в дверях. — Своя собственная? Отдельная? — Переночуешь сегодня, а завтра я подумаю, что с тобой делать. — И кровать… — шепнул омега, подходя к ней. — Даже с пружиной… Я буду спать как на облаке. Хосок поморщился, потирая шею рукой: Чонгук высмеял сей предмет интерьера, но омега счастлив тому, что кровать просто есть. Круглосуточную аптеку пришлось еще поискать. Но все необходимые по совету аптекаря омежьи штучки были куплены. Стараясь не шуршать пакетом, Хосок тихо приоткрыл дверь в комнату и обнаружил Юнги спящим. Тот уснул сидя, сложив ладони между худых коленок и осторожно склонив голову к свернутому рулоном матрасу. Зачем будить? Положив пакет на стол у кровати, он разглядывал беспризорника. Его родственник сегодня тут кони двинул, а он просит остаться… Какой же тяжелой и жестокой должна быть жизнь, чтобы даже после такого просить крыши над головой в этом месте? И как у человека может не быть дома кровати? И почему брат говорил ему, что подавители не нужны? Как же тогда существовать в нормальном обществе? Школа? Работа? Вдруг Хосок осознал, что ему действительно было бы интересно узнать о прошлом парнишки. А еще… его запах. Альфа всегда любил как пахнут пионы.

Тэхён

На одной из створок открытого шкафа висел идеально выглаженный костюм-тройка кремового цвета. А напротив, на краю кровати, обхватив колени руками и уложив на них подбородок, уже несколько часов сидел Тэхён. С первого этажа доносились голоса прислуги, звон посуды и запах запеченной говядины в медово-чесночном маринаде. Все то же самое, что и каждый год. Только сегодня он даже не спустился посмотреть, как красиво нарезано мясо на большом белом блюде. Ну какой же день рождения — глупый праздник. Люди придумали его, чтобы не сходить с ума, принимая неизбежное старение. Разве подарки, пышные празднества и идиотские костюмы компенсируют время? Какая же чушь. Тэхён вздохнул. Две недели подряд он чувствовал себя невозможно подавленным. Обстановка дома была напряженной из-за пощечины. Намджун не знал о том, что случилось, и вопросов особо не задавал, но за частые резкие ответы Тэхён все же был наказан. Да и все равно. Куда ему идти? С кем? Чонгук не звонил. Прошло уже две недели. Неужели даже сегодня не придет? Уже полшестого, а его все нет. Дело даже не в празднике. Хотелось поговорить о случившемся между ними на ковре. Тэхён ночами не спал, вспоминая это снова и снова, и чуть сквозь этаж не провалился, когда понял, что это было возбуждение… от прикосновения альфы. Вот что значили горящие щеки, тяжесть внизу живота, мурашки. Какой ужас! Чонгук его лучший друг. Чонгук альфа, а Тэхён бета… Теперь ему стыдно и страшно. И как бы он ни злился на папу, тот все-таки прав. Когда Тэхён звонил Чонгуку в последний раз, старался делать голос максимально «нормальным» и молился, чтобы друг согласился встретиться, но тот «не смог». Вдруг Чонгук намеренно избегает встреч? Тэхён хотел бы сильно разозлиться на него и обидеться, но не получалось из-за тихой, ноющей тоски, похожей на постоянную зубную боль, от которой лекарства не было. От родительской спальни по коридору послышались тяжелые знакомые шаги. Тэхён напрягся, но головы не поднял. Поправляя запонки, Намджун остановился у открытой двери: — Почему ты еще не готов? Тэхён не посмотрел на отца и безучастно спросил: — Это ведь мой праздник? — И? — в голосе альфы звучала привычная строгость. — Что с того? — Я хочу надеть свой любимый свитер. Да. Любимый горчичный с высоким горлом, тот, что подарила семья Чон на прошлое Рождество. В нем бы Тэхён чувствовал себя сегодня увереннее… в своем же доме. Намджун помолчал ровно четыре секунды. Тэхён чувствовал на себе тяжелый и, как всегда, придирчивый взгляд. — Гости прибудут через час. Надевай костюм и спускайся. И спроси у папы, нужна ли ему помощь, — альфа одернул пиджак и ушел. Тэхён не шевельнулся. И тихо, почти беззвучно, добавил: — Не я приглашал этих гостей.

***

Пальцы уже побаливали от того, как сильно Тэхён вцепился в собственный локоть, пытаясь удержаться от желания просто развернуться и уйти наверх. Звон хрусталя, беседы вполголоса, смех заполняли помещение, но настолько монотонно, что хотелось закричать что есть мочи, чтобы остановить это. Слуги в бордовой форме с подносами чинно расхаживали среди гостей. Воздух был душный и густой от расставленных в каждом углу цветов, жирного соуса и чужого парфюма. Твердая белая рубашка под пиджаком и жилеткой беспощадно липла к лопаткам. Это был тот нечастый случай, когда Тэхён думал, что это удача — быть бетой. Ему, по крайней мере, не приходилось слышать природные запахи всех этих альф и омег. Дом был забит людьми: семьи чиновников, бизнес-партнеры отца, коллекционеры из галереи папы, другие важные персоны. Все во фраках и бабочках. И все это было скорее похоже на благотворительный ужин в Букингемском дворце, чем на день рождения подростка. Здороваться с каждым было почти пыткой. Кланяться, мило благодарить за присутствие, слушать, как очередной родитель хвастается: «Мой сын в следующем году поступает в Гарвард», «А ваш Тэхён куда пойдет?». Господи, да идите вы все в задницу со своим Гарвардом… Когда наконец все расположились, Тэхён отошел к высоченному окну в углу гостиной. Здесь было так много людей, но он чувствовал себя одиноким. Потому что здесь были все. Все, кроме Чонгука и Хвана. Со знакомой строгостью на плечи легли руки, расправляя их одним жестким движением: — Не сутулься, — голос Джина за спиной был почти шипящим. — Это непозволительно в костюме и тем более сегодня. — Я знаю, — выдохнул Тэхён. Он в совершенстве знает, как надо себя вести в высшем свете. Бета — сын семьи Ким, у которого нет права даже на лишний вздох. Дорогое вложение в золотой упаковке или, скорее, позорное клеймо на союзе чистокровных альфы и омеги из благородных семей. И тут не важно, как прямо их сын держит спину, изъян все равно будет виден всем. — Мне тоже было сложно привыкнуть к такой жизни, но… Дальше Тэхён уже не слушал. Очередные нравоучения, как айсберг, сейчас могли бы разрушить его корабль самообладания, который и так держался на соплях. Но тут под высокой аркой в гостиную замаячило спасение — Хван, держа украшенный белым кремом торт, оглядывался по сторонам. Тэхён дернулся вперед, но Джин сжал его плечи сильнее, а затем поднял одну руку, подзывая омегу. Хван пошел к ним, изящно огибая гостей. Его шелковые волосы сегодня впервые за долгое время были распущены, и Тэхён смотрел на него и млел. От красоты, от летящей походки, от того, как естественно и по-живому он выглядел среди всей этой чопорности. — Извините, что не встретил вас, дядя Хван, — Тэхён почтенно склонил голову. Единственный раз за этот вечер с искренним уважением. — Никаких извинений не принимаю, — улыбнулся Хван, — У тебя и так сегодня много хлопот, а я точно не гость, ради которого стоит переживать. Он подошел к Джину, и они обменялись тремя поцелуями в щеку, не касаясь. — У тебя все хорошо? Ты задержался. Папа учит Тэхёна такту, но иногда сам говорит не очень уместные вещи, от которых хочется провалиться сквозь землю. — Я задержался на работе. Джин махнул рукой, подзывая слугу: — Возьмите торт у господина Чона и отнесите на кухню. Его холодный тон раздражал Тэхёна сегодня особенно сильно. Отдав торт, Хван хмыкнул с легким расстройством. На белой блузе осталась полоска крема. Слуга снял с локтя и учтиво протянул ему тряпичную салфетку. — Вы так любезны, — поблагодарил омега и стер крем, на месте которого все равно осталось темное пятно. — Ничего страшного, это не конец света, а всего лишь блузка. — он пожал плечами, раскрывая объятия. — Ну, именинник, иди ко мне. Джин отпустил сына. Тэхён прижался к Хвану, совсем не задумываясь, что скажут все эти скучные почти незнакомые ему люди. Когда папа Чонгука говорил теплые поздравления и держал в ладони щеку Тэхёна, на одну предательскую секунду он допустил мысль… Как, наверное, было бы здорово иметь такого папу, как Хван… Он ведь артист балета и тоже вращается в знатных кругах, но при этом остается непосредственным и легким, и даже испачканная кремом блузка не помешает ему насладиться праздником. — Я так горжусь тобой… — сказал он и приобнял Тэхёна. Улыбка застыла на идеальном лице Джина словно на восковой фигуре, когда он смотрел на них: — Как приятно видеть молодого господина таким… оживленным. — Он сделал короткую паузу, продолжая улыбаться. — А где Чонгук? — В Пусане. Сказал, у него там важное дело, — Хван начал поглаживать ткань пиджака на плече Тэхёна. — Пока что не звонил, но думаю, все в порядке. Это же Чонгук. В его прикосновении и голосе было еле уловимое волнение, которое Тэхён почувствовал сразу же. Кажется, по-настоящему это волновало только их двоих. Тут к ним подплыл толстый престарелый омега под руку с таким же спутником. Это доктор Хо. Знаменитый когда-то акушер-гинеколог, теперь обслуживающий только их семью. Очки с толстыми линзами, рубашка, которая всегда норовила лопнуть на пузе, редкая бороденка и застывший на уголке рта красный соус делали его вид неряшливым и отталкивающим. — Тэхён-и, — прогундосил он, хлопнув себя по животу так, что Тэхён инстинктивно зажмурился, ожидая, что пуговица прилетит ему в глаз. — Надеюсь, ты не забыл про прием в следующий понедельник? От нелепой и неуместной фразы скривился даже Джин: — Доктор Хо, наш секретарь ведет запись, и мы будем вовремя, — начал он. — Важно сдать анализы, — не унимался доктор. Сокджин мягко и настойчиво, можно сказать филигранно, как умеет только он, перебил: — А вы еще не пробовали фаршированных улиток? Я сам лично контролировал процесс приготовления! Они получились нежными и сочными. Вам действительно стоит попробовать одну! — Если вы уверяете, что лично… — Хо прочистил горло. — Я просто обязан попробовать! — И шампанское из роз! — добавил Джин. — Его разливают в холле! Ни в чем себе не отказывайте! Удивительно! Папа только что сплавил их семейного доктора в такой «грубой» форме? Он сейчас выглядел властным, настоящим хозяином дома, сила которого в кои-то веки была направлена не на Тэхёна. Но все же странно, что ему не захотелось снова мусолить эту тему, учитывая, с какой завидной периодичностью он таскает сына по осмотрам. Хван и Джин переглянулись, обменявшись едва заметными улыбками. Вечер перестал казаться таким уж поганым. А потом Тэхён услышал среди приглушенного назойливого гула этот смех. Яркий, раскатистый, довольный смех Намджуна. Такое бывает только в одном случае. Тэхён начал высматривать среди толпы знакомые силуэты. Вот они. Намджун размахивал рукой с бокалом виски, второй приобнимая старика, который ковылял рядом, опираясь на трость. Люди оборачивались им вслед с недоуменными улыбками. Так Намджун мог вести себя исключительно со старым другом. — Дедушка Суён! — вырвалось у Тэхёна чуть громче, чем следовало бы. Суровый взгляд Намджуна тут же прибил его к месту. — Как некрасиво, — он покачал головой. — Именинник не встретил важного гостя. — Да брось ты, Джун, — махнул рукой старик, — мальчик не обязан стоять у дверей весь вечер и кланяться, как китайский болванчик! — Господин Пак, — одновременно поприветствовали Хван и Джин. Суён поочередно поцеловал руки омегам. — Вы выглядите великолепно! — отвесил им комплимент, а потом обратился к Тэхёну. — А ты так вымахал! Вы посмотрите на него! Тэхён смущенно улыбался. А ведь он действительно только сейчас обратил внимание, что одного роста с Хваном. Да, омега невысокий, но Тэхёну всего лишь шестнадцать. — Принести мне вина! — торжественно выкрикнул Суён. — Хочу выпить за здоровье этого замечательного молодого человека. Тэхён был искренне рад его видеть. Дедушка Суён всегда приносил с собой праздник, а суровость родителей таяла в его присутствии. Забавно еще выглядело, как низенький старик почти упирается носом в подмышку Намджуна. — Дай-ка я тебя осмотрю, — Суён взял с подноса бокал и поманил его к себе. Почему-то отходить от Хвана не хотелось, но Тэхён все равно нехотя шагнул. Он все еще ощущал, что омега чувствует себя словно не в своей тарелке. Возможно, из-за Суёна. Ведь отец Чонгука много лет работал на него. Может, Хван каждый раз, глядя на старика, вспоминал Тхэгю. И поэтому теперь молча стоял с отстраненной улыбкой. Это волнение передалось и Тэхёну, потому, когда Суён приобнял его для тоста, по загривку пробежался странный неприятный холодок. Поздравления лились рекой, как вино. Их небольшая компания облюбовала безопасный уголок Тэхёна у окна на несколько часов. Суёну принесли одно из массивных кресел. Он шутил и смеялся, подбадривая всех. Намджун раскраснелся от виски и даже расстегнул бабочку, которая теперь болталась с одной стороны по рубашке. Джин, держа его под руку, тоже позволил себе быть громче приличного. Тэхёну эти «взрослые» темы и шутки наскучили очень скоро. Придерживая прохладную ладонь Хвана на своем плече, он блуждал взглядом по редеющей толпе. А Хван все так же стоял с так и нетронутым бокалом шампанского в руке, и время от времени кивал, поглаживая Тэхёна по пиджаку. Суён отсмеялся в очередной раз, отпил вина и уставился на омегу: — Господин Чон, как твое настроение? — Все хорошо, — коротко отозвался Хван. — Просто ты молчишь, как воды в рот набрал. — Я был увлечен, слушая вас. Ваши истории очень занимательные. Тэхён почувствовал, как рука напряглась на его плече. В кругу повисла неловкая тишина. — А Чимин? Он приедет сегодня? — спросил Джин. — Уже полночь. Надеюсь, с ним все в порядке. — Этот сопляк, как всегда, опаздывает, — цокнул Суён, снял трость со спинки кресла и поднялся. — Будем надеяться, что пробки. Иначе не прощу. Принесите еще вина! — Тебе уже хватит, дружище, — Намджун хлопнул его по плечу. — Как и тебе, — Джин ласково погладил локоть мужа. — А где твой сын, Хван? Я думал, Чонгук будет сегодня здесь первым гостем. — Он занят и не смог приехать, — Хван отвел взгляд и сделал глоток шампанского. — Наверное, усердно учится, чтобы стать замечательным стражем закона, — сказал старик. — Но все-таки жаль, что не пришел. Я хотел с ним повидаться. Ему сейчас приходится нелегко. Теперь напряглись все. И особенно Тэхён. Ему вдруг стало так жаль Хвана, будто старик приставил пистолет к его голове. — Я вот что хотел сказать, — Суён подошел и положил руку на локоть омеги. Тэхён еле поборол в себе желание сбросить ее и защитить папу Чонгука, но старик поднял взгляд снизу вверх и сказал: — Эх, Хван… Я уже много раз говорил тебе это, но обязан сказать еще раз. Прими мои соболезнования. Тхэгю был хорошим человеком. Жаль, что так вышло. Хван задержал дыхание, оцепенел от этих слов. Но… — Спасибо вам огромное за поддержку, — тихо сказал он. — Я не знаю, что бы я делал, если бы у меня не было всех вас. Омега с благодарностью посмотрел на Суёна, Намджуна и Сокджина, и только Тэхён чувствовал, как дрожит его рука. — Мы всегда будем рядом, — сказал Намджун. Джин кивнул: — Здесь не за что благодарить, дорогой. Ты всегда можешь рассчитывать на нас. — Да, помни об этом, — Суён слегка погладил Хвана по локтю. А потом его тон резко сменился на задорный. Он развернулся на месте и стукнул тростью по полу: — Ну и где, черт возьми, мое вино? Или вы хотите, чтобы я сам за ним сходил? — Я, наверное, пойду. Время уже позднее, — сказал Хван. — А мне завтра на работу. Тэхён с грустью смотрел, как он прощается с его родителями, склоняет голову перед дедушкой Суёном. — Я провожу, — предложил Тэхён, как только Хван закончил. Уже в дверях Хван крепко обнял его и шепнул: — Надеюсь, тебе понравится подарок от… нас с Чонгуком. Я выбрал такую упаковку, чтобы ты сразу мог его узнать.

***

Среди груды безликих, с шиком украшенных, однотонных подарков, что были сложены на подиуме, внимание Тэхёна сразу зацепилось за нее. Нежно-голубая коробка с пышным глянцевым синим бантом — это так в стиле Хвана. Осторожно прижав ее к груди, он вернулся в гостиную. Все гости уже разошлись. Остались только родители, Суён и широкоплечий альфа, который был Тэхёну не знаком. Они расселись на диванах в центре, пока слуги, как заводные, убирались вокруг. — Прошу прощения, — сказал он. — Я немного устал и хотел бы подняться к себе. Тяжело вздохнув, Намджун сфокусировался на сыне пьяным взглядом и ничего не сказал. — Поди сюда, — Суён похлопал по дивану рядом с собой. В детстве Тэхён любил сидеть у деда на коленках во время семейных посиделок и внимания на это не обращал, но сейчас нервировало, что от него несло нехилым перегаром и шлейфом недавно выкуренной сигары. — Чимин сегодня не приедет, — сказал Суён. — Из-за шторма рейсы отменили. В целом, Тэхёну по барабану, приедет Чимин или нет. Он видел этого альфу в последний раз лет шесть назад и уже начал забывать, как тот выглядит. — Все в порядке, — пробормотал он. — Хорошо, что Чимин остался и не рисковал. — Мы обязательно должны устроить ужин в честь его приезда! — заплетающимся языком вставил Сокджин. — Он приедет один? — Не-е-ет, — скрипуче протянул Суён. — Опять притащит с собой какую-нибудь итальянскую потаскуху. Все. Тэхёну присутствовать при дальнейшем диалоге расхотелось окончательно. — Ой, Хван же принес торт. Кто-нибудь хочет? — Джин оторвался от диванной спинки, кося глазами. — Обожаю стряпню Хвана, — хохотнул Суён. — Несите сюда. Тэхён резко встал и низко поклонился: — Всем доброй ночи. Нужно поспешить, пока торт еще остался. Повара давно ушли. Кухня убрана. Ее темноту разбавляла тонкая полоска холодной подсветки, протекающая над рабочими поверхностями вдоль стены. — Постойте. Тэхён остановил молодого слугу-бету за руку, когда тот доставал торт из двустворчатого холодильника. Дальше действовал второпях. Быстро схватив нож, он неаккуратно, как умел, вырезал сбоку два кусочка и отложил на тарелку. — Теперь можете унести. Слуга ушел, забрав оставшийся торт с собой. Тэхён, абсолютно с пустой головой, больше не торопясь, искал пищевую пленку в этих бесконечных кухонных шкафах. Рулон был тяжелым, его было трудно раскрутить. Пленка путалась и склеивалась. Но Тэхён не злился. Он упрямо обматывал тарелку. Получилось кое-как. Крем безобразно смазался под тонким прозрачным пластиком. Но разве это важно? Тэхён принес тарелку к холодильнику. Из только что открытой двери лицо обдало холодом, а в глаза ударил яркий бледный свет. Он разворочал палки колбасы, ветчины, сыра, освобождая небольшое место, наконец поставил тарелку и закрыл дверцу. Схватил коробку с жестяного стола и почти ушел, но остановился. Тишина. В ней сонно урчат холодильники и морозильные камеры из цехов. Тэхён водил подушечкой пальца по коробке. Оказывается, она бархатная, а он даже не заметил… Ему весь вечер так хотелось тишины и одиночества, но на пустынной темной кухне стало так невероятно тоскливо. Холод холодильника снова обдал лицо. Тэхён сел прямо на кафельный пол у открытой двери и уставился на два кусочка торта. Они там… на всякий случай. Вдруг Чонгук все-таки придет? Тэхён медленно раскрыл коробку. В ней лежал аккуратно сложенный белоснежный свитер с высоким горлом, а по поясу бежал хоровод оранжевых мультяшных жирафов. Он влажно шмыгнул носом. Хван и Чонгук всегда знали, какой именно подарок подойдет. Проведя рукой по необычайно мягкой ткани, Тэхён достал подарок и уткнулся в него лицом. В глазах и носу защипало. Навязчивые, незнакомые гости, разговоры ради разговоров, бесполезные подарки, строгость родителей. Казалось, что выдержку человека, живущего такой жизнью, уже ничто не сломит. Почему же так хотелось плакать? А вот не надо. Чонгук бы точно сказал: «Хорош нюни разводить» — и намазал бы Тэхёну крем на нос, чтобы не вешал. От этой мысли непреодолимо захотелось психануть, заорать, выкинуть долбаную колбасу, разбить посуду, потому что дышать стало тяжело, словно легкие слиплись в комок. Его не покидало ощущение, что что-то не так. В последнее время Чонгук мог пропадать неделями, но сейчас, именно сейчас, его отсутствие ощущалось острее всего.