starburned and unkissed

      Освещаемая светом карликовой звезды научная станция «Нормандия» висела в ледяной тишине над безымянной планетой, дрейфуя по её орбите. На ней скучали два ксенобиолога — часть программы сотрудничества между землянами и к’тарийцами. Два самых разумных существа в радиусе световых лет. Они были коллегами. Равными. Лучшими специалистами в своих областях.       Основная работа была сделана — пакеты данных с предварительными отчётами отправлены. Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда стихнет чудовищная пылевая буря, бушующая внизу. Ждать, когда наземная группа вернётся с образцами пород и, возможно, жизни. Если вернётся.       Штатный техник лежал без движения под стеклом криокапсулы из-за несчастного случая после выхода в открытый космос. Учёные смогли его вытащить, но теперь его сознание и метаболизм застыли в анабиотическом сне до лучших времён.       На стенах длинных коридоров станции в хрупком перемирии соседствовали голографические гербы Земной Федерации и Иерархии К'таррий — напоминание о том, что «Нормандия» была амбициозным и дорогим совместным проектом двух рас. Каждый винтик здесь — результат тысяч часов переговоров, требований, уступок и расчётливой выгоды. Лабораторный отсек, заточенный под двоих учёных, был образцом вынужденного компромисса: панели управления с сенсорами, рассчитанные на человеческие пальцы, соседствовали с кристаллическими слотами для интерфейса к'таррийцев. У центрального монитора два предмета мебели — анатомическое кресло и устойчивая, слегка покатая платформа для негнущейся фигуры.        Тишина на станции стала иной после ухода команды. Не пустой, а насыщенной. На её борту всё было стерильно: коридоры из полированного металла, тишина открытого космоса за обшивкой, сухой рециркулированный воздух. Здесь не было даже иллюзии уюта. Только функции и данные.       Этот вакуум заполняло лишь мерцание голографических проекций и размеренный диалог двух учёных, говоривших на универсальном языке. Юнхо ловил себя на мысли, что сложились идеальные условия. Никто не мешал, никто не торопил. Только он, холодный свет звезды и невероятный, блестящий ум его напарника.        Когда Юнхо впервые увидел своего партнёра, он не испытал ни удивления, ни отторжения. Он смотрел на него, как привык смотреть на новые образцы в лаборатории: с интересом, прикидывая.        Его коллега имел привычку подолгу неподвижно стоять в лабораторном отсеке, будучи освещенным ровным белым светом. Высокая, статная фигура, металлически лиловая кожа, покрытая полупрозрачными налётом и переливающаяся иноземным перламутром. Вместо волос заднюю часть черепа покрывали жесткие фестончатые хрящи, плотно прилегавшие к голове гребнем. Удлинённые антропоморфные конечности, обтекаемые и сильные, и чёрные глаза, в которых ничего не отражалось. Ни белков, ни зрачков — только гладкая, светопоглощающая тьма.       Поначалу, когда они разговаривали, Юнхо ощущал странное напряжение. Не потому, что к’тарриец казался ему опасным, а потому, что в его голосе, как и во взгляде, не было ничего человечного. Ни заминок на раздумье, ни намёка на эмоциональную окраску.       — Твои идентификационные частоты лежат за пределами моего восприятия. Ты не против, если я буду называть тебя Минги? — как-то спросил Юнхо между делом. — Эта звуковая комбинация не несёт в себе никакой коннотации. Просто метка для моего удобства.       — Я не возражаю против данного вербального идентификатора, — сухо произнёс нареченный к’тарриец, и бесформенный кристалл в его ладони щёлкнул, фиксируя это звукосочетание.        Его движения всегда были слишком точны, чтобы казаться естественными — ни малейшего намёка на инерцию, без рывка в начале и замирания в конце. Казалось, что не он поворачивался, а его изображение просто перерисовали в новом положении.       — Почему ты не пользуешься носителями со станции? Не доверяешь? — без укора поинтересовался Юнхо.        — Мои намерения не являются скрытными. Вы храните данные в кремниевых структурах. Мы — в кристаллических. Ваш метод проще, но менее устойчив. Я выбираю оптимальный.       — Простота важнее. Наши носители котируются в большей части вселенной, — слегка надменно ответил Юнхо, — красота ничего не стоит, если её нельзя воспроизвести.       Он любил спорить, видел в этом утверждение своего интеллектуального превосходства. Минги никогда не возражал. Его взгляд был ровным, будто слова Юнхо он не слушал, а просто фиксировал и вносил в протокол.       На следующий день по просьбе Юнхо Минги проводил демонстрацию того, как взаимодействует с лабораторным оборудованием: разрезал лазером образец грунта так ровно, как ни один человеческий хирург не смог бы. Юнхо не сводил взгляда с его пальцев, прикусив губу. Слишком длинные, слишком сильные, слишком точные.       — Ты изучаешь моторику, — сказал Минги, констатируя.       — Да, — отозвался Юнхо слишком поспешно, — это действительно… впечатляет. Не выразив признательности, к’тарриец завершил показ и утилизировал опытный образец. Сняв защитный халат, он вернулся к экрану, на котором буря всё так же рисовала гипнотические спирали. Юнхо тоже придвинул к нему кресло и, откинув спинку, потянулся, с наслаждением хрустнув шеей.       — Чёрт, я забыл, каково это — работать с кем-то на одной волне. На Земле все вечно тормозят. Ты... другой. Мне это нравится.       Минги, не отрываясь от монитора с метеорологическими картами, ответил:        — Скорость обработки данных у нашего вида выше среднечеловеческой. Логично, что ты находишь взаимодействие эффективным.       — Эффективным, — Юнхо усмехнулся, — это мягко сказано. Иногда мне кажется, что ты читаешь мои мысли.       — Я считываю показатели, — поправил Минги голосом с едва уловимым скрипом на низких частотах и с глухим внутренним эхом, словно слова рождались не в гортани, а в пустой металлической камере где-то глубоко внутри, — частоту дыхания, сердечный ритм, электрическую активность кожи. Интонацию и скорость речи. По ним можно предугадать большинство твоих последующих запросов. Так я могу дать ответ быстрее и точнее.       Юнхо это почему-то не насторожило, а, наоборот, взбудоражило. Он слишком долго возился с примитивными формами жизни и коллегами-землянами.       — И что они говорят тебе сейчас, эти показатели?       — Что ты испытываешь повышенный интерес к текущему взаимодействию. И что твой организм находится в состоянии готовности к высокой когнитивной нагрузке. Или к физической активности. Маркеры этих состояний схожи.       — Может, и к тому, и к другому, — скучающе ответил Юнхо и придвинулся ближе, — а у тебя есть показатели, которые предсказывают... что-то ещё? Что-то… более личное?       Минги не отступил ни на миллиметр. Пропасти его глазниц наконец остановились на глазах Юнхо, но не для установления доверительного зрительного контакта, а как два сканера, считывающих данные.       — Все показатели — личные. Они описывают состояние биологической единицы в текущий момент времени. Твои текущие параметры... оптимальны.       Последнее слово он произнёс с едва уловимой задержкой, будто сверился с чем-то, прежде чем сказать его.       — Оптимальны для чего? — прошептал Юнхо, загипнотизированный чужим взглядом.       — Для продолжения миссии, — ответил Минги, и то, что могло прозвучать как уклонение, было чистой правдой, — твоя выносливость, скорость реакции и... генетическая устойчивость... представляют большой интерес.       К’тарриец плавно повернулся всем телом, и его палец, холодный и гладкий, коснулся запястья Юнхо точно в том месте, где лучше всего прощупывался пульс.       — Ты — очень эффективная версия своего вида, Юнхо.       Для Юнхо это стало высшим комплиментом, пропитанным жгучим интеллектуальным эросом.       — У меня есть предложение. Неофициальное. Назовём это... личным исследовательским проектом.       — Обоснуй необходимость.       — Мы коллеги, верно? Работаем бок о бок. Но я знаю о твоём виде только то, что зафиксировано в официальных источниках: биохимия, физиология, социальная структура. Сухие данные. А как вы... думаете? Что для вас важно? Как вы принимаете решения? Это же бесценная информация, — в его голосе зазвенел тот самый азарт, который гнал его с Земли на самый край известной карты, — уникальная возможность для межвидового взаимопонимания.       — Ты предлагаешь провести взаимный качественный анализ когнитивных процессов?       — Если говорить твоим языком — да. Вот, скажем, ты сейчас смотришь на эти карты. О чём ты думаешь? Не что ты анализируешь, а как происходит сам анализ? Есть ли... внутренний монолог? Образы?       — Внутренний монолог неэффективен. Это помеха. Моё мышление — это оценка параметров, построение вероятностных деревьев и выбор оптимального пути.       — Понимаю. А если задача не имеет оптимального решения? Находится на стыке логики и... ну, допустим, этики?       — Понятие «этика» ситуативно. Я действую в рамках заданных протоколов. Если протоколы не установлены, я действую так, чтобы максимизировать шансы успешного выполнения основной задачи.       — А какова твоя основная задача здесь и сейчас? — спросил Юнхо, вглядываясь в непроницаемое лицо.       — Дождаться образцов. Проанализировать их. Занести данные в общий банк. Выдвинуть гипотезы и провести их исследование.       — И всё? Никаких личных целей? Никакого желания узнать что-то новое просто ради самого знания?       — Желание — это эмоция. Она не является движущим фактором. Есть необходимость. Есть эффективность. Есть результат.       — Результат… — протянул Юнхо, и его взгляд упал на пальцы Минги, застывшие на панели. — А твоя биология... она тоже диктует тебе только необходимость? Или в ней есть место для чего-то... другого?       — «Биология» является функцией. Определяет параметры выживания и воспроизводства. Как тебе известно, для нашего вида это требует внешнего генетического материала. Это не «другое». Это также необходимость.       Юнхо почувствовал, как солнечное сплетение стянулось узлом. Не от страха, а от возбуждения первооткрывателя, стоящего перед пропастью. Невозможность внутривидового размножения к’таррийцев была, пожалуй, самой интригующей их чертой.       — Необходимость… — повторил он. — И как этот процесс... функционирует? Как вы находите... подходящий материал?       — Мы оцениваем биологическую совместимость. Генетическую устойчивость. Психофизиологическую стабильность в условиях стресса.       Бездонные глаза, казалось, сфокусировались на Юнхо с новой интенсивностью. Не с интересом, а с операционной точностью.       — Ты, например, — продолжил он, — демонстрируешь высокие показатели по всем параметрам. Твой профиль оптимален.       Слово «оптимален» тягуче растеклось в воздухе лаборатории, интригующе и многозначно. Для Юнхо оно прозвучало как лестная похвала, признание его исключительности не только как учёного, но и как биологического существа. Его эго воспарило.       — Приятно слышать, — он выдавил из себя подобие улыбки, стараясь сохранить лёгкость беседы, — а что происходит после того, как вы находите такой... оптимальный источник?       — Интеграция, — последовал немедленный, рубяще чёткий ответ, — когда наступает репродуктивный цикл, тело особи изменяется. Меняются приоритеты. Фокус смещается на сбор и усвоение материала.       Юнхо замолчал, переваривая услышанное. Его научный интерес перерос во внезапно нахлынувшее, почти неприличное любопытство. Он понимал, что его собеседник не ощущает ничего постыдного, но и с собой ничего не мог поделать. Чувствовал себя школьником перед галактическим атласом, открытом на разделе размножения.       — А вам… — он сглотнул, внезапно ощутив сухость во рту. — Вам это доставляет удовольствие? Или это чисто механический процесс?       Минги склонил голову, и в его позе читалась не задумчивость, а задержка обработки, словно этот запрос требовал дополнительных вычислений.       — Понятие «удовольствие» антропоцентрично, — наконец произнёс он, — оно подразумевает субъективное эмоциональное переживание. У нас этого нет.       Он сделал паузу. Его чёрные глаза были прикованы к Юнхо, считывая малейшие изменения в его позе, в ритме дыхания. Юнхо же мысленно прокручивал в голове всё, что читал об их обществе. Иерархия, построенная на эффективности. Сознание, подчинённое выполнению задач, а не поиску осмысленности. Он знал это. Но знать и столкнуться воочию — кардинально различающиеся вещи.       — Однако, присутствует физиологический отклик, — резко продолжил к’тарриец, — в активной фазе цикла происходит выброс нейрохимических соединений, стимулирующих систему вознаграждения. Это обеспечивает фокус на задаче и подавляет второстепенные функции. Это... эффективно.       — Звучит знакомо, — неуверенно улыбнулся Юнхо, чувствуя, как смущение разрастается под его кожей, — у нас нечто похожее происходит во время... ну, ты знаешь. Секса.       — Да. Я изучал вашу биологию, — ответил Минги, и его голос приобрёл оттенок, самый близкий к заинтересованному в рамках его возможностей, — это любопытное совпадение эволюционных стратегий. Ваш секс — механизм, сочетающий репродуктивную функцию с укреплением социальной привязанности и поощрением. Наш цикл — только функция. Социальный аспект исключен. Поощрение направлено лишь на успешное завершение процесса.       Он снова замолчал, а потом добавил с той же безжалостной, кристальной точностью:       — Но физиологические реакции — учащение пульса, повышенная секреция, мышечные спазмы — могут быть схожи внешне.        Юнхо почувствовал, как жар окрасил его лицо в пунцовый цвет. Его ум уже рисовал картины: это могучее, идеальное тело, охваченное чем-то, что выглядело бы как страсть, но было бы лишено всякого смысла, кроме одного — холодного, обезличенного забора материала.       — То есть... для стороннего наблюдателя это могло бы выглядеть как... — он запнулся.       — Как интенсивный половой акт, — закончил за него Минги. — Да. Но это была бы ошибка интерпретации. Это не соединение. Не обмен. Это — извлечение. И поглощение.       В лаборатории повисла густая тишина. Юнхо смотрел на этого прекрасного, ужасающего инопланетянина и думал о том, что он мог понять другой язык, другую иерархию и другую воздушную смесь в легких. Но то, как ошибочно они были похожи, путало карты даже его острому уму. Мысли то и дело приходилось одёргивать, напоминая себе, что мир выглядит совсем иначе в категориях К’таррия.       — Поглощение… — тихо повторил Юнхо.       Слово прокатилось по языку как самая извращённая форма интимности.       Это случилось без предупреждения.       В лаборатории, как и всегда, было тихо. Слышен только отдалённый гул вентиляционных систем. Юнхо просматривал свои записи, когда понял, что за ним кто-то стоит. Почуял это нутром, а не органами чувств. Обернулся и встретил пристальный взгляд, направленный на него. Он и не думал, что фиксированный фокус может быть таким пугающим.       Глаза Минги были другими. В них исчезла даже та иллюзия интеллекта, что раньше делала его похожим на коллегу. Теперь в них было только направление. Цель.        Минги вошёл в цикл, и его тело изменилось. Кожа потемнела, покрылась влажным блеском, будто изнутри проступил слизистый слой. От него шёл ошеломительно сильный запах. Не резкий, но чуждый, химический. И притягательный.       — Ты… — начал Юнхо, но слова оборвались сами собой, запнувшись о горло и упав обратно в лёгкие.       Минги прижал его к металлической панели, удерживая за запястья. Он не слушал. Вернее, он слышал, но не относил это к категории значимых данных, имея в приоритете совершенно иную задачу. Юнхо не успел отшатнуться от него. Сила, с которой его обездвижили и потянули вниз, была нечеловеческой. И в этом прикосновении не было злобы — лишь твёрдое, уверенное намерение. Холод бёдер Минги, гладких и влажных, коснулся Юнхо через ткань его брюк. Апогей силы и непоколебимой мощи теперь возвышался над ним, оседлав. Он не знал, что под длинным форменным кителем к’тарриец не носил ничего. И не хотел узнать об этом таким образом.       Абсолютно механическим, лишённым всякой чувственности движением Минги расстегнул свой угольно-серый китель. Ткань бесшумно соскользнула на пол, обнажив торс. Взгляд Юнхо невольно вцепился в тело, которое он прежде видел лишь на голограммах. Это не было похоже на раздевание — это было сбрасыванием ненужной оболочки, распаковкой инструмента.        Кожа на груди и животе Минги казалась ещё более полупрозрачной, чем обычно: под ней угадывалось сложное переплетение мускулатуры, движущейся иначе, чем человеческая. Нахлёсты мышц перекатывались как расплавленный металл под стеклом. От тела исходил сладковатый, тягучий запах, с металлическим оттенком и чем-то неуловимо растительным, словно раздавленный экзотический плод. Феромоны?        Юнхо, как ксенобиолог, догадывался о такой возможности, не занесённой в официальные источники. В конце концов, к’таррийцы взаимодействовали со множеством видов по всей Вселенной с неизменным успехом, но он позволил себе об этом забыть, очаровавшись. Он почувствовал, как странный аромат проник напрямую в него, и оттого по мышцам разлилась предательская волна тепла. Он задержал дыхание, пытаясь игнорировать нарастающее головокружение и тошноту, но его тело уже всецело откликалось на сигнал, который он был способен распознать, но не мог игнорировать. В паху забурлила кровь, против его воли запуская древнюю, животную реакцию.        Гладкие пальцы Минги потянулись к его поясу, расстегнув его быстрым, экономичным движением. Скользнули по обнажённой ими коже не с целью доставить удовольствие, а дабы оценить готовность. И это безэмоциональное, исследующее касание члена оказалось достаточной стимуляцией. Юнхо сжал зубы, но тело его с готовностью дрогнуло.       И тогда он увидел нечто, что никогда не смог бы забыть. В нижней части тела Минги, между его крупных бёдер проступало нечто, похожее на раскрывающийся надрез, из которого сочилась тягучая, полупрозрачная слизь. Минги сам поднял свой таз и опустил его вниз, насаживаясь на него с такой точностью, будто совмещал пазы механизмов. Влажная плоть сомкнулась вокруг Юнхо, и липкий звук отразился эхом в пустой лаборатории.       — Минги… — его голос был больше похож на измождённый хрип, чем на протест       Он хотел оттолкнуть его, но руки были намертво зафиксированы над головой. Хотел отвернуться, но мышцы шеи свело от напряжения. Он не мог остановить дрожь, пронизывающую его позвоночник, еле сдерживал скулящие стоны. Чужая плоть втягивала его, удерживала внутри себя с присасывающей силой. Морозила и грела одновременно. Это ощущение избавляло голову от любого подобия мыслей и обрубало любые сигналы, исходившие не от члена.       Тело к’таррийца продолжало двигаться с монотонной методичностью — ни осторожного поиска комфортной позиции, ни нарастающего страстью темпа. Каждое действие как этап наиболее оптимального алгоритма: фиксация конечностей, внедрение, стимуляция.       Юнхо задыхался не от боли, которой ему не причиняли, а от ужаса пустоты. Он ожидал жестокости принуждения, но вместо неё получил бездушную целесообразность. Он хотел ненавидеть это, но с каждой секундой его пах ныл лишь сильнее. Он понимал, что ему нравится быть внутри этого чуждого тела. Тугого, чавкающего, упругого. Губы хотели оставить укус или отчаянный поцелуй, бёдра — двигаться навстречу. Вместо Минги он ненавидел себя. И в бессильном сопротивлении сжимал кулаки, лишь бы не кончить под тем, кто его фактически насилует.       Секрет к’таррийца липко стекал вниз, собираясь лужей под ними. Каждый толчок сопровождался таким громким влажным чавканьем, что вся станция могла слышать их акт. Минги смотрел на него сверху вниз недвижимыми чёрными глазами, в которых не читалось совершенно ничего. Он продолжал заливать его слизью, не выдохнув ни стона.       Спина Юнхо выгибалась сама собой, грудь судорожно вздымалась, всё тело само просилось глубже внутрь этого чужеродного лона. Внутри разгорался оргазм — тяжёлый, унизительный, неумолимый.       — Чёрт… — простонал он, ударив затылком в холод металла.       И ровно в тот момент, когда его тело содрогнулось в кульминации, Минги остановился. Немного выждал, спокойно поднялся. Затем провёл пальцами по коже Юнхо, собирая свою слизь вместе с потом и семенной жидкостью. Он внимательно осмотрел блеск на кончиках своих пальцев, а потом поместил образец в маленькую кристаллическую капсулу, что открыл в ладони. Привычный щелчок по завершению записи заставил Юнхо вздрогнуть.       — Сбор завершён, — сказал он и наклонился к скинутому ранее кителю. Низ его тела был перепачкан, но он не спешил это прикрывать.        Юнхо ещё поколачивало, когда Минги отошёл от него. Липкая слизь стекала по коже толстым слоем, без контакта с другим телом она начала щиплюще холодить. В груди истерично барабанило сердце, дыхание было рваным и никак не могло обрести ритм, по мышцам начал красться адреналиновый откат. Он сжал кулак. Единственное, что пришло ему в голову.       — Сука… — прорычал он и со всей силы ударил, вскочив на ноги.       Минги поймал его кулак на лету. Пальцы сомкнулись на запястье с той же точностью, с какой он держал его всё это время. Без усилия, без ярости. Просто остановка. Кости в руке Юнхо заныли от давления. Он вскрикнул, но Минги не поменял выражения лица.       — Агрессия. Постпроцессуальная реакция, — произнёс он, делая заметку.       Юнхо дёрнулся, но хватка лишь усилилась. Минги чуть склонил голову, будто наблюдал за прибором, выдающим аномальные данные. Потом, когда мимика человека стала менее враждебной, он отпустил.       Рука Юнхо тут же обвисла, он отшатнулся и прижал её к груди. В глазах стояли слёзы боли и ярости. Но Минги уже двинулся вглубь лаборатории, на ходу внося что-то в свой кристаллический протокол.       Его ярость отлетела в пустоту, как камень в безвоздушное пространство. Даже ненависть для Минги — лишь симптом. Ни эмпатии, ни понимания того, как это выглядело со стороны Юнхо.       К’тарриец бессловесно удалился в свой кубрик, а Юнхо стоял, болезненно сжавшись и дрожа. По спине тёк холодный пот. В груди не гнев, а осознание: Минги не был монстром. Он был логичным результатом эволюции, в которой мораль не являлась необходимостью.       Хотелось нагнать его и крикнуть что-то вроде: «ты воспользовался мной, мерзкий подонок». Но Юнхо быстро понял, что для Минги эти слова ничего бы не значили, кроме очередной пометки об агрессивном поведении. Они так же забирали материал с планеты, над которой зависла их станция. И так же не спрашивали разрешения. И не собирались извиняться за это и уж тем более благодарить.       Два цикла сна Юнхо не показывался в лаборатории. Он заперся в своей каюте, пил воду литрами, но, стоило ему закрыть глаза, как он снова вспоминал влажное чавканье, размеренные движения чужого тела и обволакивающую его тесноту.       Удушающая волна стыда накатывала и сжимала внутренности. Он думал, что это было игрой, где он — смелый учёный, способный познать непостижимое. Ловил взгляды, которые технически не были взглядами, анализировал слова, которые никогда не были намёками, лелеял свою исключительность. «Его профиль оптимален»… что здесь можно было истолковать превратно? Он сам, добровольно, шаг за шагом, заходил в этот капкан, радуясь своей исключительной проницательности. Флиртовал с ураганом неизвестности от скуки, переросшей в любопытство. А урагану не нужно было очарование и горячая дискуссия. Ему нужен был материал, и он его взял. Считал его действия как невербальное согласие и совершил всё то, что требовал от него оптимальный протокол.       И самое чудовищное было не в несогласии и не в силе, с которой Юнхо прижали к металлу панели. Самое чудовищное заключалось в обескураживающей простоте происходящего. В этом не было ничего, кроме выполненной биологической функции. В своей системе ценностей Минги не сделал ничего дурного.       «И моё тело... моё тело согласилось на это. Предало меня и отозвалось на эту... функцию. Словно ничего другого ему и не было нужно».       Это воспоминание заставляло Юнхо сжиматься в беспомощный комок, резало глазницы болью. Собственное предательство было горше всего. Волны жара, дрожь, оргазм, прокатившийся по телу в момент наивысшего унижения. Он ненавидел себя за это. И боялся за свой разум, очевидно не бывший в состоянии переварить произошедшее.       Они... они там. В нём. За лиловой кожей и твёрдыми мышцами чрево Минги тщательно перетасовывает человеческий геном в поисках наиболее перспективных комбинаций, чтобы создать внутри себя новые жизни. Таких же холодных лиловых гигантов с человеческими заплатками в генах. Они растут. Каким бы блестящим ксенобиологом он не был, Юнхо не мог редуцировать случившееся до переданной последовательности нуклеотидов. Это его плоть, его кровь. Смешанная с этой слизью, с этой… тьмой за чужими глазами.       Чувство ответственности накрывало, как бы он не старался его отторгнуть. Они были его частью, даже если они были его кошмаром. Даже если команда вернётся завтра, он пробудет здесь долгие месяцы бок о бок с Минги. Он застанет рождение этих… плодов.       Минги должен знать, что он чувствует. Он не поймёт, но пусть хоть занесёт это в свой проклятый протокол. Эта мысль согнала Юнхо с койки. Жажда объясниться, найти хоть какой-то смысл в этом бессмысленном акте была сильнее страха, сильнее стыда.       Он вышел в коридор, шатаясь. Он направлялся не к коллеге. Он шёл к источнику своей боли с отчаянной надеждой, что всё можно хоть как-то исправить, переписать. Пережить.        Дверь лабораторного отсека беззвучно открылась, и он увидел Минги: тот стоял у главного аналитического модуля, его тонкие пальцы скользили по голографическому интерфейсу. На нём был всё тот же безупречно чистый китель. Он стоял как воплощение спокойствия и порядка, в то время как Юнхо был больше похож на истерзанного недугами неизвестного характера. Он провёл большую часть жизни в искусственных гравитационных полях, вырос на орбитальной станции, а теперь его крутит, словно от синдрома космической адаптации.       Юнхо замер на пороге. Его тело кричало памятью о другом Минги — влажном, тёмном, пульсирующем, неумолимом. Ступив вперёд, он сжал плечи от того, каким громким ему показался звук собственных шагов.       — Минги.       К’тарриец повернулся. Его немигающие глаза скользнули по Юнхо, оценивая, сканируя. Ни тени узнавания.       — Ты вернулся к работе. Эффективное решение.       Интонация была абсолютно бесцветной, как и всегда. Юнхо не услышал в свой адрес ни вызова, ни упрёка, ни любопытства. Лишь глухая констатация. И это было унизительнее, чем любая насмешка.       — Сбор… прошёл успешно? — выдавил из себя он, еле перебирая ногами.       — Если тебя интересует то, что вы называете зачатием, то да. Ты предоставил превосходный материал.       — Это не «материал»! — голос Юнхо сорвался на крик, прокатившись эхом по пустому помещению. — Со мной что-то не так. Я... я чувствую себя опустошённым. Использованным. Мне стыдно.       Минги снова обернулся. Его голова склонилась набок — ставший привычным изучающий жест.       — Эмоциональная реакция на гормональные изменения и физический стресс маловероятна, но, тем не менее, ожидаема. Внесу в отчёт как побочный эффект.       — Побочный эффект? — Юнхо фыркнул с горьким неверием. — У меня внутри всё переворачивается! Я думаю... о них. О том, что будет. Я чувствую ответственность!       Он умолк, жадно хватая воздух. Он вложил в эти слова всю свою боль, весь свой человеческий ужас и смятение. Минги смотрел на него, и в его бездонных глазах не отражалось и толики понимания.       — Ответственность — нерациональная концепция в данном контексте. Ты выполнил свою биологическую роль. Моя задача — обеспечить развитие эмбрионов. Твоё участие более не требуется. Эмоциональное состояние донора не имеет влияния на процесс и не является моей целью.       Юнхо сделал шаг вперёд, сжав кулаки:       — Ты… ты даже не пытаешься понять. Я человек, чёрт возьми! Для нас это значит что-то большее. Когда рождаются дети, мы заботимся о них. Мы… остаёмся вместе.       — Мне это известно. Но ваши категории нерелевантны в данном случае.       — Тогда скажи хоть… — Юнхо сглотнул и перешёл на умоляющий шёпот. — Какими они будут? Дети. Наши дети. Когда… они появятся?       — Геном на ранней стадии интеграции, сделать достоверные выводы на данном этапе не представляется возможным. Эндогенный период продлится от двух до трёх месяцев в зависимости от количества и размера эмбрионов. Могу предположить, что их количество будет превосходить среднечеловеческие показатели.       — Как я могу помочь тебе? Им?       Минги ответил так же ровно:       — Забота не требуется.       Юнхо опустился на кресло, уткнувшись лицом в ладони. Внутри всё горело от невыносимого стыда. Он только что отдал последние крохи своего достоинства и получил взамен отчёт об их полной бесполезности.       — Ты хочешь сказать, что для них я буду никем?       — Источником генетического материала, — спокойно произнёс Минги, — личность не наследуется.       — А для тебя? — выдохнул он с осколками надежды в голосе. — Я… могу помочь. Поддержать. Я хочу.       Взгляд Минги был долгим и испытующим: он оглядывал распахнутые губы Юнхо, его интенсивно сокращавшуюся грудь, неаккуратно надетую форму. Синеву под глазами, отдалённо напоминавшую оттенок его собственной кожи.       — Донор значим в момент цикла. Вне цикла — нет. Последующая бинарная модель ухода за потомством не является эволюционной необходимостью для моего вида.        Юнхо отшатнулся, словно от пощёчины. Он почувствовал, как в груди растёт пустота, от которой хотелось разорвать самого себя, просунув пальцы в рёберный стык. Для Минги он был лишь сосудом, инструментом, носителем материала. Он захотел закричать, ударить, обнять, но все варианты были одинаково бессмысленны, поэтому он не сдвинулся с места.       — Когда… когда это начнётся. Я… могу присутствовать?       — Такое любопытство допустимо для ксенобиолога. Можешь. Я сообщу.       Просто отсутствие возражения и ничего больше.       Минги, как обычно, стоял у своей платформы, опираясь на неё сильнее обычного, и теперь изменения в его теле стали кричаще очевидными. Юнхо был чрезвычайно рад, что на станции было некому засвидетельствовать это. К’таррийская часть исследовательской группы истолкует всё верно, а вот земляне… ему бы не хотелось вернуться домой с гордым званием ксенобиолога, сующего член в коллег в исследовательских целях.        Китель сидел иначе: ткань натянулась на животе, образуя отчетливую выпуклость. Его кожа, обычно слегка сиявшая и напоминающая перламутр, теперь казалась влажной и отливала более глубоким, переливчатым блеском. Пигментация усилилась и оставила на Минги россыпи того, что можно было бы называть веснушками. Черты лица стали мягче, округлились из-за лёгкой отёчности, что делало его безэмоциональный взгляд ещё более неестественным и чужим.       Юнхо не выдержал. Подошёл нему вплотную и тихо сказал:       — Можно… я коснусь?       Минги повернулся к нему, и Юнхо заметил, что его глаза стали больше. Или он хотел так думать.       — Зачем?       — Я хочу почувствовать… их, — выдохнул он.       На миг наступила тишина. Потом Минги склонил голову. По шее скользнул искристый блик.       — Это не имеет смысла.       — Для меня имеет, — упрямо возразил Юнхо.       Минги безучастно отвёл полы своих одежд в стороны, обнажив понежневшую лиловую кожу. Прикосновение к собственному телу не вызывало у него никакого видимого трепета.       — Можешь.       Юнхо протянул руку. Его пальцы дотронулись до того места, где у людей находится пупок. Кожа к’таррийца стала мягче, прозрачнее, а сам живот не был круглым — он был продолговато вытянутым и асимметричным. Под ладонью ощущалось движение. Неравномерное, пульсирующее, будто внутри по отдельности сосуществовали маленькие увесистые… сферы? Он задержал руку, заворожённый этим осознанием.       — Ты их чувствуешь? — прошептал Юнхо.       — Да. Данные о жизнедеятельности фиксируются.       Юнхо закрыл глаза.       Сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь от противоречивых чувств. Ужас. Гордость. Ответственность. И… нежность. Острая, режущая, мучительная нежность, от которой перехватило дыхание.       Он не думал. Руководствуясь оглушительным порывом, он наклонился и прижался губами туда, где только что чувствовал шевеление. Кожа была прохладной и пахла всё тем же сладковато-металлическим запахом. Это было поцелуем отчаяния. Актом сдающегося благоговения. Принятием. Жестом отца, пытающегося достучаться до своих детей через непроницаемую стену чужой плоти.       Юнхо медленно выпрямился, встречая взгляд бездонных глаз. В них не было ни гнева, ни удивления. Только ровная, выжидательная пустота.       — Зачем?       — Это… не имеет утилитарной цели, — тихо проговорил Юнхо.        — Ты продолжаешь инициировать физический контакт, не связанный с репродуктивной функцией или сбором информации. Ты ищешь эмоциональной связи через биологический процесс.       — Да, — прошептал он, пока его рука всё ещё лежала на влажном, пульсирующем животе, — я ищу того, чего нет.       Пауза затянулась. Минги смотрел на него, и в этой пустоте вдруг мелькнула искра — не понимания, а чистейшего, незамутненного анализа. Его голова склонилась набок, изучая влажные следы от губ Юнхо на своей коже.       — Мне нравится тебя касаться, — шёпот стал тише, — ты ведь чувствуешь это.       — Твои физиологические показатели действительно указывают на сильный эмоциональный всплеск. Однако твой запрос нерационален и выходит за рамки наблюдения. Цикл завершён. Мой организм не нуждается в посткоитальных ритуалах.       — Но я нуждаюсь! Я прошу, Минги.        — Процесс воспроизводства не является формой связи. Ты пытаешься использовать свои культурные конструкты, но это критическая ошибка интерпретации. Довольно примитивная для существа твоего уровня интеллекта.       Юнхо вцепился в его руку, словно ещё чуть-чуть и он рухнет на колени. Голос сорвался на умоляющий:       — Позволь мне сделать эту ошибку. Я прошу тебя. Ты же видишь, что мучаешь меня. Видишь и молчишь.       Минги не отводил взгляда от Юнхо, его чёрные глаза сканировали каждое микродвижение лицевых мышц, каждый скачок пульса на его шее.       — Ошибки допустимы только там, где есть цель. У этого процесса её нет. Моя репродуктивная задача выполнена.       — Тогда пусть будет небольшой эксперимент, — выдохнул Юнхо, прижимаясь к нему, — я прошу тебя. Твои поступки… это сводит меня с ума. Мне нужно хоть почувствовать хоть что-то, кроме бесконечного ужаса.       — Эксперимент? — повторил Минги, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая перемена. — Какова гипотеза?       — Гипотеза… — Юнхо сглотнул, пока его разум лихорадочно искал слова, которые могли бы проникнуть сквозь броню логики. — Гипотеза заключается в том, что физический контакт может вызвать у меня эмоциональную разрядку. Стабилизировать показатели. А ты… ты сможешь наблюдать. Собрать данные об этой реакции. Посмотришь, как это видят люди. Разве тебе не интересно?       Он говорил это, чувствуя, как горит его лицо. Он предлагал себя в качестве подопытного животного, лишь бы получить разрешение на прикосновение.       — Твой уровень кортизола действительно повышен до субоптимальных значений. Эмоциональная нестабильность мешает твоей работе.       — Да, — прошептал Юнхо, — мешает.       — Это первый для меня случай, когда донор проявляет такое пристальное внимание и предлагает интегрировать социальные паттерны. Я допускаю проведение эксперимента.       Юнхо, не веря в сказанное, медленно, почти благоговейно, опустил руку. Его пальцы коснулись влажной кожи там, где началось его собственное падение. Складка покорно поддалась и расступилась перед его пальцами. Минги был нежным и бархатистым изнутри, удивительно мягким и тесным. Юнхо чувствовал лёгкую, ритмичную пульсацию — общую, от всего тела к’таррийца, и другую, более глубокую, исходящую изнутри.       Он прикасался к тайне, к колыбели новых жизней, которые были и его, и совершенно чужими одновременно. Из Юнхо вырвался хриплый стон. Он проникал неспешно, гладил, пытался воспроизвести движения, которые у его собственного вида считались бы лаской. Его тело отзывалось на эту близость сухим жаром постыдного возбуждения, а сердце выжидающе замерло, надеясь на взаимность.       Но плоть под его пальцами оставалась неподвижной. Не было ни спазма, ни изменений в ровном дыхании к'таррийца, секреция минимальна. Минги пусто смотрел на него, фиксируя каждую деталь реакции.        И внезапно Юнхо осознал всю глубину своей глупости.       Его ладонь застыла. Он пытался разжечь огонь в механизме, который никогда предназначался для горения. Он искал отзвук в пустоте, не способной отразить эхо.       Он резко отдернул руку. Стыд затопил его разум, кислотно жгучий и мгновенный. Он попятился и наткнулся на холодный край консоли.       — Извини, — выдохнул он, — это… это действительно было ошибкой.       Минги наклонил голову, переведя взгляд с отпрянувшей руки Юнхо на его покрасневшее лицо.       — Ты прекратил стимуляцию. Почему? Твои показатели всё ещё указывают на сильное возбуждение. Стресс повышается.       В его голосе не было укора или разочарования. Только искренняя, аналитическая пустота. И от этого Юнхо почувствовал себя окончательно раздетым, глупым и бесконечно одиноким.       — Мне нужно отойти.       Юнхо едва добежал до своей каюты, запираясь дрожащими пальцами. Его тело горело. Запах Минги, тот самый, сладковато-металлический, всё ещё был на его ладони. Он лихорадочно потёр руку о брюки, но это не помогло. Внутри всё ныло. Не желанием, а физиологической истерикой, панической атакой тела, требовавшего завершить начатое там, у аналитического модуля.       Рука сама потянулась вниз. Поначалу это было лёгким касанием, попыткой унять дрожь, доказать себе, что он всё ещё хозяин своему телу. Но потом давление стало сильнее. Его грязная, отзывчивая плоть помнила то, что ум так отчаянно пытался вычеркнуть.        Глаза закрылись, и он появился тут же. Не как кошмар. Как наваждение. Чёткий, ясный, невыносимо реальный. Минги стоял на четвереньках перед ним, в той самой позе покорности, которой никогда не могло случиться. Совершенный, отвратительный. Сиреневая кожа лоснится под станционным светом, мощная, широкая спина выгнута навстречу Юнхо. Глаз и лица не видно, только неподвижные гребни на его затылке. А между полных, тяжёлых бёдер зияла она. Та самая щель. Влажная, пульсирующая, истекающая густой слизью, которая медленно ползла по лиловой коже. Минги дышал истомой, и Юнхо видел, как дыхание покачивает его таз, пышущий желанием. Он приглашал, показывал всего себя и отдавался.       Юнхо долбился в эту чавкающую щель с ожесточением, с ненавистью, с отчаянием. Он представлял себе, как его собственная сперма заливает это стерильное, идеальное место. Как она сочится тягучими нитями вниз, смешивается со слизью, создавая толком не перемешанную жижу. Он думал о том, что та бесстрастная плоть, что всасывала в себя вакуумом, теперь растянута, помечена им. Его животностью. Его слабостью. Он сделал её грязной, человеческой, понятной. Испоганил зазря, поставил пятно на безупречной к'таррийской эффективности этим бессмысленным надругательством.       Он кончил с содроганием, которое было больше похоже на приступ рвоты, чем на прилив наслаждения или облегчения. Тёплая сперма попала его пальцы, живот, испачкала форму. Он отчужденно посмотрел на свою дрожащую, липкую руку. А потом на тёмный экран терминала, в котором угадывалось его собственное отражение: жалкое, раздавленное существо, которое так отчаянно тянется к источнику своего унижения.       Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на сдержанный кашель. Потом ещё один. Диафрагму обуяли непроизвольные сокращения, и слёзы хлынули ручьём, беззвучно содрогая всё его тело. Он рыдал, уткнувшись лицом в свою липкую руку, вдыхая свой собственный запах, смешанный с химическим ароматом к'таррийской слизи, который теперь всегда будет ассоциироваться с самым жутким моментом в его жизни.       Учёный. Первопроходец. Один из самых разумных людей в секторе. Валяется в своей каюте, в собственном семени, и дрочит на воспоминание о том, как его использовали как кусок мяса. Как его тело желало прикосновений того, кто даже не считает его личностью. Только оптимальным донором.       Он не просто кончил. Он снова участвовал в этом. Добровольно. Своей рукой. Он повторил акт своего обесчеловечивания, сделал себя активным участником собственного кошмара.       Он рыдал не из-за Минги. Он рыдал не из-за несбывшейся мести. Он рыдал из-за себя. Из-за того, что даже его собственная фантазия, его последнее прибежище, стало инструментом его же пытки.       Сперма на его руке была просто невостребованным органическим образцом. Его судорожные движения — набором мышечных спазмов. Его ненависть, его ярость, его стыд — незначительным шумом в данных, который не изменит ничего. Минги так и останется неприступным, стерильно чистым и безразличным. А он — человеком, который мастурбирует на свои кошмары, пытаясь придать им смысл, которого в них никогда не было.       Он никогда не будет услышан. Никогда не будет понят. И никогда этого не забудет.        Получив немногословное уведомление, на негнущихся ногах Юнхо устремился в медицинский отсек. Тот был наполнен влажным запахом — нестерпимо сладким, чуть гнилостным, оседавшим спорами на коже. Юнхо замер у двери: Минги полулежал на операционном столе, около которого был выставлен ряд контейнеров не параллелепипедальной, а ребристо-округлой формы, наполненных вязко пузырящейся жидкостью. К’тарриец лежал обнажённым, кожа сплошь покрыта густой слизью, живот разросся и стал ещё более неоднородно натянут. Обворожительно красивый и устрашающий до спёртого дыхания. Ни намёка на уязвимость.       Юнхо подошёл, на всякий случай накинув хирургический халат. Приблизившись, он увидел проступившие узоры сосудов, в которых, чуть светясь, пульсировала жидкость — известный признак интенсивного метаболизма и предельных энергетических затрат. Вдоль живота Минги распахнулись щели, которых раньше не было заметно, и из них медленно выползала вязкая, полупрозрачная масса буро-фиолетового цвета.       Сначала из щелей сочилась лишь слизь, но затем одна из них раскрылась шире, и из неё появился плотный сгусток. Он медленно сползал вниз по липкому следу на коже к’таррийца, и внутри него уже угадывались крошечные структуры: сгустки тканей, пульсирующие прожилки. Комок не успел коснуться стола, как щель с другой стороны разошлась ещё шире, чем первая. И даже в разверзнутых полостях была своя отталкивающая привлекательность.        Длинные пальцы Минги, блестящие от слизи, мягко приняли упругий сгусток, что был чуть меньше его ладони. Движение было бесстрастным, отточенным. Сколько репродуктивных циклов он уже прошёл? К’тарриец уложил кокон в ближайший ребристый контейнер и лёг обратно, чуть сильнее выгнув спину.       Следующий сгусток выходил с трудом. Тело Минги напряглось, кожа натянулась, мерцающие прожилки вспыхнули ярче. Раздался тихий, влажный хруст — не костей, а чего-то иного, хрящевого. Из щели показался не просто кокон, а нечто более оформленное, продолговатое, с тугими, упругими стенками. Юнхо было непросто поверить в то, что организм Минги мог допустить неравномерное развитие, но судя по всему, именно так оно и было.       Минги ненадолго прикрыл глаза. Кокон покинул его тело с чавкающим звуком, и Юнхо не мог отвести взгляд — внутри него уже билась жизнь. А он едва держался на ногах. Сладкий запах, повсеместный липкий блеск, странные полупрозрачные мешки — всё это было слишком реальным. Он хотел почувствовать гордость, ответственность, хоть что-то. Но внутри разрасталась только леденящая пустота. Рука Юнхо машинально потянулась к голове Минги, словно от поглаживания гребней ему стало бы легче, но он не позволил себе совершить это движение.       Лицо к’таррийца оставалось непоколебимым, а дыхание — ровным. Он подбирал коконы, обрывки слизи тянулись за его пальцами, и аккуратно укладывал их в резервуары с желто-оранжевой жидкостью. Это была секреция его собственного тела — живая, неспешно пузырящаяся питательная среда, в которой коконы плавали, как в окончательном воплощении утробы. Плоть Минги, превращённая в колыбель.       — Сколько их будет? — прошептал Юнхо.       — Пять. Жизнеспособность будет уточнена позже, — ответил Минги обезоруживающе буднично.       Казалось, что весь процесс не доставляет ему ровным счётом никаких ощущений, и он не прилагает к нему никаких усилий. Задним умом Юнхо понял, что именно пять щелей сейчас рассекает живот к’таррийца.       — Тебе больно?       — Временный дискомфорт, — произнёс он, выталкивая очередной комок, — естественная часть ресурсоёмкого процесса. Регулируется гормонально.       Юнхо сжал зубы, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Внутри боролись два чувства: отвращение и странное, мучительное притяжение. Он не мог решить, что ужасало его сильнее: то, чего именно он стал свидетелем, или то, что часть его хотела остаться и увидеть всё до конца.       Когда последний кокон был уложен в контейнер, Минги с лёгкостью поднялся со стола и провёл пальцами по панели, внося данные. Мимоходом он взглянул на Юнхо. Тот стоял, вцепившись в стол операционной. Лицо бледное, губы прикушены, еле дышит.       — Повышенная эмоциональная отдача. Неожиданная для наблюдательной роли.       — Замолчи… — хрипло ответил Юнхо.       Минги не придал этому значения.       — Зафиксировано как дополнительный параметр донора.       К’тарриец отвернулся к контейнерам, продолжая переносить информацию в кристаллы. Если сильно постараться, в его дотошном внимании к зародышам можно было разглядеть заботу. Он тщательно оглядывал каждый из них со всех сторон и долго переносил показатели, звонко щёлкая кристаллами.       Юнхо тоже сделал шаг к резервуарам. Коконы плавали в густой жидкости, переливаясь мягким светом. В одном из них, самом крупном, едва заметно шевельнулась крошечная конечность. Дрожащей рукой Юнхо коснулся контейнера в этом месте, и его пальцы оставили тёплые следы на прозрачной поверхности. Призрачная искра связи мелькнула и тут же потухла.        Он всматривался в уплотнения тканей, полупрозрачные сеточки капилляров, и ему хотелось верить, что эти сгустки лиловой слизи — его дети. Его продолжение, его связь с Минги. Но в отражении стекла он видел только себя — чужого, жалкого, с перекошенным лицом и напряжённым телом. Его дыхание оседало мутной плёнкой на поверхности и рассеивалось спустя несколько секунд. Слова скребли горло, и он едва нашёл силы их произнести:       — Я подам прошение на перевод.       — А как же результаты нашей работы? — незамедлительно ответил Минги. Необыкновенно точно употреблённая двусмысленность для к’таррийца.       — Ты начал новый эксперимент… — с горькой улыбкой пробормотал Юнхо, безжизненно опустив руку.       Бездонные глаза удостоили его сфокусированным взглядом:       — И ты откажешься от участия в нём?