И полгода длится ночь.

Самое-самое начало 1992-го года. Просторная квартира окинута в серый полумрак, отдающий холодом одиночества. Окна тускнеют с каждой минутой времяпровождения наедине с собой. Лена сидит на большом-большом ковре, раскинутом по широкому полу. Измотанная, без привычного грима на миловидном лице. Под мутными карими глазами виднеются чернеющие глубокие синяки. Ноги согнуты в коленях. Апина слегка наклоняется вниз, отчего непослушное удлиненное каре немного спадает на лицо своими крупными и пышными прядями. На полу лежит выдвинутый и полностью пустой деревянный ящик стола, словно после какого-то страшного обыска. Подле ног Лены лежит потрепанная временем раскрытая коробка и большой темный альбом. Узоры рыжеватого ковра скрыты под бесчисленным множеством различных фотографий. Маленьких и больших, черно-белых и цветных. И все это – Комбинация. Её прошлое, от которого она так хотела откреститься. Её самое-самое начало, которое так хотелось по началу задвинуть в долгий ящик и больше никогда не вспоминать. Хотелось раньше. Не сейчас. Однако, их общие фотографии и даже собственные портреты Апиной лежат отдельной стопочкой, как что-то второсортное и совсем не вызывающее какого-либо интереса. В приоритете лишь снимки с Таней. Они вместе, либо она одна, не так важно. Апина всматривается в каждый, заново прокручивая хронику событий в своей памяти. Всплывают истории, воспоминания. Смех, счастье, яркая помада и нелепые костюмы, обшарпанные клубы и уютные Дома Культуры. Первые гастроли, вокзал, пирожки по восемь копеек, бесконечные репитиции и движуха, постоянная движуха с одного места на другое. Лена вглядывается в родные черты юного лица, перебирая и пристально рассматривая одну фотографию за другой. Милые зеленые глаза всегда смотрят по разному. Где-то несколько устало, после очередного концерта, где-то смеются или смотрят серьезно в привычной манере. Таня.. родная, и сейчас настолько далекая от нее во всех смыслах Таня.. Красная помада, мальвинка или пальма на голове чаще всего. Все смотрит. Все не может никак угомониться травить израненную душу. Внезапно суматошно разгребает снимки, заприметив один, откликающийся в самое сердце. Бережно берет в руки приятную на ощупь бумагу, аккуратно проводя по ней пальцами. Глаза бегают туда в незнании, куда именно смотреть. Стоит её Таня на дороге проселочной, которой не видно конца. Вокруг нее пышным цветом блогоухает краснеющее поле крупных маков. Несколько штучек с поникшими головками она держит в руках. Маки немного свисают к низу, распадаясь в руках, что держат их аккуратно, стараясь не погнуть темно-зеленые тонкие стебельки. Брови чуть нахмуренны, а накрашенные губы поджаты. Танька часто выглядит серьезной на многих фотографиях, но серьезность эта умиляет. Зеленые подкрашенные глаза немного отведены в сторону. На щеках виден легкий румянец, по цвету немного схожий с этими самыми тлеющими маками. На Ивановой то самое платье, сшитое из шторы. Светлое и переливающееся на свету игривыми бликами, с частыми темными пятнышками, похожими на мелкие листики. –Прямо Скарлетт О’Хара.. – шепчет Лена и легко улыбается. Пальцы с красными ногтями немного подрагивают. Апина поднимает фотографию выше, дабы получше её рассмотреть. На заднем плане простирается необъятное широкое поле, виднеются луга, все устланные красными маками, бесконечно мигающими в объективе яркими, словно кляксы в тетради, пятнами. Небо без единого облачка, яркое, лазурное. Бьет июльское солнце. В ушах у Тани мелькают крупные желтые серьги, напоминающие кольца только что порезанного сочного ананаса. На груди телепается две цепочки. Одна обычная, с какими-то камушками, другая, чуть ниже, с недавно приобретенным крестом. Год восемьдесят девятый, видимо. Жаль только, что даты нигде не написано. От Татьяны нет ни звонка ни письма. Она словно исчезла. Апина поджимает нижнюю губу. Тяжело дышит, пытаясь восстановить сбившееся, рваное дыхание. К горлу подкатывает противный ком, который Лена просто не в силах проглотить. Горло схватывает и оно в тот же миг начинает неистово болеть. Не хватает воздуха. В одно колкое мгновение Лена вновь ощущает себя маленькой девочкой, которая хочет сжаться и скрыться из-за окатывающего и болезненно отдающего маминого ора и истерики. Полгода ненавистный ночной мрак огромным терновым венцом окутывает Апину, болезненно впивается в сердце острыми иглами. Лена успела за этот промежуток времени оборвать Ивановой домашний телефон, расспрашивала о ней у близких и друзей, однако все искренние попытки наладить контакт оказались тщетны и рухнули, треснув вдребезги, словно хрусталь. Апина встает на дрожащих ногах, ни на секунду не выпуская из руки дорогого сердцу снимка. Перешагивает груду фотографий, стремясь к прикроватной тумбочке. Берёт со скрежетом на душе деревянную рамку, которую она относительно недавно в сердцах перевернула согнутой ножкой к верху. Поблескивающим в легком свете стеклом скрыт новый, красочный снимок, сделанный совсем недавно. В глаза бросается самодовольная ухмылка Иратова, взгляд борзых глаз и яркая олимпийка, немного неприятно бьющая в глаза своей цветовой гаммой. Ненавистная фотокарточка мужа резко вынимается прочь из рамки и выпускается из руки, залетая куда-то под кровать. Тут же ласково и бережно заменяется немного затертой, теплой, с родной белой оконтовкой и снятой на чей-то старенький фотоаппарат. Прижимает рамку к себе так сильно, как только может. Вырывается из груди болезненно истошный и рваный полу вздох-полу всхлип. –Порядок надо бы навести.. - отрывается Апина, отводя взгляд, – Саша ведь явится скоро.