Разговоры по душам

      Холодный вечерний ветер мягко касался лица, играя с иссиня-черными, словно самые дорогие чернила, волосами, аккуратно спадающими на тонкие женские плечи. Сидя на крыльце своего временного особняка на территории Невермора, старшая Аддамс пустым взглядом смотрела вдаль, пальцами цепляясь в ткань длинного и такого же мрачного, как эта ночь, платья. Её сердце болезненно сжималось, на душе будто скребли кошки, а мысли в голове беспорядочно сменялись друг за другом, но каждый раз возвращались к одному — к видению, в котором кому-то из членов её семьи была уготована смерть. Её семья — это крепость, безопасное место и оплот спокойствия, так усердно и бережно выстраиваемые её нежными руками много лет, и сейчас всем её стараниям суждено было разрушиться.       Мортиша боялась. Не за себя, и даже не за дорогого Гомеса, без которого не могла представить и дня своего существования. Её сердце болело о детях: о застенчивом, но таком бесстрашном и изобретательном Пагсли, который искренне тянулся к людям, желая стать частью сообщества; и о его полной противоположности — Уэнсдей, которая отвергала все чувства и привязанности, полагаясь лишь на холодный расчет, но никогда не могла устоять перед чем-то загадочным и тёмным, что никогда не должно было быть обнаружено. Её кошмарное любопытство и патологическое желание держать всё под контролем всегда оборачивались тем, что над кем-то нависала опасность. Кто-то должен был заплатить сполна, чтобы юная Аддамс удовлетворила свою потребность в разгадывании тех тайн, которые её совершенно не касались. Кто-то должен был страдать, чтобы Уэнсдей было не скучно.       И сейчас страдала Мортиша. Страдала от того, что знала слишком много секретов, которые должны были оставаться закопанными глубоко-глубоко в земле. Они должны были быть преданы забвению и тихо лежать под маленькой надгробной табличкой «Прошлое», но Уэнсдей легко и играючи откапывала их, втягивала в найденные тайны других людей, совсем не понимая, что ставит собственную семью под удар.       Чуткий нос уловил знакомый запах вишнево-шоколадного парфюма, с еле слышными древесными нотками. От этого аромата у Мортиши всегда кружилась голова в самом неприятном смысле этого слова, но его обладательница никогда не спешила менять его, явно испытывая наслаждение от лицезрения чужой головной боли. — Каждый раз приходя в комнату, я думала о том, что этот парфюм доставляют тебе прямо из Ада. Видимо, не ошиблась? — уголки её губ дёрнулись в усталой полуулыбке, а сама женщина повернула голову в сторону соседнего кресла, где разместился дух её бывшей соседки. — Ты всегда была проницательной, Мортиша, — широко улыбнулась в ответ женщина и махнула рукой, но движения её были вялыми, словно делала она это из какой-то негласной необходимости, нежели она действительно хотела этого. — Ты не наша родственница, Лариса, — не размениваясь на долгие приветствия, но сохраняя спокойствие в голосе, вдруг выпалила Аддамс-старшая, чем заставила уютно устроившуюся в кресле женщину напрячься и неестественно выпрямиться — Почему именно ты пришла к Уэнсдей? — Кто знает, может быть, мы действительно имеем родственные связи, — отшутилась Уимс, невозмутимо пожимая плечами. — В любом случае, ты ведь знаешь, что я не хочу навредить ей. — Я ценю это, — Мортиша кивнула, а затем чуть прищурилась, не сводя взгляд с сидящей перед ней женщины. Под этим пристальным взглядом, вгрызающимся в кожу и проникающим в самую душу, Уимс захотелось сжаться в маленький невидимый миру комок. — И всё же, если ты позволишь, я бы хотела обсудить то, что связывает тебя и мою дочь.       Несмотря на вежливое уточнение, тон миссис Аддамс не предполагал отказов. Лариса не ответила, лишь слегка нахмурилась, пальцами сжимая подлокотники кресла. Вскрывать старые раны хотелось сейчас меньше всего, но женщина понимала, что однажды кто-то из их экстраординарной четы начнёт задавать вопросы, и, может быть, объясняться с Мортишей — не такая уж и страшная участь. — После того происшествия, которое устроила ваша преподаватель-нормис, Уэнсдей изменилась, — скривившись во время упоминания той, которая навредила дочери, и нарочно избегая упоминания смерти Ларисы, сдержанно начала свой монолог темноволосая женщина. — Сначала я думала, что это — стресс, которому подверглась моя дорогая девочка после пережитых событий. Я старалась помочь, но не давила, ведь знаю, как она не любит, когда её личные границы нарушаются.       Мортиша улыбнулась, но в этой улыбке блондинка увидела лишь боль и необычайную тоску. Лариса слушала внимательно, не сводя пристальный взгляд с бывшей подруги, словно боясь что-то пропустить или не расслышать. Словно от произнесённых слов зависела её жизнь, которую она уже однажды потеряла. — Затем были твои похороны. Когда все ушли, Уэнсдей принесла мёртвые цветы и бережно сложила их у серой плиты. Она долго стояла над могилой, что-то шептала и, клянусь, я видела одинокую слезу, скатившуюся по её бледной щеке, — Аддамс-старшая сделала короткую паузу, сама не зная почему: для того, чтобы собеседница смогла переварить информацию о собственных похоронах, или же ей самой нужно было время, чтобы принять нетипичную реакцию дочери. — Вернувшись домой, она углубилась в свой дар. Не жалея себя, она не отрывалась от книги Гуди, расследовала с помощью неё преступления и с каждым днём все больше закрывалась от нас, предпочитая игру в детектива семейным вечерам. Мы не могли понять, в чем дело, пока однажды я не нашла у неё в комнате знакомое чучело ворона, стоявшее на тумбочке, рядом с кроватью.       В тёмных глазах Мортиши, не выражавших до этой минуты ничего, кроме равнодушного спокойствия, вдруг блеснуло что-то опасное, первобытное, почти животное — желание защитить собственного ребёнка. Лариса стыдливо отвела и прикрыла собственные глаза, прекрасно понимая, что последует за этим. — Я хотела узнать, что беспокоит её и как помочь, поэтому коснулась его, провела пальцами по необычайно мягкому оперению, и видение накрыло меня незамедлительно.       Уимс знала, о чём было её видение. Она не была робким человеком, не хотела отрицать очевидное и падать на дуру, уверяя, что всё, что скажет Мортиша дальше — неправда. Но её старые опасения, моральные принципы и правила, которым женщина беспрекословно следовала всю свою жизнь, и которые она чуть было не нарушила из-за одной несносной девчонки, так внезапно свалившейся ей на голову, — всё это сдавило ей горло, и пересилить желание хоть как-то оправдаться не получилось. — Мортиша, я…       Но женщина подняла руку, прерывая поток нелепых объяснений, который могла обрушить на неё Лариса. — Тогда я увидела вас в твоем кабинете. Ты отчитывала её за очередное нарушение, а она смотрела на тебя так, словно кроме тебя в комнате ничего не существовало. Будто твои слова — это самая зверская пытка, отдающая приятной сладостью и несущая такое желанное и необходимое удовлетворение, что перебить тебя или отвести взгляд от твоего лица — было бы самой большой и страшной ошибкой. А Уэнсдей терпеть не может допускать ошибки.       Описание чувств Уэнсдей, слетающих с уст её матери, звучали дико. Ощущала ли это Мортиша через видения или просто хотела разбавить момент слащавыми фразами, характерными для её писательского таланта? Лариса не знала. Но это откликалось волнующим трепетом в груди, и спорить с этим совершенно не хотелось. Ведь если попробовать понять мисс Аддамс, заглянуть вглубь её чёрной души, то подобные описания будут как никогда близки к истине. — И ты, закончив свою полную гнева речь, вдруг остановилась, — Мортиша продолжала, рассказывая об этом так сдержанно и размеренно, будто читала детскую книжку. — Ты посмотрела на неё с теплотой и любовью. Протянула ей руку и она… — Она подошла, прильнув ко мне всем телом, — закончила за неё Уимс, наконец возвращая потерянный взгляд на собеседницу. — Да, это было незадолго до роковых событий в оранжерее.       Женщины замолчали, буравя друг друга взглядом: Мортиша — испытывающим, а Лариса — болезненно-отчаянным. Аддамс хотела пояснений, ведь каждой клеточкой тела ощущала, что поведение дочери — это не случайность или стечение обстоятельств, а реакция на чуждые ей чувства. Уимс же не знала, что должна была сказать. Исповедаться своей некогда близкой подруге в том, что всю жизнь во всём завидовала ей и, как только та попросила помощи, она попыталась отомстить за её успех через самое дорогое, что у неё было — дочь? Рассказать, что вместо ненависти к её отпрыску она ощутила сначала неутолимое любопытство поведением Уэнсдей, затем нездоровый интерес к их словесным баталиям наедине в собственном кабинете, а затем и вовсе влюбилась в ту, кого изначально должна была держать от себя подальше? Лариса боролась с собственными демонами внутри, а Мортиша смиренно ждала ответов. Сделав глубокий вдох, Уимс всё же решилась: — С Уэнсдей никогда не было просто, — женщина замолчала, нервно дёрнув плечом. Эти слова можно было и не произносить, эта очевидность буквально висела между ними в воздухе, но Лариса ощутила острую необходимость озвучить это. — Она хотела сбежать, а я хотела научить её подчиняться правилам и уставу школы. Думала, что приручив её, смогу удовлетворить свою внутреннюю потребность в том, чтобы быть в чём-то лучше тебя.       Мортиша лишь тихо хмыкнула, не перебивая. — Но она придумывала способы обходить все мои запреты, иногда делая это настолько нагло и открыто, что у меня от негодования перехватывало дух. — Этого у неё не отнять, — довольно произнесла Аддамс, и губы её дрогнули в гордой полуулыбке. — Я вводила новые запреты и наказания, нацеленные только на неё, а она изводила, изводила и продолжала изводить меня. Её изощрённость в этом поражала. Я искала новые способы подчинить её, хотя меня и пугало осознание того, что я хотела, чтобы она придумала что-то ещё более жуткое, исключительное и будоражащее. Что-то, что обязательно привело нас к тому, чем всё обычно заканчивалось: к выяснению отношений за закрытыми дверьми моего кабинета, где после всех моих нотаций мы перебрасывались колкими фразами и я возвращалась за работу, требуя, чтобы она покинула кабинет, а Уэнсдей, вместо этого, садилась у камина, без зазрения совести закидывая ноги в грязных ботинках на мой диван, и молча читала книгу, — Уимс тепло улыбнулась, на секунду прикрывая глаза, чтобы погрузиться в приятные воспоминания. — Было сложно признаться, но все её фокусы, хоть и усложняли мне жизнь, делали её чуть более… настоящей.       Ещё одна долгая пауза воцарилась между женщинами. Мортиша пыталась уложить в голове чужое откровение, а Лариса — успокоить собственные чувства, клокочущие в груди. — В тот день, который ты видела, Уэнсдей пришла за помощью. Она, конечно же, не просила. Нет, она просто делала, что умела — наводила хаос. Я видела, что ей было плохо из-за состояния Юджина, возможно, она даже была напугана, но отказывалась это показать. Однако её действия — это была отчаянная попытка сказать, что ей больно. Не зная, как нужно, она делала это так, как умела. И я приняла эти правила. — Ты поверила ей, и она доверилась тебе, — заключила Мортиша, на что Лариса утвердительно кивнула. — В то мгновение, когда Уэнсдей прижалась ко мне, её словно подменили. Она говорила о пугающих её чувствах жалости и вины, говорила, что никогда не простит себе, если с её друзьями что-то случится, поэтому практически умоляла меня выслушать её план и нагрянуть к Мэрилин, — речь Уимс звучала спокойно, но с каждым новым словом её голос надрывался, пропитываясь горьким сожалением. — А потом она сказала, что боится потерять и меня. Это признание выбило из равновесия, мне потребовалось время, чтобы до конца осознать её слова, а затем прийти в себя, но Уэнсдей воспользовалась этими секундами по-своему: обхватив руками ворот моего платья, она дерзко потянула его вниз, чтобы накрыть мои губы своими.       Мортиша удивлённо вскинула брови вверх, ведь эту часть видение ей не показало, хотя и без этого её материнское сердце чувствовало, что дочь была неравнодушна к директрисе. — И что ты сделала? — спросила Аддамс, искусно скрывая тревогу за отстранённостью. Она боялась услышать ответ, потому что в одном случае, она готова была разорвать Уимс в клочья за то, что та позволила этому случиться, а в другом… Уэнсдей заслуживала счастья. И пусть она выбрала весьма странный объект своей первой любви, отказ определённо оставил бы шрамы на её юном сердце. Мортиша не хотела, чтобы её девочке, только осознавшей, что значит любить, делали больно. — Я отстранилась, — Лариса покачала головой и ладонью устало провела по лицу. Если бы она знала, что это был их первый и последний «поцелуй», возможно, она бы не стала противиться чувствам, позволила бы ледяным ладоням удобнее обхватить шею, а чужому языку скользнуть в чуть приоткрытый рот, чтобы столкнуться с её собственным. Если бы Лариса не боялась, она бы ответила на поцелуй. — Директриса Уимс всегда чтила собственные принципы. Не влюбляться в своих учеников — один из них. И хоть я с треском провалилась в этом, в моих силах было не допустить того, чтобы это переросло во что-то большее. — И как она отреагировала? — Она была растеряна. Впервые видела её такой: не знающей, куда себя деть, — Уимс тяжело вздохнула. Казалось, она сейчас находилась ровно в том же положении — хотелось исчезнуть, только бы не ощущать тяжесть чужих тёмных глаз. — Я предложила ей ограничиться совместным делом, и она согласилась. Мы обговорили план, и она ушла, бросив напоследок тоскливый взгляд, от которого внутри меня всё оборвалось. Ну а дальше, ты уже знаешь.       Очередная тишина возникла между женщинами, но сейчас она не ощущалась тяжестью, напротив — сейчас им было комфортнее друг с другом, чем когда-либо раньше. — Она рада твоему появлению, хоть и всеми силами хочет это скрыть, — прервала затянувшееся молчание Мортиша. Это внезапное откровение заставило Ларису вздрогнуть. — А ты? Что сейчас чувствуешь ты?       Лариса задумалась лишь на мгновение. — Когда я умерла, я не чувствовала ничего, кроме спокойствия, к которому я так долго стремилась. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я услышала знакомый, тихий голос, раздающийся словно из-под толщи воды. Не понимая зачем, я охотно следовала за ним. С каждым шагом он становился громче и настойчивее, а затем я наконец-то увидела её: обессиленную, потерянную, плачущую чёрными слезами. Она звала меня, вероятно, сама не подозревая о том, что её зов действительно может быть услышан. И я пришла.       Мортиша собиралась что-то сказать, но дверь домика вдруг распахнулась, а перед ними предстала та, о ком женщины вели разговор последние полчаса. Смерив обеих тяжёлым взглядом, Уэнсдей обратилась к Ларисе: — Директриса Уимс, Вы – глюк в моей голове. Перестаньте докучать моей матери своими визитами.       Старое обращение приласкало слух, и нежностью осело в груди Ларисы. Задумавшись о том, как приятно это звучит из её уст, женщина пропустила возможность бросить что-то колкое в ответ. — Мы отлично проводим время с Ларисой, и она совсем не докучает мне, милая, — с приторно-сладкой улыбкой произнесла Мортиша, обернувшись к другой женщине, словно ища поддержки. Директриса в ответ кивнула, одарив девушку не менее широкой официальной улыбкой, отчего Уэнсдей захотелось скривиться. Это у них было семейное. — Она моя духовная наставница, — с нажимом произнесла она, переводя взгляд с одной женщины на другую. По такой реакции было понятно, что Уэнсдей стала невольным свидетелем их разговора, и женщинам лишь оставалось понять — как много она услышала? Вновь вернув взгляд на Ларису, Аддамс добавила: — Мисс Уимс, проводите меня до школы. — Не помню, чтобы нанималась нянькой, мисс Аддамс, — укоризненно произнесла Лариса, скрестив руки на груди. На самом деле, её забавляла реакция девушки, и чтобы узнать причину такого поведения, необходимо было принять правила, продиктованные Уэнсдей. А правила у них всегда были одни: Аддамс — сложная ученица со странными закидонами, а Уимс — строгая директриса, отчитывающая за незначительные проступки. — Напомнить Вам, как Вы таскались вместе со мной на приём к психотерапевту, играя роль личного водителя? Или как встречали меня у ворот школы, стоило мне только выйти на вечернюю прогулку в лес? — безэмоционально перечисляла Уэнсдей, не отводя от директрисы раздражённого взгляда. — Может, Вы забыли, но даже на том свете Вы не можете угомониться, поэтому явились сюда, чтобы обеспечить мою «безопасность». Так что будьте любезны, мисс Уимс, перестаньте делать вид, что Вам интересно что-то, кроме меня.       Выпалив всё это, девушка на пятках развернулась и двинулась вглубь леса, через который необходимо было пройти от особняка, чтобы попасть в школу. Две женщины изумлённо переглянулись между собой. — Пойдешь за ней? — спросила Мортиша, явно ошарашенная такой внезапной красноречивостью дочери. Лариса неопределённо мотнула головой, а через секунду испарилась.              Уэнсдей уже отошла на приличное расстояние от особняка, когда услышала насмешливый властный голос за спиной. — Думала, Вы хотели отдохнуть от меня, мисс Аддамс. В последний наш разговор, Вы недвусмысленно намекнули мне об этом. — Не сочтите за грубость, директриса Уимс, но с намёками у Вас всё очень плохо.       Женщина в ответ громко хмыкнула, закатив глаза на такой беспочвенный упрёк. — Тогда будь любезна, скажи прямо, что именно вызвало у тебя такую острую потребность в моём сопровождении, Уэнсдей? — Я уже говорила. — Заявить права собственности на меня — это, безусловно, был интересный ход, — согласилась Лариса. — И всё же, какова реальная причина?       Аддамс глубоко вздохнула и резко остановилась. Когда женщина поравнялась с ней, девушка протянула руку, пытаясь поймать чужую, но её ладонь прошла сквозь тонкую материю, из которой была соткана женщина. Уэнсдей не сдалась, пробовала ещё и ещё, пока злость не отразилась у неё на лице и не вылилась в нервное отпинывание лежащего под ногой камня в сторону. — В этом мире ты не можешь коснуться меня, дорогая, — сочувствующе произнесла женщина и зачем-то положила собственную ладонь на чужое плечо. Касание, конечно же, не ощутилось, а рука скользнула сквозь тело. Уэнсдей впервые захотелось взвыть от невозможности коснуться и ощутить такое необходимое сейчас прикосновение. — А в другом мире, в сверхъестественном? — взбудоражено спросила девушка, вспомнив тот день, когда очнулась в больнице. Они не обнимались, даже не держались за руки, но когда Уэнсдей случайно резко отшатнулась назад, она плечом задела появившуюся за спиной Ларису. И касание было более чем реальным.       Два раза щёлкнув пальцами, Лариса перенесла их туда, откуда всё началось. Стоило только обстановке смениться, как Уэнсдей, не тратя время на рассматривание сверхъестественных пейзажей, тут же потянулась к чужой руке и, наконец ощутив её вес и тепло, в то же мгновение прижалась к женщине всем телом. Уимс опустила руки на её спину, носом уткнулась в тёмную макушку, вдыхая такой родной запах ежевики и только сейчас понимая, как сильно она на самом деле скучала по ней. — Мне всегда приходилось делиться Вами: с другими учениками, с учителями, с мэром и жителями Джерико. А теперь, добавилась ещё и моя мать, — тихо выдохнула девушка куда-то в район солнечного сплетения. — Вы всегда хотели нравиться им, работали на износ, часами присутствовали на встречах. Вот только, что из этого вышло? Как быстро они забыли Вас? — Уэнсдей… — Вы боялись, что если допустите ошибку, то Ваш авторитет упадёт в их глазах. Вы боялись, что если я буду лезть в дела города, случится непоправимое. В конечном итоге, Вы боялись, что я стану Вашей ошибкой.       Аддамс чуть отстранилась, чтобы заглянуть в чужие глаза, но руки с талии не убрала, лишь сильнее сжала пальцами атласную ткань пиджака. — А теперь Вас не стало, и им всё равно! — она не кричала, но голос её дрожал. Эмоции, так долго скрываемые от мира за семью замками внутри, теперь вырывались наружу, и девушка больше не хотела сдерживать их. — Им всем, но не мне, Лариса!       Последние слова вылетели надрывом, совершенно не свойственным юной девушке. Уимс лишь тепло улыбнулась и ладонью коснулась её ледяной щеки. — Уэнсдей, — ласково позвала она, большим пальцем мягко водя по бледной коже. Девушка, как котёнок, сильнее льнула к ладони, не желая прекращать такой необходимый ей контакт. — В своей жизни я допускала так много ошибок, что их не счесть. Я никогда не боялась потерять авторитет только потому, что вдруг полюбила милого монстра, у которого на роду написано сеять хаос всюду, куда ступает его нога.       От этих слов девушка вздрогнула, захотела прижаться ещё ближе, но Уэнсдей каждой клеточкой своего напряжённого тела чувствовала, что женщина всё ещё не сказала что-то очень важное. — Но я действительно боялась. Боялась, что если позволю тебе любить себя, мой маленький ворон, то собственноручно испорчу тебе жизнь, ведь ты молода и ещё можешь встретить того, кто будет также молод и полон планов на будущее, того, кого искренне полюбишь и с кем будешь готова провести всю оставшуюся жизнь. — Ты знаешь, что я не смогу. — Не говори так, милая. — Я действительно Ворон, — её пальцы крепче вцепились в ткань пиджака, в отчаянной попытке удержать, словно девушка боялась, что после сказанных слов женщина оттолкнет, уйдёт или исчезнет. И в этот раз навсегда. — А Вороны — это самые верные птицы. Не лебеди, о которых слагают легенды и пишут детские сказки, а именно те, кого считают предвестниками бед и символом зла. Вороны влюбляются раз и навсегда.       Лариса молчала. Почему-то слова Уэнсдей воспринимались как истина, а от этого сердце, которого, казалось, уже нет внутри неё, болезненно сжималось от невозможности обратить время вспять и поступить как-то иначе. — Мне жаль, Уэнсдей.       Лариса не знала, о чём именно жалела. О том, что девушка полюбила её или о том, что так и не решилась ответить взаимностью, когда им обеим это было так необходимо. — Мне не нужна жалость, Лариса, — фыркнула девушка, мотнув головой, а затем убрала руки с её талии, но только для того, чтобы в следующую секунду схватить женщину за воротник пиджака. — Просто заткнись и поцелуй меня так, как должна. Так, как ты этого хочешь.       Лариса не колебалась. Наклонилась, бережно обхватывая её лицо своими ладонями, чтобы в следующую секунду прильнуть к холодным, но безумно мягким губам. Когда-то давно, ещё при жизни, женщина думала, что если их поцелуй случится, то он будет диким и колючим, неистовым и страстным, так характерным для Уэнсдей. Думала, что даже через сомкнутые губы они будут бороться друг с другом за лидерство, пытаясь доказать, что каждая из них достойна быть первой. Но этот поцелуй был другим — особенным. Резковатым в начале, но плавно перетекающим во что-то нежное, почти робкое. Уэнсдей несмело касалась её губ своими, руками скользя по шее вверх, чтобы пальцами зарыться в светлые волосы. Лариса отвечала уверенно, но ласково, позволяя девушке таким способом раскрыть душу и показать, сколько любви к этой женщине находится внутри неё.       Углубляя поцелуй, касаясь своим языком чужого, Уимс чувствовала, как ломаются все её нагромождённые при жизни принципы и как желание затмевает разум. Желание защищать, оберегать и быть рядом. Желание любить эту несносную девочку, приносящую столько проблем в её жизнь даже после смерти. Словно почувствовав это, Аддамс прикусила её нижнюю губу, после чего заботливо провела по ней языком и снова вовлекла женщину в поцелуй, в этот раз более настойчивый и жаркий. — Не знала, что разговоры по душам могут заканчиваться так приятно, — улыбнулась Лариса, когда они отстранились друг от друга, чтобы сделать полноценный вдох. — В следующий раз приходи поговорить по душам сразу ко мне, моя мать не очень хороший собеседник, — не выражающим эмоций тоном попыталась произнести Уэнсдей, но сбившееся дыхание и припухшие от поцелуя губы не позволили остаться такой уж безразличной, какой она хотела казаться. — Обязательно, мисс Аддамс, — не переставая улыбаться, женщина вновь наклонилась, большим пальцем стирая собственную помаду, размазавшуюся в уголках чужих губ. — Буду рада видеть тебя здесь. — Я бы осталась с тобой, если бы могла, — ответила девушка, перехватывая её руку и крепко сжимая. — Здесь нет шумных одноклассников и моей безумной семьи. Здесь — тишина, покой и… ты. — Конечно, кто, если не ты, со мной останется здесь, — добродушно рассмеялась женщина, нежно поглаживая чужую макушку. — Но ты должна вернуться в свой мир, милая. — Я вернусь, — кивнула Аддамс, уверенно заглядывая в голубые глаза. — И ты вернешься со мной. Ведь кто-то должен следить за мной, не так ли, моя директриса? — Всё так, моя милая Уэнсдей.       Ещё один поцелуй — немое обещание быть рядом. Два щелчка пальцами — болезненное возвращение к суровой реальности. Призрачное прикосновение к плечу — греющая душу защита. Уэнсдей больше не чувствовала боли и скорби. Она смотрела на мир спокойно и жестко, точно зная, что сначала разберётся с предсказанием смерти кого-то из семьи, а затем вернётся к Ларисе. И пусть мир, где они смогут наслаждаться друг другом, будет ненастоящим, но чувства, которые они испытывали друг к другу, были реальными. И если Уэнсдей нужно будет днями пропадать в собственном извращённом, больном подсознании, чтобы иметь возможность коснуться женщины, от голоса которой по телу бегут мурашки, а дыхание застревает где-то меж рёбер, она будет делать это с необычайным усердием. Потому что обещала вернуться, обещала любить. А пока она будет разбираться с тем, что творится в Неверморе, Лариса незримой тенью будет стоять за её спиной, прикрывая и защищая от опасностей, поджидающих девушку в настоящем мире. В мире, где Лариса — лишь гость, сопровождающий провидицу из семьи Аддамс под руку. Но разве это не привилегия?