И весело, и страшно

Он просыпается от шума утренней возни на кухне — на сковороде шкварчит яичница и пахнет беконом. На мгновение мерещится запыленный временем снимок — теплый свет, просвечивающий через занавески, разливается апельсиновым соком по деревянному полу. Приподнявшись на локтях, Тайлер откидывает в сторону отсыревшее одеяло. На него сразу же опускается холод подземного убежища и скатывается мурашками по голой спине. Парень шевелит плечами, пытаясь их стряхнуть, но поздно — он промерзает насквозь. Тайлер среди всех звуков спешит выловить стук механического сердца — прислушивался к нему всю ночь. Повернувшись к стоящему спиной Айзеку, он ненамеренно останавливается на нем взглядом и откровенно засматривается — главное не попасться. Удерживая руку на весу, тот управлял деревянной лопаткой, которая будто бы сама переворачивала ломтики бекона. Айзек не особо внимательно следил за готовкой, больше увлеченный электрической плитой. Склонившись над ней, он бормотал что-то о тепловой энергии и плавном фазовом регулировании напряжения — вот-вот прижмётся к разогретой конфорке щекой — чтобы определить мощность нагрева? Чтобы согреться. Тайлер не вслушивается в слова, он следит за ровным биением чужого сердца — такое не ускорится от волнения, не замедлится от безразличия. Его ход постоянен и это успокаивает. Голые стопы сталкиваются с ледяным бетоном пола — это как в студёную лужу влететь по поздней осени — выворачивает кости. Тайлер недовольно вздыхает и прыжками добирается до кухонного стола — под землёй, наверное, и в могилах также холодно — как Айзек там не простудился? Он оборачивается, отвлекаясь от изучения технического прогресса человечества на примере плиты, и расплывается в пакостной улыбке, заметив проснувшегося Тайлера, — сейчас скажет какую-нибудь гадость. — Чего такой удивленный? Папочка не готовил тебе завтраки? — А ты набиваешься на его место? — отбивает колкость Тайлер и шумно сдвигает стул, крепко ухватившись за верхнюю часть спинки — не сломать бы. — Хочешь рассмотреть мою кандидатуру? — насмешливо интересуется Айзек, отложив лопаточку и полностью повернувшись к нему. На нем болтается отцовская рубашка — мама вчера отдала, потому что вся одежда Айзека пропахла могильной ямой. Тайлер знает, что под ней он костлявый, — подглядел вчера — а белая спина усыпана чернильными родинками — размазать бы пальцем, слизать — сцарапать. Спальные штаны немного коротковаты — открывают худые лодыжки. Он тоже босиком — он тоже пропускает через себя этот подвальный холод. Тайлер присаживается на стул и закидывает на другой замёрзшие ноги. Он складывает руки на груди и коротко улыбается, зная, как ответ разозлит Айзека. — Да, предложил бы тебе его могилу, но ты уже в какой-то лежал. В безымянной, кажется. Айзек дергано двигает головой, словно пытаясь сбросить непрошеные мысли. Ему есть, что сказать, но он только сжимает губы в нервной улыбке и отворачивается. Странное зрелище — восставший из мертвых брат матери плавным взмахом руки накладывает еду по тарелкам. Обернувшись через плечо, он наигранно дружелюбно спрашивает: — Кофе? Мягким движением Айзек притягивает к себе кофейник — в его поцарапанном стальном боку Тайлер видит свое искаженное отражение, подсвеченное тусклыми лампами — пришибленный всё же у него видок. — Сколько ложек сахара? Я обычно кладу три. — Не надо этого, — поднимаясь, устало просит Тайлер и обходит стол, — Хватит этого бреда, серьезно. Не делай вид, что мы семья. Я сам налью, — он перехватывает висящий в воздухе кофейник. — Как скажешь, племянник, — последнее слово он произносит особенно едко. Открыв дверцу верхнего шкафчика, Тайлер думает, сомневается и всё-таки достает две чашки. Кофе он наливал кому-то другому в последний раз, когда работал бариста — воспоминания о прошлом неприятно холодят плечи — надо бы накинуть футболку. Айзек, неожиданно оказавшийся слишком близко, делает вид, что ищет что-то в нижнем ящике, и облокачивается на него — мягкая ткань отцовской рубашки касается голого плеча — режет ему кожу. — Не жмись, — он резко дёргается, отталкивая его в сторону, и грубо добавляет, — От тебя несет мертвечиной. На самом деле это не так — на самом деле от Айзека абсурдно тянет тем самым теплом, просвечивающим сквозь занавески. За стол они садятся в тишине — Тайлер успевает послушать механическое сердце — успевает успокоиться и подумать. — Откуда ты взял продукты? — Сходил в магазин, — будничным тоном отвечает Айзек, будто они не прятались от всего грёбаного города, — Там нигде не было леденцов Брач Рокс, сняли что ли производства? Жалко так, они мне нравились. Тайлер хмурится, кажется, впервые слыша о таких конфетах — вот и доказательство, что Айзек из прошлого века. — Не слышал, как ты уходил. — Ты крепко спал. Тяжёлая была ночь? — он прищуривается, оглядывая Тайлера — наверное, слышал, как он ворочался почти до утра. Говорить о том, что ему удалось уснуть под стук его собранного из железа сердца, Тайлер, конечно, не станет. Не станет и подтверждать, что ночь — в одной комнате с ним — была тяжелой. — Скажи, что тебя не видели. — Если тебя это успокоит, мой дорогой племянник. Меня никто не видел. — А мама? Тоже куда-то ушла? — У неё есть несколько дел, с которыми она хочет разобраться, — он передёргивает плечами, кажется, не собираясь, рассказывать подробности. Похоже, что у них были от него тайны. Он не удивлен, потому что до прихода Айзека несколько дней назад, Тайлер не знал, что у его матери был брат. — Когда она вернётся? — Завтрашним днём. Тайлер скрипит вилкой по тарелке и поднимает взгляд, внимательно разглядывая Айзека, который даже не притронулся к своей еде и только задумчиво вращал вилку в руке, скрытой перчаткой — левая же была обнажена и тихонько постукивала по столешнице. — Ты не ешь. — Отличное наблюдение, — саркастично отзывается Айзек, но отвлекается от столового прибора, — Это очень полезный метод изучения окружающего мира на эмпирическом уровне. Такими темпами мы скоро дойдём до экспериментов. — И проскочим метод сравнения? — хмыкает Тайлер, желая показать, что успевает за ходом их разговора. — А что сравнивать? — оживленно спрашивает Айзек, вовсе откладывая вилку в сторону. Ему не хочется об этом думать, но Тайлеру правда это кажется очаровательным — безумный учёный отзывается на слова, связанные с изучением, как щенок на — гулять. Айзек знает ещё какие-нибудь команды? Ко мне? Лежать? — Восставшего трупа и живого человека, например. — Хочешь знать не собираюсь ли я погрызть твои извилины? Расслабься, малыш. Собственное сердце пропускает удар и замолкает на несколько секунд — от неожиданного обращения Тайлер напрягается всем телом, но ничего не говорит. — Я не голоден. Он не уверен, что сможет несколько часов провести с ним наедине. Он надеется, что скоро вернётся мама и полностью завладеет вниманием своего брата. — Она сказала, когда конкретно её ждать? — Обещала разобраться со всем до полудня, но Фран всегда немного задерживается. Помню, как утром перед экзаменом она совсем забыла, что. . . — Тайлер мотает головой и перебивает его: — И ты просто её отпустил? Одну? — Моя сестра может за себя постоять, племянник, и если ты не доверяешь её способностям выпутываться из дрянных ситуаций, то это лишь подтверждает, что ты её совсем не знаешь. Она вернётся. Айзек поднимается из-за стола и уносит их тарелки — к своей еде он так и не притронулся — и оставляет в раковине. — Вы с матерью близки, — трёт лицо Тайлер, пытаясь собраться с мыслями. — Разумеется, — быстро отвечает Айзек, — Она мой самый верный друг и. . . — Он замолкает — обдумывает ответ. Возвращается к столу, но не садится за свое место, остановившись за спиной Тайлера. Он кладет руку, не скрытую перчаткой на его голое плечо — прикосновение пробирает сильнее промозглого ветра в ноябре, но чужая ладонь неожиданно теплая и мягкая без мозолей — ещё не успел стереть новую кожу инструментами. — И единственная, кого я люблю, — уверенно заканчивает он предложение. Рука поднимается выше и смело ложится не шею — едва поглаживает. Тайлер поворачивается к Айзеку, поднимая на него настороженный взгляд. — А ты — её частица, её кровь. И вопреки тому, что ты ребенок от обычного человека — никогда не понимал её увлечения такими заурядными личностями, как твой отец — ты всё равно похож на нас. Ладонь на шее скользит обратно плечу и трёт большим пальцем — Тайлеру становится теплее и он не торопится сбежать от этого прикосновения. Айзек к нему тянется с того момента, как мать представила их друг другу. Всё время норовит приобнять или хотя бы встать поближе. Он с любопытством заглядывает в его глаза, изучая, как новое изобретение. — У тебя её глаза, — с нежностью признаёт он и наклоняется ближе, — И это делает тебя очаровательным. От последней фразы у Тайлера выкручивает кости — он хочет оттолкнуть от себя Айзека, но чужая ладонь вновь поднимается выше и зарывается в волосы на затылке — приятно. — Не делай так, — сдержано просит Тайлер, стараясь сосредоточиться на щёлканье шестерёнок в чужой груди — его сердце совсем рядом. Прикоснись. — А то что? Разозлишься и станешь хайдом? — насмешливо интересуется парень, заигрывая с опасностью. Тайлер был слишком вымотан последними днями, но как разговаривать с Айзеком он наловчился — много времени не понадобилось. — Вырву твое сердце и пересоберу в обратном порядке, — серьезно обещает он. Айзек усмехается и отступает в сторону, складывая руки за спиной — испугался? — Да неужели? А с чего начать сообразишь? Он обходит стол и останавливается напротив. Смотрит пронзительно и прикусывает в улыбке язык — Тайлер опускает взгляд, чтобы проследить за ним, не заморачиваясь над тем, что это улавливает Айзек — пускай думает, что он хочет его оторвать. — Для родного племянника мне и инструментов собственных не жаль. Справишься с шестигранником или дать тебе поиграться с филлипс? — Отвёртки хватит. Ему бы отмычку — взломать чужое сердце — на ключ он и не надеялся. Айзек его сам где-то посеял. — Ты собрался в розетке ковыряться? Даже для примитивных воздействий тебе не хватает самого главного — знаний. Боюсь, что от твоего вмешательства что-то коротнёт. Тайлер щурится и не понимает, о чем Айзек говорит — коротнёт розетка или сердце? — Тебя разобрать ума хватит. — Ага, смотри, чтобы током не жахнуло, — тихо смеётся Айзек, и Тайлеру думается, что этот звук тоже неплох — почти так же интересен, как шевеление шестерёнок в его груди. — По своему опыту говоришь? — Хочешь поговорить об опыте? Кажется, в больнице у тебя был ошейник с шокером? — У тебя, кажется, тоже. Они замолкают. Тайлер прислушивается к биению железного сердца — оно не сбивается. Время идёт — его отсчитывает изобретение Айзека в груди автора — Тайлер продолжает сидеть, позабыв, что хотел надеть футболку — уже холода не чувствовал. Он бездумно смотрит на нетронутую чашку кофе, пока Айзек раскладывает на столе свои новые чертежи. — А ты почему остался? Неужели закончились "друзья", которых нужно навестить? Айзек отвечает не сразу, а оторвав взгляд от набросков деталей, некоторое время сидит, будто пытается понять, что у него только что спросили. — Из списка дел у меня только избавление твоей матери от страданий, — он тут же склоняется над бумагами вновь. — Как драматично, — тихо произносит Тайлер, зная, что его вполне слышно, но ему не отвечают. Он сидит так ещё немного, пока утомительное бездействие не толкает его подняться и начать ходить по комнате — преимущественно вокруг кухонного стола, за которым сидел Айзек. — Не понимаю. — О, я в этом не сомневаюсь, это замечательно видно по твоему взгляду. Айзек, конечно, не может сдержать очередную колкость, но её оставляют без ответа. — Не понимаю, как ты можешь спокойно сидеть здесь. Разве тебе не интересно увидеть, как изменился мир за тридцать лет? Не хочешь узнать о последних прорывах в науке? Он надеется, что получится выпроводить Айзека на улицу и запереться от него внутри — стук его сердца успокаивал, но сам Айзек ужасно нервировал, даже когда молча сидел. Особенно, когда молча сидел. — Неужели кому-то удалось провести термоядерную реакцию при комнатной температуре? — Не уверен. — Тогда мне не интересно, — Айзек, будто виновато улыбается, и возвращается к своим чертежам. И Тайлер предпринимает ещё одну попытку. — Прогуляться не хочешь? — Это приглашение? — Нет, просто подумал, что вдруг тебе стены давят и твою могилку напоминают, — огрызается Тайлер. — Я тридцать лет провел под землёй, несколько часов как-нибудь потерплю. Мальчишеские игры на истощение — сдаешься? Только после тебя. Айзек не был взрослым, каким хотел казаться. Он погиб совсем юным, не успев даже выпуститься из школы. Сырая земля грызла ему лицо тридцать лет — почти в два раза больше, чем Айзек успел прожить. Тайлер возвращается к стулу и садится обратно, он снова просто смотрит на Айзека за работой. Тот выглядит достаточно сосредоточенным, записывая расчёты по краю исчерченного листа. Когда он начинает медленно расстёгивать пуговицы рубашки, Тайлер не замечает, что чуть наклоняется вперёд. — Нравится? Искрящийся весельем голос заставляет поднять взгляд от открывшейся части механизма — видно, как двигается крупная шестерёнка. Тайлер не сразу понимает, о чем спрашивает Айзек, оглушенный тиканьем из его груди. О бледной спине в родинках? Да, нравится, Тайлеру хочется провести по ней рукой. О тонких, как у девчонки, лодыжках? Да, он каждый раз не может отвести от них взгляд. О механическом сердце, ювелирно собранном самим Айзеком? Да, Тайлер бы слушал его не сбивающийся ход всю жизнь. — Похоже на часы. — Этот механизм с ними не связан. Посложнее будет, — не упускает он момент похвастаться, — Хоть я и создал его на грани смерти. Айзек обманул смерть дважды. — Но звучит так же. — Это всего лишь вращение шестерёнок. — Но что-то они отсчитывают? — Да, говорят, что наручные часы останавливаются в миг, когда умирает их владелец. Мои вот точно заглохнут, — безрадостно он усмехается. — Ты не можешь умереть, Айзек. Перехитрит её косу и в третий. Заворожённый звуком механизма, он не замечает, как говорит это — не замечает, что произносит его имя — кажется, впервые? Айзек хмурится, а потом медленно расплывется в недоверчивой улыбке. И Тайлер спешит сбить с него эту радость. — Ты же уже труп. Люди дважды не умирают. — Люди не воскресают, — тихим и блеклым голосом отзывается Айзек, опустив взгляд на чертежи. — Это только подтверждает, что ты не человек и уже очень давно. Ты умер и подниматься не должен был. Айзек подскакивает со стула, делая несколько шагов вперёд, огибая стол, но останавливается, явно с силой удерживающий себя на месте. — Думаешь внутри что-то иное? — он кладет ладонь на грудь, — Я знаю, что ты наблюдаешь за мной, потому что я за тобой тоже, — порывисто признаётся парень. Они оба знали, что не сводят друг с друга взгляд. — Тебе же любопытно, верно? Интересно, какова на вкус кровь мертвеца? — он расстёгивает пуговицы до конца и отдергивает край рубашки, — Проверь. Возвращаясь к стулу, он отпинывает его от стола и садится так, чтобы Тайлеру хорошо было его видно. Айзек едва двигает бедром — ненавязчиво и равнодушно. Но Тайлер это замечает и видит, как он чуть разводит колени в стороны. И он следует за этим движением, за этим трепетом стального сердца. Незамедлительно поднимаясь, Тайлер проходит к нему и нависает сверху, наклонившись вперёд и отбрасывая на белое лицо тень — глаза напротив чернеют — дуреют. Тайлер уверено кладет ладонь и ведёт по боку, сминая в складки холодную ткань рубашки — Айзек её совсем не греет своим могильным дыханием. Прикасается к бледной груди рядом с обнаженным механизмом. Кажется, что он вытесняет все другие органы — Айзеку нужно дышать? Айзеку нужно дышать, но он не может вдохнуть, взволнованный моментом. Тайлер скользит под рубашку к механизму и заворожено касается одной из украшенных гравировкой деталей. Гладит поверхность большим пальцем, чувствуя, как шевелится сердце — как живое. Он ныряет пальцами под грудную клетку, протискивая их между ребрами и железом. Тайлер обхватывает сердце — оно вмещается в ладонь — и слышит сдавленный испуганный стон. — Ай-ай, полегче, — Айзек ощутимо сжимает его запястье обеими руками и поднимает опасливый взгляд. Парень хочет подняться, но Тайлер весомо кладет руку на его бедро и давит, продолжая сжимать сердце второй. Может, даже вырывать не придется — раздавит его прямо в груди. — Прошу тебя, не надо, — успокаивающе шепчет Айзек, — Без меня механизм не будет работать. Кровь его заводит. — Не только его. Айзек сильнее давит на запястье, он хочет его сдвинуть, но Тайлер перехватывает чужие руки свободной и пережимает до боли, что Айзеку приходится отпустить. — Я бы не хотел выяснять, кто из нас сильнее, — он выставляет ладонь — видимо, собирается применить свою особенную силу. — Ты знаешь кто. Горячее липнет к пальцам и стекает по запястью — с него сочится кровь. Тайлер засматривается на красные дорожки, переводит взгляд на невероятное изобретение и сдвигает пальцы, поглаживая перещелкивающие механизмы. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, Тайлер. Услышав свое имя — не издевательское племянник — впервые произнесённое Айзеком, он резко вскидывает голову и устремляет на него растерянный взгляд. — Мне плевать на мир и как он изменился за тридцать лет. Плевать на новые открытия и изобретения. Единственное изменение, которое меня интересует — это ты. Айзек кладет ладонь на его щеку — а мог бы одним резким движением откинуть Тайлера в сторону — пальцы подрагивают, наверное, от боли. — Моя кровь и плоть — они для тебя. И железо тоже. Отдал всё-таки ключ, не потерял за столько лет в могиле. Тайлер чувствует, как в улыбке растягивается рот. Он наклоняет голову, разглядывая бледное лицо Айзека, и разжимает его сердце, аккуратно вытаскивая зарывшиеся в грудь пальцы. На пол капает кровь — Айзек облегчено выдыхает, но не успевает расслабиться — Тайлер целует его. Чужая нижняя губа дрожит, не сдерживает стоны — глуховатые, больше на рычание похожие. И Тайлер оторваться не может и всё целует — целует — целует. Айзек ладонями обжигает — не гладит, а сжимает и давит. Дёргает на себя и кусает — такой искренний, такой сильный. Не отпускай, стой, держись крепче. Да держусь я, не упаду. Тише, тише. Держусь. Они заваливаются на кровать, утягивая друг друга за плечи. Тайлер торопливо стаскивает с него рубашку и спальные штаны. Живот Айзека прилип к органам, грудная клетка выпирает, и ладонь Тайлера запинается в ямке под ребрами и плавно поднимется выше. Перебирает пальцами, как по черно-белым — играть, правда, совсем не умеет, даже нот не знает. Но мелодия — сдавленный стон — всё равно льется. Айзек быстро краснеет — дуреет от ощущений, когда Тайлер внизу наминает указательным по стенкам, дорогу прокладывая себе, и торопится засунуть средний. Он говорит, что не щиплет, а сам задушено дышит. Чуть сдвигается вперёд, пытается слезть, когда Тайлер медленно входит. Не дави, не дави. Успокаивающая ладонь на шее, большой палец гладит по челюсти, задевая уголок приоткрытого рта. Тайлер припадает к Айзеку грудью, ложится сверху, но не давит — невесомо, как к разгоревшейся сухой траве. Ладонь сырая от волнения, мокрая от чужого члена. — Айзек, — негромко зовёт, надеясь, что может оглушенный поцелуями тот не услышит. — Да? — он приоткрывает влажные глаза — переволновался глупый — и глядит так ошарашенно, так пожалуйста, говори быстрее. — Я буду смотреть на тебя. Айзек быстро кивает — ещё соображает, что происходит? — и заливается чистым смехом. Тайлер с нажимом давит на спину, чтобы прижать поближе к себе и чувствует ответные объятия. Айзек жмется к живому сердцу, укладывая руки на плечи — дорвался? — А слушать? — он отстраняется и обхватывает ладонями его лицо — одной щекой Тайлер чувствует перчатку. Он наклоняется ближе, прижимаясь к влажному лбу Айзека, и шепчет: — Твое сердце.