Концепт любви

Ивазуми никогда не понимал, в чём заключается суть всяких нежностей между людьми, по типу слишком сладких прозвищ, из-за которых аж блевать тянет , а желудок в узел скручивает – настолько высока концентрация сахара в этих простых «заях» и «кисах», « котиках» и «солнышках». По той же причине не понимал, зачем свои нежные и искренние чувства выставлять напоказ. Не было в его голове установки, что любовь свою нужно прятать от посторонних глаз, что это обязательно абсолютно сокровенный секрет, который, не дай бог, найдут и обсмеют, нет.  Просто зачем излишества?  Зачем показушно обжиматься на фотках со встречи выпускников, если всем давно и так известно что, с кем и как, в особенности что Хаджиме, с кем Хаджиме и , собственно , как Хаджиме.  Потому что Ойкава не был бы Ойкавой, не начни он виснуть на шее тренера после нескольких рюмок саке и пары бокалов виски с колой. Ойкава не был большим любителем алкоголя, но в такой день позволил себе немного разгуляться. Ойкава не был бы собой, если бы не начал осторожно шептать Ивазуми что-то, опаляя ухо последнего горячим дыханием. Ойкава просто не простил бы себя, если бы после попойки узнал, что он не вытянул Хаджиме танцевать медляк под какой-то трек, определённо не приходящийся по вкусу обоим, но это был принцип.  Конечно, Тоору наобнимал своего мужчину, спалил его ухо, отдавил ему все ноги, а в такси до дома ,конечно, чуть не обблевал сиденье. Конечно, Ойкава не мог обойтись без излишеств. Не мог обойтись без Хаджиме. Это закономерность. Это принцип. - чёрт, мне определённо не стоило мешать алко.. Ива-чан, почему ты не остановил меня? Ведь ты мог. -  Ноет парень с утра пораньше, звездой раскинувшись на большой постели и драматично закинув одну из рук себе на голову. Он не мог обойтись простым «хуёво, что я перепил». И был прав, потому что Хаджиме, очевидно, был единственным, кто хоть как-то мог вразумить этого дурня.  Мог упрямо отобрать бутылку, отобрать вообще все бутылки , которые так или иначе оказывались в изящных руках его ненаглядного, мог просто отобрать рюмку, или бокал, или стакан, мог просто сказать прекратить вливать в себя несчастные напитки или , в самом крайнем случае, мог упрямо поцеловать и, нахмурив брови, бросить что-то вроде «дома поговорим», точно мать, до невозможного злая и расстроенная поступком своего ребёнка, готовящаяся дома раздербанить тело дочери или сына на куски.  Ойкаве бы точно это понравилось.  Но Хаджиме всё ещё не понимал прикола демонстративности . И, даже если бы расклад, так нравящийся Тоору и прокручивающийся без конца в его голове, воплотился в жизнь хоть когда-нибудь, жаркого секса или ещё чего-нибудь после этого грозного «дома поговорим» не последовало бы.  Потому что они не в дешёвом американском порно. Потому что потрахаться они могут и так. и целоваться тоже могут так. Без показушничества. Без демонстрации каких-то ролей обществу. - ты бы меня не послушал. Ты же упёртый. Тебе только повод дай. - Усмехнулся Ивазуми, сонно потирая глаза и пролистывая ленту соц сетей, глядя сторис одноклассников и бывших сокомандников, проверяя посты, на которых их с Тоору отметили, и изредка бросая весёлый взгляд на Ойкаву, лежащего подобно даме в беде.  Радовало, что яркие лучи солнца не слепили – благослови господь тех, кто придумал блекаут шторы. Купили они их максимально спонтанно, но кто бы мог подумать, какая это будет охуенная инвестиция в их здоровый сон ( и периодические опоздания, ибо проспали. «Глаза открыли – темно, будильник не звенит. Спать? Спать»).  Вообще, наткнулся на эти чудо шторы именно Ойкава в один из тех дней, когда они бесцельно бродили по икее, якобы присматривая себе диван, но всегда отвлекаясь от заданного маршрута. Каждый раз их заносило в абсолютно непредвиденные углы по типу кухонь, смотря на которые Ойкава мог выдать самую чернушную шутку из возможных, чем заставлял Хаджиме чуть ли не в голосину хохотать, стоя у какой-нибудь стойки.  Как-то они забрели в раздел душевых кабин и ванн. Тоору не удержался и, вцепившимсь в толстовку на чужой спине, притянул парня к себе, закутывая их обоих в шторку, типа тех, которые висят в ванных комнатах. Ойкава не лез со всякими извращениями или пошлостями. Он проста расцеловал чужие шею и ухо. Показушно? Не совсем понятно, потому что, в теории,  этого никто не видел – спасибо шторке –,но Тоору потом всё равно получил по загривку. И за щеку.  Так вот, Ойкаве первоначально в этих тёмно-синих шторах понравился исключительно цвет, а Хаджиме против просьб своего капризного редко когда устоять мог. («нихуя подобного вообще-то» на такое заявление высказался бы Тоору). В этот раз уверенно отказал бы, однако после переезда в новую квартиру им и правда были нужны шторы, так что, немного поразмыслив, они коллективно пришли к выводу, что уже сегодня вечером  займутся дальнейшим обустройством спальни.  - Ива-чаааан.. сам прекрасно знаешь, что тебя я бы послушал. –  Не унимался парень, теперь уже выглянув из-под руки. Он пихнул ногой Хаджиме в бок, на что тот только вскинул бровь, не совсем поняв этот жест.  Было такое, что он Ойкаву не понимал абсолютно, но случалось это, слава богу, редко. Тоору как-то всё равно в конце концов давал подсказки, сам подавал ключи, шептал на ушко код , чтобы двери открылись. Чем дольше они с Ойкавой находились вместе, тем больше замков встречал Ивазуми, и тем больше узнавал комбинаций для их открывания.  Если ничего не подходило, то Хаджиме просто выламывал двери. Сил ему, как и нервов , на всё это хватало. - Ты хочешь обвинить меня в том, что я , осёл такой, дал тебе отдохнуть и напиться впервые за длительное время? Или у тебя просто сушняк и похмелье, поэтому ты с утра пораньше недовольный? Или, стой, внимания моего просто хочешь? –  Ивазуми всегда выкладывал на стол несколько идей, в конце концов что-то да подходило. Иногда в подобных ситуациях и при подобном настроении своего короля подходил только вариант выложить на стол самого короля, но пойти по этому пути значило пойти на поводу у эгоистичных желаний ненаглядного, а потакать ему Хаджиме, честно, не особо хотел (пусть и постоянно это делал).  Он любил это делать, когда ситуация этого требовала и ничего другого не помогало, но сейчас, когда эта проснувшаяся мося стреляла в Ивазуми глазами, Хаджиме старался обходить идею спонтанного интима.  Он может был бы не против, но ведь из Тоору всё устное щипцами вытаскивать нужно, а не пойти у него на поводу, сделать вид , что намёки не поняты – значит побесить его. А бесить своего капризного иногда даже приятно. - какой ты невыносимый. Идиота кусок. –  Сам себе прошипел Тоору, презрительно щурясь и смешно хмуря брови, после чего попытался укутаться в махровый плед, всё это время находившийся без внимания где-то в ногах волейболиста.  Всё-таки он никогда не мог обойтись без излишеств, так что сейчас Хаджиме не удивился, когда шатен состроил такую мину, будто он лежал не рядом со своим парнем, а с каким-то ужасным мерзким чудищем. И Ивазуми почему-то казалось, что на чудище реакция была бы и то приземлённее, просто потому что это Ойкава, который от случая к случаю свои эмоции и чувства гиперболизирует, чтобы лишить Хаджиме ещё пары-тройки нервных клеток.  Чтобы напомнить, что играть в эту игру нужно по-другому, и Ивазуми прекрасно знает как, просто почему-то упирается. В этой игре карты на стол выкладывать нужно максимально аккуратно.  Ойкава продолжал хмуриться, демонстративно отвернувшись, чтобы Хаджиме точно понял, что вообще-то кое-кто сейчас из-за кое-кого расстроен, потому что этот второй кое-кто не может подыграть, поддаться, позволить покапризничать. Потому что первый кое-кто отчего-то с утра безумно сильно нуждается в этом втором ком-то, так постыдно игнорирующем чужие желания и намёки.  Да, вообще-то Ойкава помнил, что стоит о своих желаниях говорить прямо, но разве не может он позволить себе поиграть в девочку-кокетку, так умело стреляющую глазками и мило растягивающую приставку «чан» в чужом имени? Да-да, они не в дешёвом американском порно, что иногда даже как-то грустно, потому что там всё просто, пусть и дико наигранно , нереалистично.  Хотя, блять, никаких таких «пусть» Тоору допустить не мог, не хотел. С Хаджиме такие «пусть» ему были нахуй не нужны, потому что бесчувственно с ним никак. С ним наигранно никак, не лезет, не катит, не прёт, не торкает. Американская порнуха хороша только в том, что там все всегда понимают намёки, но на этом её плюсы, собственно, заканчиваются.  Шероховатые пальцы аккуратно скользнули под край свободной белой футболки, купленной, кажется, в Бразилии; очертили какой-то угловатый узор и замерли на боку волейболиста, который очень старался перманентно подобное действие со стороны своего мужчины игнорировать, хотя они оба знали, что Ойкаву хватит на секунды.  На несчастные несколько секунд, после которых он будет готов покорной картой лечь на стол, на пол, на, блять, что угодно ,если честно, если Хаджиме согласен доигрывать партию. Ойкава уже выиграл, доигрывать смысла не было: он выиграл уже в тот момент, когда завёл этот невинный разговор о количестве выпитого алкоголя. Уже тогда Ивазуми мог сдаться, но почему-то решил попробовать напомнить о давней смене правил, что нужно говорить всё прямо без всяких пуль из глаз и пинков в бока, однако он опять, опять! чёрт этого Ойкаву дери, поддался. Бесить его приятно, но против надутых щёк и псевдо-обид с утра он ничем походить не может, ему нечем это крыть, как это часто бывает.  Вспомнить хотя бы тот утренний отсос в квартире Куроо, прости-господи-какой-позор.  Вечером король напился, снова втянулся в своё показушничество, продемонстрировав как он нежненько может щупать бёдра своего мужчины, а тот и слова против сказать не мог.  Вообще-то мог. Но если бы он смог, то Ойкаве это обязательно понравилось, знаем, проходили. Он в своей голове тот самый сюжет «дома поговорим» давным-давно обсмаковал, облизал и, закрадывается мысль, когда-то уже подрочил на неё, хотя в общем и целом Хаджиме плевать – каждый дрочит как он хочет. Главное без зрителей. Главное не напоказ. И вот опять же, не ясно, считался ли тот утренний минет в ванной комнате у друзей показушничеством, ибо видеть-то никто ничего не видел, однако у языка Ойкавы есть уникальная особенность – он не только охуенно способствует быстрой разрядке, а ко всему прочему является ещё той метлой. Слышал как-то Ивазуми, что они там с этим кошаком Куроо обсуждали от нечего делать. Да и многозначительные взгляды в их с Окавой сторону, выходящих из ванной, не могли быть безосновательными.  Короче, кончил Хаджиме быстро, но очень сомневался, стоило ли оно того. Хотя, после взгляда в искрящиеся глаза связующего, отпали всякие сомнения – стоило ( идея всё ещё была просто ужасной, но Тоору выглядел довольным, а Ивазуми… был снова побеждённым). - долго обижаться будешь, Дурокава?-  Глухо в подушку посмеялся Хаджиме, отстукивая пальцами на поверхности чужой кожи какой-то непонятный ритм. Вероятно, такой такт Хаджиме взял из песни, случайно попавшейся в его плейлисте вчера утром, потому что вчера была суббота, а в эти дни Ивазуми обычно обновлял свою музыку и добавлял к себе в папку рандомные песни, которые периодически ему начинали нравиться. Сейчас Ойкава выступал в качестве пианино или фортепиано, а может и вовсе представлялся синтезатором, на котором решили сыграть похоронный марш.  Почему похоронный? Потому что самообладание и выдержка связующего медленно, но верно, подобно Титанику, опускались, забирая вместе с собой всё , что можно утащить, на дно разума: всё приличное и обиженное. Похоронный марш, после которого тело можно выносить вперёд ногами.  Похоронный марш, перетёкший в изящную игру на скрипке, потому что пальцы неспешно переползли на живот, прощупывая рельефный пресс, непроизвольно напрягшийся от подобных выпадов. Ойкава был доволен всем, что происходит. Чертовски доволен тем, что снова смог , сыграв нечестно (во всяком случае так считал Хаджиме) заставить Ивазуми обессилено сложить руки на стол и раскрыть все карты, которые остались в веере. Он обожал это делать ещё со времён старшей школы.  Потому что зажиматься со своим нападающим это прикольно. Потому что Ивазуми всегда был тем , с кем «я всегда получаю то, что хочу» работало в большинстве случаев на максималку.  Может поэтому Ойкава привык больше намекать, нежели говорить прямо? Ведь он всегда знал - что бы ни произошло, какое дерьмо на голову ни валилось бы, Ивазуми был, есть и останется тем, с кем не обязательно утруждать себя попытками что-то объяснить – поймут в любом случае.  Поймут, потому что общаться без слов, а только взглядами – прикольно. Это то, о чём мечтают люди – полное понимание, когда вы начинаете мыслить похожим образом, и чаще всего даже не нужно что-то озвучивать, ибо «я понял» вылетает изо рта  быстрее, чем пуля из пистолета.  Это подобно неожиданному осознанию того, что ты понимаешь, как устроен беспорядок в твоей комнате и как именно с ним работать. Это понимать, что , если горячая ладонь вернулась на спину, то следом обязательно последует слащаво-нежный поцелуй в макушку. Тоору это нравится. Всегда нравилось. - может быть долго. И тебе, к слову, совсем не нужно меня лапать. –  Шепчет связующий, шумно выдыхая, но изо всех сил стараясь сделать голос холодным, даже немного недовольным, дабы показаться непреклонным, неумолимым. Мол «я сталь, я каменная леди, ледяная сказка, зачем вообще ты мараешь меня своими прикосновениями, жалкий простолюдин?».  Всем давным-давно ясно, что это просто фарс. Просто примерно то же, что и тогда в аэропорту, когда нужно было прощаться на неопределённый срок, и Ойкава решил стать тем, кто якобы спокойно к этому отнесётся. Проблема была в том, что как искусно светловолосый бы не врал, в глазах Хаджиме уже встроен рентген, а в ушах, да и по всему телу, проходят провода детектора лжи, соврать которому ну просто невозможно – настолько совершенен этот механизм.  Ойкава мог сколько угодно упираться, отворачиваться, равнодушно фыркать и строить из себя человека в этом прощании совершенно незаинтересованного со своим «Знаешь, совсем не нужно обнимать меня так, будто мы видимся последний раз в жизни», однако, когда Ивазуми заключил его в кольцо своих рук, гипсовая маска с громким треском упала на пол. Желаемое за действительное не выдашь, а стояк в своих пижамных штанах надолго не спрячешь. Тоору мог пытаться убедить себя в том, что он прекрасный лжец, но в действительности от Хаджиме ему ничего никогда не удавалось скрыть, будь то обычная простуда на расстоянии нескольких тысяч километров, или подарок, который Тоору запланировал вручить своему парню на день рождения.  Нет, конечно Ивазуми сделал вид, что ничего не знал, да и он правда всегда рад, когда Ойкава старается для него. Он просто рад быть с этим связующим, который действительно великий король и властелин сердца простого маленького человека - Хаджиме.  К слову, подобные обороты Ивазуми никогда не любил, но когда поживёшь с человеком, от скуки читающим всякие клишированные романы с заезжанными оборотами сюжета и приевшимися метафорами, ненароком начнёшь запоминать весь этот сахарно-ванильный бред. - могу перестать. Что думаешь?-  Рассмеялся в нежную шею темноволосый, щекоча кожу парня своим дыханием, чтобы после оставить на ней несколько смазанных нечётких поцелуев, действующих как такая своеобразная затравочка.  Хаджиме провёл пальцами чёткую линию от поясницы Ойкавы вдоль по позвоночнику, нагло задирая край хлопковой футболки, белезна которой уже, если честно, начала мозолить глаза. По коже связующего пробежала орда мурашек – стало прохладно, но родная рука обжигала огнём. Настойчивость Ивазуми всегда заводила, неважно какого аспекта жизни касалось дело. Тоору обожал эту их игру слов, эти гляделки и своеобразные препирательства, просто потому что в конце концов оба оставались довольны.  Любил, когда горячим дыханием в затылок, сухими губами по родинкам на шее, широкой грудью к спине и руками везде, где только можно. А можно, ну, типо…везде. Буквально. - думаю, что тебе стоит заткнуться, Ива-чан. Если напрягать голову, когда нет мозга, она может заболеть. – Ухмыльнулся связующий, облизывая губы и кидая беглый взгляд то на руки Ивазуми, вернувшиеся на торс и пресс, то на подушку, простынь, цветочные горшки на стеллаже, волейбольный мяч на полке, рабочий стол , грязные вещи, валяющиеся на полу, просто потому что после вчерашней попойки никому до них дела не было – хотелось просто как можно скорее лечь спать – на всё, что было в зоне видимости не столько из-за смущения, сколько всё из-за того же желания поиграть в убегай-догоняй, только в их случае всё ограничивалось взглядами и этими пустыми репликами. Проворные пальцы, не замечая преград, не останавливались, вырисовывая на разгорячённой коже незамысловатые узоры, постепенно опускаясь ниже, как бы невзначай слегка царапая живот и дразняще задевая пальцем резинку пижамных шорт, не влезть в которые Тоору вчера вечером просто не мог – это был его своеобразный ритуал перед сном: почистить зубы, анализируя события прошедшего дня, напялить шорты от пижамы, подаренной Ивазуми на 25-летие, принудительно поцеловать Хаджиме в подбородок и уже потом ложиться спать. Ничего из этого связующий не пропускал, в каком состоянии бы он ни был. Это всегда забавляло темноволосого.  А ещё забавляло то, как нервно сглатывал связующий, стоило ткнуться лбом в его шею, целуя первое, что попадётся под губы: основание шеи, плечи, лопатки. Всегда по-разному, однако в 99 процентах случаев реакция одна и та же. Ойкава же это всё до жути любил.  Любил эту ленивую ласку, эти разговоры ни о чём, ухмылку на чужом лице и то, как чужие короткие ресницы щекочут кожу. Любил Ивазуми бешено и горячо. Любил, когда между ними бешено и горячо. Когда губы, которые нужно будет не забыть помазать помадой гигиенической, отпечатывают свой рельеф, словно печать на чистом листе. Как штамп. «принадлежит Ивазуми Хаджиме».  Ойкава ведь нежный, а потому всегда невыносимо сильно любил все эти телячьи, против которых Хаджиме пойти не мог. Брюнет ведь поэтому давал целовать перед сном подбородок, ерошил светловатые волосы своими грубыми пальцами всегда, когда это уместно, покупал любимый сок Ойкавы, хотя пару минут назад написал, что обязательно возьмёт какой-нибудь томатный. Поэтому готовил что-то вкусное, что точно приподняло бы плохое настроение связующего. Поэтому, собственно, не отказывал Тоору  в таких конченных идеях, как минет в чужой ванной. В менее конченных, по типу спонтанного утреннего интима, тоже не отказывал. И вообще, если Тоору скажет «давай поменяемся сердцами», Хаджиме опять же не откажет, потому что нежность течёт из картонной коробки в стакан гранатовым соком, разлетается по квартире ароматом выпечки, разрезает тишину смехом из-за кусаче-колючего поцелуя в висок на многолюдной улице. Смотрят? Ладно. Показушно? Окей. Люблю? ..конечно.  - хочу. -  После затишья, прерываемого только шуршанием ткани, прошептал  связующий, выглядывая из-за своего плеча, чтобы этими своими глазами припечатать Хаджиме к месту; застать врасплох, когда рука уже почти скользнула под резинку чужих боксёров. На это темноволосый мог только замереть и, усмехнувшись набок, выгнуть бровь, после откинувшись на спину. - чего? –  Скорее не из желания знать, чего же именно хочет связующий, а просто из непонимания такой внезапной реплики, спросил Ивазуми, потирая всё ещё сонные глаза и наблюдая за тем, как сменяются эмоции на чужом лице: вот брови на миллисекунду нахмурились, вероятно из-за увеличения расстояния между их телами, следом в глазах вспыхнула искра, когда взгляд пробежался по рукам Хаджиме, голому торсу (потому что Ойкава под утро нагло спиздил подаренную футболку, ту самую, из Бразилии), а затем вся нежность души Тоору нашла отражение в изгибе его губ – улыбка получилась слишком…личной. Слишком красивой, хотя такие губы красивы сами по себе. Ойкава любит говорить, что с губами Хаджиме сверху его собственные губы в разы красивее, но темноволосый считает это уже излишеством, мол «можно было не говорить это после того, когда тебя засосали по самые гланды, Тоору, серьёзно.» - я хочу твоего внимания, Ива-чан. –  Почти по слогам проговорил связующий, приподнимаясь, чтобы повернуться к Хаджиме, снова облизнув губы и поморгав своими длинными закрученными ресничками так невинно, будто это самое очевидное и безобидное, что он мог сказать. Ивазуми ведь всё это знал с самого начала: потому карты все вскрыл, потому настойчиво догонял, потому продолжал словесный бой в одни ворота. В одну калитку. В калитку к сердцу Ойкавы Тоору, услышать от которого что-то прямо равносильно падению метеорита, который под собой похоронит всё и всех. Окей. Главное, чтобы за всем этим крушением они наблюдали вдвоём, сидя рядышком, попивая гранатовый сок, жуя булочки и обнимаясь. Окей. ООокей. Ойкава подполз ближе, наваливаясь на темноволосого, смешно склонив голову на бок и клюнув губами скулу того. Он пытался выглядеть хитрецом, соблазнителем и искусителем, раз так самоуверенно тянул чужую руку за запястье к собственному паху, но в глазах Хаджиме - смех, забава. Потому что кусаче-настойчиво целовал  именно он, плотно прижавшись к чужому рту, чтобы аналогично застать врасплох и услышать оборвавшийся удивлённый вздох из-за подобной внезапности. Смешит факт  того, что они знают всё наперёд, потому что дело было, проходили, не впервой. Но они удивляются действиям друг друга. Потому что приятно видеть секундное замешательство во взгляде. Приятно целовать, параллельно хихикая.  Это напомнило тот день, когда Ивазуми не мог отказаться от идеи после максимально выматывающего дня на работе пойти на самый поздний сеанс в кинотеатр. Они оба еле стояли на ногах, но…пошли в кино, потому что Ойкава, мать его, Тоору захотел сходить на премьеру фильма, название которого они, если честно, сейчас даже не вспомнят. Да и хуй как бы с этим фильмом, он всё равно оказался дерьмовым, а пугало не столько то, что этот шедевр кинематографа позиционировал себя как хоррор, сколько просто крышесносная графика, благодаря которой половина зрителей умирала со смеху на местах, рассыпая попкорн и прочее, что они там взяли с собой. Ивазуми и Ойкава, к слову, ничего не рассыпали, ибо взяли с собой бутылку вина, из которой подливали себе в стаканы для колы. Было темно и ничего не было видно, плюс Тоору, как истинный романтик, взял места на дальнем ряду, так что тут к гадалке ходить не нужно, дабы узнать, что же было дальше. Ивазуми ради приличия удивился бутылке вина под тканью худи, удивился местам на дальнем ряду, удивился , когда обмен слюнями с терпким привкусом винограда состоялся ( он был готов поспорить , что , не будь рядом кого-то, Тоору бы сожрал его во всех смыслах: пошлых и нет), но важно сказать, что на самом деле всё это было ожидаемо. Это заезжано. Это ради показушничества. Ради смеха во время выхода из кинотеатра. Так и сейчас: это выражение лица, напористость, неожиданность.. честно говоря примерно в момент соприкосновения губ Хаджиме решил, как и происходило обычно, пустить всё на самотёк. Губами мазать по чужой коже, языком глубже, до вспышек под веками, до алых ушей и сердца, херачащего какой-то одному ему ведомый ритм. Ойкава, когда разойдётся, границ вообще не видит, хотя ни то чтобы они были. Все границы в голове, как говорил преподаватель философии, но дело в том, что в голове у связующего только волейбол, сюжет «дома поговорим» и , наверное, любовь к Ивазуми, но Хаджиме не уверен в последнем. (он только вслух говорит, что в голове у Ойкавы сюжеты из американской порнухи и спорт, однако убеждён, что любви в глубинах головы Тоору предостаточно. На ближайшие лет 25-30 точно хватит). Ивазуми кусал бархатные губы, зализывая последствия, и выдыхал шумно, прежде чем Ойкава снова его утягивал на добрые десять минут этого поедания ртов друг друга. Это не как в фильмах – нежно и ласково, трепетно, с замиранием сердца, с дрожью пальцев и по-юношески краснеющими щеками – это как, блять, в порнухе , когда тебе суют за щеку, а у тебя выбора нет. Выбор конечно есть, но ,камон, прикольнее делать вид, что ни выбора, ни лишнего воздуха, ни знаний о том, как существовать по отдельности, нет. Прикольно привстать на локтях и наконец позволить оттянуть резинку шорт и боксёров. Реально прикольно поддаться вперёд, когда член требует касаний, неожиданно прекратившихся. Прикольно тяжело дышать, рвано целуя плечо под собой, когда от систематичных движений крепкой ладони всего в узел сворачивает. Прикольно, когда это Ива-чан. Ойкава скулил щенком в чужую шею. Дышал сквозь зубы и абсолютно не понимал, как Ивазуми из раза в раз удаётся дрочить ему так, что ну просто плакать хочется как приятно. Похоронный марш отыграл, а дальше что? После похорон, то есть после смерти, начинается новая жизнь или …что-то там, короче, лекции по философии Тоору предпочитал прогуливать, потому что учёба учёбой, а созвон со своим мужчиной по расписанию. Тоору плавился, устав держать тело в каком-то неопределённом положении, прильнул к обнажённой широкой груди , ткнулся носом в чужую ушную раковину и погладил шею Хаджиме, содрогаясь всем телом. Он не видел лица темноволосого, да и ему это, собственно, не нужно, потому что и без того ясно, что там наверняка довольная ухмылка и взгляд, полный ласки. Так что, когда наступила разрядка, а руки Ивазуми работают таким образом, что много времени на то, чтобы получить оргазм, тратить не нужно, Тоору только задержал дыхание, блаженно прикрывая глаза и хмуря брови, прежде чем окончательно обмякнуть на своём мужчине, как на огромной плюшевой игрушке.  Ойкава получил мимолётный поцелуй в висок, после чего услышал чужой смех. Прикольно. - приготовишь завтрак? –  Шепнул связующий, приоткрыв один глаз. - я тебе мастурбировал этими руками, идиот.- - похуй. Любая соринка во рту витаминка.