Сурвивалист

Тишина, потом — взрыв. Баки вскидывает руку, но гидравлический рывок запаздывает на доли секунды. Мозг работает быстро, происходящее — нет. Он наивно успевает подумать, что ничего дальше не произойдёт. НО происходит. В грохоте разрыва он видит, как его рука — нет, не его, металлическая — отлетает в сторону. Пластины успевают ослепить на секунду. Блик. Кровь. Так много крови. И снова — не его. Снова. Баки резко садится в кровати. Правая рука сжимает левое плечо: там, где стык металла и плоти. Там, где глубокий шрам и где кожа под пальцами влажная не от пота, а от фантомной липкости давно высохшей крови. Стык горит ледяным огнём — это сигнал нервных окончаний, десятилетиями отказывающихся признавать отсутствующую конечность.

Фантомные ощущения и гипералгезия (повышенная болевая чувствительность) — частые спутники ампутаций и тяжелой травмы, усиливающиеся при стрессе.

Там, где дыхание сбивчивое, сердце всегда колотится так, будто пытается вырваться. Даже ему не хочется сидеть у него в груди. Оно как искусственное — не приживается с совестью и виной. Каждый удар отдаётся в висках пульсацией, слишком громкой для тишины комнаты. Доктор Рейнор ему говорила: тахикардия — физиологический маркер тревоги, когда тело готовится к бою даже в моменты, где нет врага. Просто здорово. Просто отлично. Его вегетативная нервная система находится в состоянии хронической гиперактивации. Вопрос один: как это выключить? В комнате темно, но он знает каждую щель в полу, каждый угол, который проверил в этом доме — отработал за три недели. Разве не молодец? Но что он скажет своему психотерапевту? Я не тревожусь, я просто ко всему готов. Это не страх, это контроль. А она ему скажет четыре буквы. ПТСР.

Посттравматическое стрессовое расстройство. Характеризуется навязчивыми воспоминаниями, избеганием, негативными изменениями в мышлении и настроении, изменениями физических и эмоциональных реакций. Кошмары считаются формой симптома повторного переживания, классифицируются по критерию B в DSM-5.

По мнению доктора Рейнор, он не спит, а испытывает симптом. В своём блокноте она записывает тревожные сигналы, и Баки думает, что она тоже больна. Баки зажмуривается, считает свои вдохи: четыре секунды вдох, семь — задержка, восемь — выдох. Методика, которой научил его Сэм, когда они только впервые остались под одной крышей. Если кому интересно, Баки считает, что он — Сэм, мать его, Уилсон — вхож в их список больных людей. Но он притворяется здоровым получше него. Прирождённый актёр разряда «у меня всё хорошо» группы «я справлюсь сам». Когда пульс успокаивается, Барнс прислушивается к дому. Где-то внизу скрипят доски. Не ветер — он сегодня стих ещё к полуночи. Баки поднимается, крадётся к двери. Металлическая рука инстинктивно сжимается в кулак — доктор Кристина Рейнор обязательно бы это внесла в свой блокнот. Баки знает. Баки в этом уверен. Баки уже это видел.

Гипербдительность при ПТСР. Состояние повышенной сенсорной чувствительности с преувеличенной интенсивностью поведения, направленного на обнаружение угроз. Часто проявляется как трудности с засыпанием, раздражительность или проблемы с концентрацией.

Баки не хватает навесить на себя ещё ярлыков. Почему-то его жизнь оказывается поделена надвое — сначала красным блокнотом с чёрной звездой в центре его психоза, потом — с чёрным блокнотом, из полиуретана, имитирующего текстуру натуральной кожи, центром которого является хлястик для надёжного закрытия. Тень от его сновидений ещё не успела никуда скрыться. Баки оборачивается — в комнате пусто. За дверью — тоже никого. Но так тянет доказать, что это не просто бдительность, он… в курсе, как оно бывает. Засыпаешь в капсуле, а потом оказывается, что на дворе давно одна тысяча девятьсот девяносто первый год. И ты убил многих политических лидеров. «Свободен, Солдат». Хороший мальчик. Звон цепей. Запах озона от аппарата. Кабинет такой белый, что режет глаза. И боль. Всегда боль. Баки отмахивается от призраков прошлого, переступая порог своей — снова обман, она чужая, как и его бионическая рука, — спальни. На кухне горит свет. Горит так тускло, что, скорее, угадывается, чем видится, кто за ним сидит. Сэм. Сидит и гипнотизирует стоящий перед ним стакан воды. Лёд почти в нём растаял, значит, Сэм тут сидит давно. И явно слышит, как подходит Баки, но отчего-то не оборачивается. Просто говорит: — Ты пришёл поглазеть на содержимое холодильника? Или миссис Фернандес достаёт громкими советами? Дурацкая шутка. Баки знает этот тон — ровный, спокойный, тщательно выверенный. Так говорит Сэм, когда ему на самом деле не до смеха. Баки хмыкает, сразу не отвечает. Если Сэму интересно, то тут и «правда» звукоизоляция на высшем уровне — Барнс слышит весь дом и соседнюю улицу. Он умеет «отключаться», но иногда это как ловить нужную частоту на радио: случайно набредаешь на то, что даже не ищешь. Или о существовании чего даже не знал. Баки, так, к слову, напоминает, что у него усиленный сывороткой слух. Для блокнота доктора Рейнор: Баки слышит, когда Сэм просыпается от кошмаров. Он тогда тоже тяжело дышит. Глушит чувство вины повторяющимся «чёртчёртчёрт», словно отмахивается от кошмаров, и словно разочарован в себе, что так и не отпустил. Не пережил эту боль. Не оставил её только в прошлом. Куда ты смотришь Сэм, когда рядом горит огонь? О чём ты думаешь, Сэм, когда ощущаешь запах гари? Их терапевтические встречи по ночам полное дерьмо. — Спустился воды попить, — хрипит Баки. Горло пересохшее, будто он действительно кричал. Кто знает. Может, и кричал. Сэм молча берёт ещё один стакан, наполняет его водой со льдом, и отодвигает к Баки через весь стол. В желтоватом свете лампы видно, как мешки под его глазами стали почти фиолетовыми.

Физиологические симптомы депривации сна. Тёмные круги под глазами, эпизоды микросна, снижение болевого порога, замедленное заживление ран и нарушение метаболизма глюкозы.

Красота, едко думает Баки. Злится, что Сэм не спит. И злится, что не услышал его возни раньше. Баки делает глоток, потом ещё один. Вода ледяная. Это значит, что Сэм помнит. Это значит, что он достал лёд специально, потому что после кошмаров, Баки не может выносить даже тёплую воду. Нужен холод. Но не в интонации Сэма Уилсона, когда он проявляет к нему эту непрошенную заботу. — Ты не должен был просыпаться, — говорит ему Баки. Потому что лучшая защита — это нападение. Он должен заметить и озвучить очевидное первым. Губы Сэма растягиваются в улыбке (но до глаз Баки она так и не доходит). — Ну, знаешь, будильник — странная штука. Звонит без причины. Сэм пытается взмахнуть рукой, но его движения чуть замедлены, словно он плывёт сквозь сироп. И моргает Сэм слишком редко, потом — слишком часто. Как обычно бывает от микро-пауз, когда сознание ненадолго отключается. Вряд ли Сэм это контролирует. — Ага, — с сарказмом отзывается Баки. Не верит, да и никогда не поверит в эту чушь. — У меня он тоже, без всякой причины, как сверлом в мозг… звенит. Мгм, мычит Сэм. Его трель — как звук лопастей вертолёта. Райли падает. Сэм не успевает. А в кошмарах Баки рёв двигателя глушит крик. Вода холодная, как могила. Он хватает Роджерса за руку, но перчатка скользит, и… Баки наблюдает, как пальцы Сэма непроизвольно сжимаются вокруг стакана. Он не спрашивает, какой кошмар разбудил Уилсона сегодня. И справедливо не рассказывает про свой. Он просто садится рядом, и до первых рассветных лучей, пробивающихся через шторы, молча дышит рядом по той самой технике, выученной в Делакруа. В этом рыбацком сообществе все заняты ловлей, а он, как Немо, ищет свою семью. А потом Сэм поднимается, хлопает Баки по плечу и идёт варить кофе, как будто этой ночи между ними и не было. И как бы между прочим, доставая турку, Сэм говорит, что у него есть работа, но она может сменить статус на «мы». У нас есть работа. Разрушители флагов. Интересует?

Компенсаторные механизмы при ПТСР. Совместные миссии могут служить адаптивной стратегией формирования новых положительных ассоциаций взамен травматических. Однако высокий риск ретравматизации при схожих ситуациях.

Для сраного чёрного блокнота доктора Рейнор: он в курсе, что она предупреждала, что он может быть не готов. Но это Сэм, ясно? И он полезет вместе с ним в самое пекло, и не потому, что это правильно (и не по той причине, что Уилсон сделает для него то же самое). Он просто знает, что иначе не сможет. В красном блокноте для упрощения хотя бы была инструкция. Подсказка к его голове, а не сраные советы. Психологическая перезагрузка? Ну, к такому нужно выстраивать рычаги, вода-вода, слова-слова. А в гидре бы использовали режим CRYO: полную сенсорную депривацию на шестьдесят минут при минус двенадцати градусах по цельсию. Баки до сих пор не привык к теплу. Тем более в этом штате. Для протокола: он спасается от солнца, а не от тревоги в груди. Сэм не подводит — всегда возвращается живым. У них всё слаженно на этот счёт. — Ты в деле? — Сэм ставит перед ним кофе. — Теперь я точно обязан, — кривая ухмылка. Кружка в руке. — Провёл ночь на кухне. Это считается, как кофе в постель? Сэм отфыркивается — не признаёт, что тоже не спал, но зачем-то говорит «спасибо». Дурак. Удивительно, как пара фраз может весить меньше, чем молчание. Холод от стакана с водой сменяется холодом металла в руках. Баки методично собирает «Винтовку Жнеца», пальцы скользят по знакомым пазам и креплениям с автоматизмом, отточенным далеко не в Делакруа. Сэму лучше не знать, о чём вспоминает Барнс, когда держит в руках оружие. Сэму лучше не замечать, с какой точностью Баки умеет стрелять. Для блокнота доктора Рейнор: компульсивная проверка оружия — ритуал безопасности или проявление (важно: очередной) навязчивости.

Критерий D в ПТСР: негативные изменения в познании и настроении, включая искаженные представления о причинах или последствиях травмы, ведущие к обвинению себя или других.

Каждый щелчок затвора, каждый зацеп магазина, для Баки это не действия, а точка опоры в мире, где пол под ногами всё ещё ощущается, как край обрыва. Данные, которые никогда не будут записаны в блокноте его лечащего врача: иногда Баки злится на Сэма просто за то, что тот у него есть. И за то, что это может быть лишь временным явлением. Люди, к сожалению, смертны. И один из них наблюдает со стороны. Так Сэм прислоняется к верстаку и отвлекает его от мыслей. Баки расправляет плечи. Сэм смотрит не на оружие, а на его спину. На слишком резкие, хоть и точные движения металлической руки. «Гипербдительность» — должен подсказать им блокнот. К сожалению, у Сэма нет своего, но он тоже читал те статьи. Пособия по самопомощи. Как понять свои эмоции и как выжить в аду. Сэм помнит: «симптомы включают повышенную настороженность к угрозам, часто направленную на близких, воспринимаемых как уязвимых или как источник потенциальной опасности». Баки сейчас был и тем, и другим. Сэм успевает пожалеть, что ночью рискнул позвать его с собой. — Ты уверен, что готов, Бак? — голос Уилсона нарушает ритмичный стук деталей. Он не спрашивает о миссии конкретно. Он спрашивает о пропасти за дверью гаража, о том, как ветер свистит в ушах при падении. Кажется, Сэм знает и замечает всё. Баки пора смириться: его напарник для идиота слишком умён, а для гения слишком болтлив. Баки не оборачивается на него. Щелкает предохранителем, и отвечает: — Я сейчас подготовлен больше, чем к ночным экскурсиям на кухню. Ты турку не помыл после нас, — Баки морщится, словно вот это — настоящая проблема. А их задание — пустяк. Турку вот кто отмывать будет? Вдруг Баки захочет выпить кофе после стрельбы? Его сарказм — бронежилет. Он может дать ещё парочку идей доктору Рейнор для её блокнота. Например, критерий С — избегание — попытка уклониться от внешних напоминаний и внутренних, связанных с травмой. Юмор как форма избегания. Баки нравится, как шутит Сэм. Сэму нравится, когда Баки не пытается быть похожим на ежа. — Мог бы и сам помыть, — Сэм вздыхает. Этот звук похож на шелест страниц в кабинете психотерапевта. — Твоя кухня — ты моешь. — Так теперь «твоя», а не наша, — Сэм со смешком отталкивается от верстака. — Помнишь план? Баки наконец поворачивается к нему. В его глазах — не привычная колючая насмешка, а плоская, холодная поверхность. Как лёд в ночном стакане. И он не тает. Он никогда не избавляется от этой тонкой корочки в себе. — Никаких геройств, никаких падений, — перечисляет Барнс. — Разведываем обстановку, по возможности ни в кого не стреляем. По надобности выводим людей, если у них есть пленные. — Именно, — Сэм кивает, ловит взгляд Баки на себе и пытается ему улыбнуться. Натянуть мышцы на лице, расправить их, как плечи. — Я за твоей спиной. Прикрываю. Баки говорит «конечно». Баки говорит «всегда». И последнее срывается шёпотом, просто потому что само по себе похоже на триггер. Всегда.

Физиологическая реактивность. Критерий E: Выраженные психологические реакции или реакции на сигналы, символизирующие или напоминающие аспект травмы. Соматизация тревоги.

Баки не знает, что ещё сказать, и, к его счастью, Сэм довольствуется перезаряженной винтовкой, безупречной памятью и костюмом, в котором можно дышать. И всё по той же схеме. Они выбираются из гаража. Они знают друг друга на восемьдесят девять и девять десятых процента, если не пытаются этого отрицать. Ещё десять теряются в разговорах о кофе. Сэм ищет на доках опознавательные знаки, оружие и наполненные чем-то густым пробирки. Баки ищет людей. Желательно выживших. Тревога — семь баллов по шкале придурков. Баки проверяет крепления на броне. Слишком быстро для обычной проверки, слишком нервно для опытного агента. Сэм знает этот ритм — три касания к клипсе, два к плечевому ремню. Ритуал проверки того, что не забыто. — Надеюсь, у тебя сегодня режим «не убивать»? — Сэм бросает вопрос через плечо, пока настраивает крылья. — Нашёл что-то? Баки фыркает, но отвечает: — Трое пленных. Надеюсь, у тебя сегодня режим «не раздражать». Пока не очень выходит. Крылья лучше проверь, лётчик. А то упадёшь. Баки знает, как больно падать. Баки знает, как больно терять. Иногда он ненавидит Сэма за то, что тот может проделать с самим собой и то, и другое. — Выбираемся, — командует Сэм. Баки идёт первым. Фургон, в который он забирается, полностью забит деревянными ящиками. Он видит за одним из них девушку. Предположительно «пленную номер один». Фургон трогается в места, и слух улавливает мягкое приземление двух ног на крышу. Сэм. Хорошо. Всё по плану. Можно действовать. — Не бойся, — говорит Барнс и вытягивает руку с винтовкой вбок. «Я тебя не обижу» звучит как клише, после которого маньяк перехватывает леской чьё-то горло. Баки не понимает, почему девушка начинает улыбаться. Баки не понимает, почему она хохочет над ним. Но когда его толкают через закрытые двери, и он своим телом пробивает крепления… всё в общем-то становится понятно. Он летит спиной назад, и мир замедляется у него перед глазами. В висках стучит «зимн-зимн-зимн». Металлическая рука цепляется за борт грузовика на автопилоте, пальцы сжимаются с гидравлическим скрежетом. Воздух вырывается из лёгких со стоном. Он не теряет руку. Он не теряет хватку. Ледяной ветер в лицо. Рука Стива тянется к нему — слишком короткая, всегда слишком короткая. Поезд несётся в пропасть, а он уже падает, падает, падает… Мир сужается до ревущего чудовища из стали и резины. Сквозь гул в ушах пробирается скрежет тормозов — не грузовика, а того поезда, уносящего их в альпийскую бездну. Время растягивается, как жвачка. Как приторная нуга, которая оборвётся от резкого движения головой. Баки кажется, что он видит снег вместо асфальта. Сталь поезда заменяет борт фуры. Мир расплывается в серой пелене.

Дезориентация — частый спутник интрузивных воспоминаний при ПТСР.

Для блокнота доктора Рейнор: сегодня он испытывает дереализацию и тактильные галлюцинации. Это Критерий Е, он в курсе. Физиологическая реактивность — гипервентиляция, тахикардия. Запах масла и снега — не здесь, не сейчас, — но точно в его горле; этот ком из ощущений, он доходит почти до мозга. Рельсы гремят под колёсами. Критерий В. — Баки! — кричит Сэм. Его голос прорезает туман. Он бросается вперёд, крылья расправляются с громким щелчком. Время для него замедляется тоже — эта фаза полёта всегда напоминает падение Райли. Второй шанс похож на кривую насмешку. Без метафор — сердце и правда останавливает свой ритм. Оно холодное. Оно в груди. Фургон позади взрывается огнём. Жар бьёт в спину, запах гари наполняет лёгкие. Сэм не различает, что реально, а что — нет. Он видит вытянутую руку в пустоту, искажённое ужасом лицо. Всё будто бы растворяется в пасти у жара. Доктор Рейнор может записать: чувство утраты у людей неизбежно. Сэм может проговорить имя по буквам.

При ПТСР ситуации, напоминающие травматическое событие (особенно по сенсорным компонентам — визуальным, звуковым, кинестетическим), могут вызывать интенсивные ретравматизирующие реакции.

Рывок. Захват. Металл. Холод. Холод. Холод. Грузовик проносится мимо. Они кувыркаются по склону, крылья Сэма цепляются за кусты. Когда они наконец останавливаются, Баки оказывается прижат к груди Сэма — оба дышат так, будто пробежали марафон. Сердце колотится. Руки трясутся. В ушах — звон. Мир звучит приглушённо. Снова критерий B. Навязчивые воспоминания, включая флешбэки. Ольфакторный триггер. Сэм ещё видит прошлое, когда Баки взрывается возмущением.

Критерий E: Выраженные или продолжительные психологический дистресс или физиологические реакции в ответ на сигналы.

— Отпускай, — цедит Барнс. Не верит, что не упал. Не верит. Хочет одёрнуть руки, но не потому, что больно от захвата, а потому что нужно. Эта близость, эта зависимость намного хуже падения. Но Сэм не отпускает. Взгляд дикий, не фокусируется ни на чём. И Баки повторяет «отпускай, сейчас». Для чёрт пойми какого блокнота: острая стрессовая реакция. Его страх трансформируется в гнев на Сэма за напоминание о его уязвимости. Какая это категория, доктор Рейнор, напомните? Точно, Категория С  — защитный механизм избегания. Баки забывает всё, но хотя бы на этот раз вписывается в график спасения. Ровно в 14:35 он оказывается жив. Сэм разжимает пальцы и с не меньшим возмущением говорит, что Баки стоит быть ему благодарным (сам Сэм себя ни за что не поблагодарит и не похвалит, он выше этой потребности быть услышанным и понятым). — Ну извини, что не соответствую твоим стандартам спасения. Можешь записать замечание в блокнот! Как факт: у Сэма нет блокнота. Но он понимает, о чём говорит ему Барнс. Пункт 6: не оказываться под колёсами грузовика. Пункт 7: не огрызаться на помощь. Пункт 8: помнить, что доктор Рейнор нарушает границы, когда требует его телефон. Это категория «хватит меня спасать». Сэм говорил ему о том, что он должен уметь за себя постоять. И нет, не кулаками. Уметь сказать, что прошлое — это не его отражение, если бы это был Барнс, то ничего из сделанного не было бы настоящим. Ведь Баки Барнс — не убийца и не Зимний Солдат. Настоящий Баки Барнс — оголённая вина, нерв, который легко задеть до слёз. — Просто замолчи уже, — просит Сэм и сам силится оттолкнуть Баки от себя. — Просто… всё, ладно? Вставай. Уилсон отводит взгляд. Сжимает кулаки, удерживая воздух, а, значит, удерживая буквально ничего. Он пытается совладать с самим собой.

Кратковременная эмоциональная дисрегуляция и вспышки гнева — характерные реакции на острый стресс и ретравматизацию при ПТСР.

Адреналин ещё бьёт ключом. Всё происходит так быстро. Падение ощущалось бесконечным циклом, но спасение — меньше, чем шаг. А накрывает куда сильнее. Баки кажется, что у него снова ноет плечо. — А я ведь говорил, что тут что-то нечисто, — Барнс смотрит на Сэма. Не встаёт, но сканирует его лицо так, как обычно сканирует местность. Уилсон едва ли не закатывает глаза. Раздражает это в нём. — Но Капитан Я-Всё-И-Так-Знаю решил иначе. — То, что у тебя бионическая рука, не даёт тебе преимуществ. — Твои крылья тоже не особо нам что-то дали. Это ложь. Это блажь. Это самообман. Сэм вздыхает: — Это ты угодил в засаду, мистер мне-не-нужен-бинокль-чтобы-всё-видеть. Баки хмыкает. Злится, но уже не так. Сказывается то, что они прижимаются к земле и друг к другу. У Баки дёргается уголок губ. — Завидуешь тому, что мне не нужна техника, чтобы видеть и слышать? — Напомни, кто из нас проиграл девчонке? — спрашивает Сэм. Баки знает, что это ловушка, поэтому не лезет на рожон. Он знает, что услышит от Сэма дальше, поэтому предпочитает тишину. И тяжёлое дыхание. Кажется, что ритм в груди становится синхронным. Часто, но понятно. Объяснимо. — Спасибо? За смягчение падения, — Баки хрипит. Хочется отплюнутся. Сэм смотрит на него, собственные руки всё ещё держатся за Барнса, пусть и не так сильно. — Ты же знаешь, что афроамериканцам не положено ловить белых мужчин в 21 веке? Это дурной тон. Барнс по звукам будто не смеётся, а кашляет. Ещё минуту они пытаются отдышаться. Где-то в стороне рёв мотора напоминают о том, что упущено: контейнеры, сыворотка, люди. Последствия? Сэм тихо спрашивает: — Теперь так и будешь молчать? Баки хочет поменяться местами, чтобы свалить на Уилсона тот факт, что он всё ещё в траве. Но он — сверху. И он почему-то не может встать. Напряжение висит в воздухе — боевое, адреналиновое. Сексуальное. Оно пахнет электричеством, порохом и потом. Оно густое. Такое густое, как сибирский мороз. Единственные шанс убедиться в том, что они ещё дышат и чувствуют — это примитивно сохранять эту близость на должном уровне. Лица в сантиметрах друг от друга. Идеально. Взгляд Баки скользит по лицу Сэма, останавливается у него на губах. — Сам же сказал заткнуться, — напоминает Барнс. Его дыхание горячее у Сэма на губах. Сэм говорит «да», спрашивает запоздало, может ли Баки встать. А Баки вместо ответа «убивает» расстояние между ними. Поцелуй не нежный, а жадный. Отчаянный. Пропитанный адреналином и страхом смерти. Это снова было так повторно близко. Баки не целует, а утверждает свою жизнь. Горит на языке невысказанное «мы не там, мы здесь». Сэм замирает от неожиданности, глаза в удивлении раскрываются широко, а потом тело становится напряжённым, как перед дракой. Пальцы цепляются за одежду Барнса, когда он начинает отвечать на поцелуй с той же яростью и жаждой.

Физическая близость вынужденная, но адреналин окрашивает её иначе.

Баки поднимается, как только перестаёт ощущать собственный пульс. Он стучит часто, но сбитое дыхание его перекрывает под ноль. Баки избегает взгляда. Опасность отступает, а вот пустота и стыд остаются с ним близкими друзьями. Сэм делает первый шаг сам: — Идём. Нам нужно возвращаться. Голос у него пустой, лишённый всяких интонаций. Баки впервые слышит его настолько механическим. — Идём, — соглашается Барнс.

Совместное выполнение задачи, связанной с триггером, но с благополучным исходом — форма экспозиционной терапии in vivo. Успешное прохождение ситуации, напоминающей травму, но без катастрофы, помогает пересмотреть паттерны страха и беспомощности, сформировать новые, более адаптивные нейронные связи.

Физическая усталость накладывается на эмоциональное опустошение настолько правильно и естественно, что весь обратный путь они проводят в тишине и попытках не столкнуться взглядами. Они идут, потом едут, потом переступают порог дома. Это остаётся в голове тремя кадрами, а так и не скажешь, что проходят часы. Баки уходит в душ, Сэм уходит на кухню. Они автоматически расходятся, меняя свои положения в обратном порядке. Как только Барнс появляется на кухне, где уже пахнет кофе, Сэм уходит снимать с себя одежду, мыться и прятаться в домашние вещи. Запах стирального порошка ещё никогда не заземлял его настолько сильно. Сэму хочется уткнуться в собственные вещи и просто… дышать? Стыд висит в воздухе гуще запаха кофе. Говорят они только в гостиной, когда уже не остаётся открытых нор, чтобы зарыться в них с головой. — Я передал Торресу данные. — Промыл рану? — Баки кивает на руку Сэма. Там и не рана, царапина, но цепляется она, как заусенец. Скребёт по возможности задержаться. — Сразу же, — говорит Сэм. Баки кивает: информация хорошая. Принята к сведению. И никаких «как ты», ни намёка на склон, траву и поцелуй. Сэм смотрит — Баки отводит взгляд. Упирается им в стену. Хорошо бы ещё к ней прислониться. Ещё лучше — нахрен слиться с обоями. Стыдно. А ещё — Баки злится. На себя. На него. На эту невыносимую тишину. — Ладно, — срывается он, делая шаг к выходу из гостиной. Смысла нет, но надо же двигаться дальше, подальше от этого молчания. — Ладно, — почти эхом, хрипло, отзывается Сэм. Их взгляды встречаются на доли секунды. Оба шагают к кухне, а не в сторону спален. Сталкиваются плечами в проёме. Ещё больше злятся. В тишине слышно, как тикают часы. И кое-что ещё. Едва уловимое, но знакомое им обоим. Дрожь. На теле она ощущается, как невысохшая кровь. Липкая. Мерзкая. Выдающая с головой обо всех ранениях внутри. Сэм пытается себя убедить в том, что они оба в порядке. Пытается добавить серость в этом параноидальном гуле. По сути, зачем ему или Баки вообще переживать? Они испытывали вещи намного хуже. А этот адреналин? Он в не в первый раз кристаллизуется в теле, превращаясь в осадок. Обычно Сэм находил выход в драке или бегстве. А теперь?.. Сэм наливает себе холодной воды. Баки на автомате достаёт ему лёд. Холодно, но недостаточно — он же сам это знает. Видит, как сведены челюсти Уилсона. И, погано, но он то же самое чувствует у себя внутри — физиологическую поломку. Будто система никак не может перезагрузиться. И вибрация внутри требует гашения. Не словами (и на самом деле не водой). Сэму нужно физическое опровержение. Тишину разрезает звук — так со звоном лёд стучит по стеклу. Сэм сжимает стакан с силой, у него белеют костяшки. Это помогает на время задавить дрожь в пальцах. Баки не знает, что сказать, и не знает, имеет ли право. Адреналиновый отказ выедает изнутри, оставляя вату в ушах и ледяную иглу под ребром. Он не отходит в сторону, но и ближе не становится. Не смотрит в его строну, но и не отворачивается. Перед глазами снежная круговерть и стальные рельсы. Рельсы. Рельсы. Баки не замечает, как Сэм поворачивается к нему лицом, он только видит, как тот собирается пройти мимо. Баки выставляет руку, перекрывая путь к отступлению. Было страшно, если говорить честно. И Барнсу больше всего теперь хочется ощутить сопротивление. Получить живое подтверждение, что есть другая плоть, другой костяк, о который можно разбить собственную дрожь.

Адреналиновая близость после угрозы жизни — не редкость. Это способ мозга получить подтверждение жизни, сбросить напряжение, восстановить контроль через интимность. Однако для травмированных людей это может потом вызвать сложные чувства (стыд, сожаление, страх близости).

Сэм думает ответить объятием, но отвечает толчком. Баки цепляется за стол, чтобы не упасть. Тот скрипит, отъезжает, и Баки тянет Сэма на себя, чтобы… что? Поцеловать? Столкнуться? Воздуха почти сразу перестаёт хватать. Сэм цепляется за бок Баки, прямо в мякоть под рёбрами, пытаясь оттолкнуть, доказать своё право на дистанцию. Дистанция умерла. Баки стонет в губы. Отталкивается от стола, который отъезжает дальше по кухне с противным скрипом. Они падают на пол. На ковёр, пахнущий пылью и жизнью. Весь запах кофе, вся показушная нормальность – она перестаёт существовать. Одним нахрен махом. Её будто и не было никогда. Просто кто-то выдумал и забыл. Просто… …нихрена всё это не просто. Стыд ощущается физической субстанцией. Он гуще воздуха, он липкий, сладковатый, как запах разложения. Совесть говорит: так нельзя. Тело говорит: так нужно. Баки прячет лицо в его шею, но не для поцелуя, а чтобы заглушить собственный стон. Зубы задевают кожу. Это Сэму напоминает судорожный спазм челюсти, а не укус, после которого по позвоночнику пускают разряд. Сэм жмурится. Его пальцы дрожат, но он справляется со своей рубашкой. Баки сдирает её с плеч. Сэм тянется к ремню на чужих штанах — расстёгивает быстро, с характерным щелчком, похожим на взвод курка. Всё слишком громко. Выкручено до предела. Хриплое, свистящее дыхание у уха. Потом — глухой стон. Руки у Баки совсем не ласковые. Фиксируют Сэма к полу, хватают, сжимают, пробуют. Ему нужно удержать, направить и проконтролировать, и Сэму тоже. Он не умеет отпускать. И теперь пальцы вплетает в короткие волосы на затылке. Барнсу совсем немного приятно. Может, ему даже нравится, когда они застывают на месте. Когда их дыхание смешивается в одно. Сэм раскрывает губы, Барнс ловит его стон. Он выдыхает ему на язык. Лижет на пробу. И только потом целует. Скользит глубже в рот. Задерживает дыхание. Пожалуйста, на повтор. Сэм по своему языку даёт скользить туда-сюда. Баки пробует глубокий поцелуй, пока его за волосы не оттягивают обратно. Короткие поцелуи он быстро сменяет укусами. Иногда он даже ловит верхнюю губу Сэма и языком ведёт по кромке зубов в обманчивой нежности и осторожности. Бережно. Бережно. Бережно. Баки приходится себе напоминать быть осторожнее. А Сэму приходится пальцами впиваться в его лопатки, чувствуя под кожей напряжённые мышцы, каждый тяж, готовый порваться. Боль была ключом. Боль была доказательством. И всё же Баки не мог оставить синяки на напряжённых бёдрах Сэма. Не мог в полной мере прочувствовать красные полосы на своей спине. Проверка реальности. Смотри. Чувствуешь? Сэм не смотрит Баки в глаза. Сбой. Он рывком — слишком резким — переворачивает Барнса под себя. Тело, зажатое в тисках адреналина, кажется до ужаса натянутым, отказывающимся подчиняться нейронным сигналам внутри. Человек остаётся человеком всегда. Рука Уилсона тянется вниз. Он стаскивает с Баки одежду, и думает, что вот именно в эту секунду ещё не поздно уйти. В следующую двери будто захлопнутся наглухо. И тишина неверная, неправильная. Секунда проходит. За ней ещё одна. Сэм приподнимается, чтобы взглядом на столе найти масло — для кожи, потрескавшейся на ветру. Ни одна миссия не проходит без аптечки на кухонном столе. Сколько Сэм себя помнит — вечно приходится кого-то латать. Иногда даже самого себя. — Даже не думай, — говорит Баки. И он имеет в виду не бутылёк, до которого Сэм дотягивается. Он… чувствует себя глупо, когда видит, что никто не уходит. Когда понимает, что сигналы звучат неверно. — Что? — Сэм хмурится. — Ничего, — у Баки не хватает голосовых связок, чтобы произнести «не думай уходить». Не думай останавливаться. Масло разливается на пальцы, и рука снова оказывается между их тел. Уилсон движется прямо, без напускной нежности. Пальцы быстро проскальзывают внутрь, растягивая. Он готовит его к проникновению, как к ещё одной миссии. Смотри, не подведи. Баки стонет — коротко. Глухо. Закусив искренний звук собственной рукой. Лёгкая боль, почти секундная, возвращает его тело в физические пределы. Вот его материальность. Вот его мир, испачканный чем-то скользим, что никак не отмыть от тела водой. Баки пытается, искренне пытается расслабляться и не думать ни о чём. Но вот Сэм, вот его пальцы, вот его ремень, валяющийся на полу. Пряжка блестит. В уголках глаз не скапливается влага, которая могла бы доказать, что он живой и настоящий. Что он ещё человек, способный понимать и чувствовать. В нём выжгли что-то важное. Баки уверен: у него что-то забрали и забыли вернуть. Сэм кусает его в шею, языком добирается до ушной раковины. Снова кусает. Дышит тяжело, разводя пальцы внутри неподатливых стенок. — Хоть что-то скажи? — просит Сэм. — Что ты хочешь услышать? — Баки смотрит с вызовом. Его взгляд ограничен плечом и затылком. Сэм носом ведёт по его челюсти. — Не знаю? Баки не знает тем более. Он пяткой давит Сэму на бедро. Ему не нужно просить продолжения, когда он может его потребовать. Может взять. Сэм вынимает пальцы. И тогда, помедлив, он думает: какого чёрта они творят? А Баки смотрит на него, ничего не думает и ждёт. Смелость граничит с безумием. Безумие граничит с именем Джеймс Барнс. Джеймс Барнс и есть граница, пролегающая между Сэмом и ковром на полу. Они оба помнят, что должны делать, чтобы ускорить процесс. Сэм целует первым. Выходит влажно, неосторожно, но даже хорошо. Они ни разу не сталкиваются зубами, только успевают прикусывать губы. Где нижнюю, где верхнюю, где язык касается кромки, едва ли не укалывая до боли. Дальше Барнс действует сам. Он ладонью ведёт по его члену, обхватывает у основания и направляет в себя. Сжавшийся без внимания вход принимает головку, потом пульсирует и тяжело раскрывается на остальной длине. Сэм дышит тяжело, испуганно, как при стрельбе, всем телом напряжённым замирает, словно не верит, что оказывается внутри. Баки ловит его взгляд, всё ещё молчит, и насаживается до конца. Сэм только думает: глубоко. Баки думает: это приятно, болезненно, но приятно. Он и не думал, что когда-либо будет настолько близок к Уилсону. Нет, серьёзно, он его видит, ощущает, дышит в одном с ним ритме. Куда, блять, ещё ближе? Баки пальцы сжимает на плече. Металлические пластины согреваются о кожу. Сэм ждёт раз, ждёт два, и пробует толкнуться внутрь сам. Одно движение тут же следует за другим. Барнс издаёт звук, похожий на тот, что издаёт человек, которого бьют в солнечное сплетение — безвоздушный стон, вырванный из самой глубины. Сэм толкается ещё. И то, что он не теряет контроль, видно по тому, как он смотрит на их тела. Можно не ощутить, что бёдра дрожат, когда вбиваешься внутрь, но не увидеть это нельзя. И Сэм смотрит. Трахает его и смотрит — вниз, туда, где бёдра раздвинуты и прижаты. Туда, где резкие толчки в первую очередь несут ОЩУЩЕНИЯ. Давление. Трение. А только потом что-то тянуще-приятное. И боль — как ключ. Доказательство, что… Баки сглатывает шумно, облизывает губы и за затылок притягивает Сэма к себе. К чёрту. Он будет его целовать. И он целует — поначалу бессвязно, то схватит губы, то проведёт языком, то раскроет рот в приглашении и тут же зубами подцепит язык. Сэм дёргается каждый раз, когда ощущает укус. И каждый раз толкается сильнее. Он вбивает Барнса в настоящий момент грубой, почти механической работой бёдер. Он имеет. В каком-то смысле, он просто использует тело под собой. И это настолько не в его природе, что он не может посмотреть Барнсу в глаза. Не может признать, что тому это нравится. В идеальном сценарии он бы ему сказал: ты человек, Баки. А с людьми поступают иначе. Людей любят, даже если в них слишком много дерьма. И Сэм любит людей, правда любит, он бы и Баки, наверное, смог. Просто Баки не любит себя. Просто Баки всегда поджимает виновато губы, если смотрит обычным людям в глаза. У него на интуитивном уровне стоит защита: никому не трогать, никому не видеть, никому не знать. Ковёр трёт спину до красноты. Баки ощущает жар под собой и внутри. Но не сверху. Сэм локтем врезается в пол, принимая на себя вес. Он же смотрит, следит, не даёт расслабления. Хмыкнув, Баки резко упирается ногой в бедро Сэма, не приглашая, а останавливая от судорожных, хаотичных толчков. Сэм останавливается и поднимает на него взгляд. — Слишком? — только и спрашивает Сэм. Барнс качает головой. — Хотел, чтобы ты на меня посмотрел. Ну? Смотрю, говорит Сэм. И это впервые звучит так глупо. Так бессмысленно. Он смотрит. Что это даёт? Баки не ощущает никаких изменений внутри. Желание было продиктовано чем? Он спрашивает себя: какого хрена? Он отвечает себе: не знаю. Боль всегда была точкой сборки, доказательством того, что всё реально. Что всё давно за пределами летящего в пропасть поезда под закрытыми веками. Взгляд у Сэма становится сканирующим: он ищет повреждения и сбои, но видит то же, что и всегда — мышечное напряжение у рта, слишком широкие зрачки, влажный блеск на лбу. Господи. Баки выглядит под ним безумным. И красивым. — Смотрю, — повторяет Сэм. Голос хриплый, но плоский. Он не ожидает ответа. Просто констатирует факт: он видит. И это ничего не меняет. Баки двигает бедром, не убирая ногу. Меняет угол. Больно… лучше… уже хорошо. Конкретно. Сэм замирает. Его пальцы, впивающиеся в кожу на бёдрах Баки, слегла разжимаются. Он большим пальцем гладит: вот эту связку, вот этот след, вот этот оголённый нерв. Он наклоняется чуть ближе, его горячее дыхание на шее Баки оставляет «поцелуи». Теперь Сэм знает: если Баки слишком возбуждён, у него по коже идут красные пятна. Теперь Сэм знает: он любит, когда его не отпускают. Секундная заминка, и Сэм начинает двигаться снова. Не судорожно, не хаотично, а с невыносимой, хирургической точностью. Он методично втрахивает Баки в ковёр. Каждое движение будто рассчитано на то, чтобы Баки ЧУВСТВОВАЛ его присутствие. Каждый мускул. Каждый рубцовый шов, растягивающийся под этим напором. Это становится осмысленным сигналом — мы здесь, ты здесь, я здесь. Структура, которая похожа на жесткий ворс и лёгкость кухонного стола. Металлическая рука с грохотом находит опору рядом — ножку резного стула, в которую пальцы Барнса впиваются до треска. Горло напряжено, но он всё равно издаёт сдавленное, хриплое «да». Да, вот так. Да. Он отдаётся этому чувству, этому навязчивому, почти насильственному вниманию Сэма к каждому сантиметру его тела, к каждой физиологической реакции. Сэм не сводит с него глаз. Собственное дыхание сбито, на лбу выступает пот. Но он смотрит. Баки ведь этого и хотел? Сэм смотрит. Получает удовольствие и смотрит. Выполняет работу. И смотрит. Пластины от давления на ножку скрипят. Звук совсем неэротичный. Сэм ведёт языком по его плечу на стыке с металлом. И Баки хрипло присвистывает на вдохе. Он сжимается, и Сэм сбивается со своего идеального ритма. Хочется ухмыльнуться, но у Баки лицевые мышцы работают только на пять процентов. Прерывистое «чёрт», выдавленное Сэмом, уже устраивает Баки. Это хорошая реакция. И он сжимается на члене снова, пока Уилсон не подхватывает его ногу под коленом, поднимая выше. Корпус оказывается в идеальном положении для резких толчков. Сэм на грани, поэтому он не церемонится — вгоняет член до шлепка. И просто некоторое время Баки ощущает только долбёжку и жжение от того, как ковёр натирает кожу спины. Сэму требуется ещё несколько резких толчков над Баки, чтобы напряжённо замереть. Тело на секунду деревенеет, пальцы впиваются почти с болью, и Сэм успевает выйти до того, как начинает кончать. Баки издаёт короткий, резкий выдох (будто его ударяют в диафрагму раз, другой, а он не в силах увернуться и отвести взгляд). Он ждёт, что Сэм навалится сверху всем телом, накроет его, спрячет, но Сэм влажной рукой накрывает его член. Оргазм для Баки сейчас не так важен, но осознание, что это рука Уилсона, что-то в нём меняет. В ушах стоит звон, спазм, похожий на волну жара, вышибает из него весь воздух. Тело выгибается, отрываясь от пола. И на мгновение Баки закрывает глаза, потому что мир заливает белым шумом — статикой полного физического перегруза. Барнс кончает и падает обратно на пол. И дышит, просто дышит. Сэм медленно опускается на него. Вес тяжёлый, реальный. Лоб упирается в ключицу. Сэм тоже дышит тяжело и прерывисто. Весь мокрый и дрожащий от абсолютной мышечной усталости. Щелчок. Отключение. Свинцовая пустота. Баки довольно быстро приходит в себя. Откатывается от Сэма в сторону, как только тот приподнимается. Действует как ошпаренный, он в курсе. Умалишённый, больной. Упавший. Баки что-то слышит, помимо голоса в голове и стука в груди. Что-то похожее на страх или совесть. Тело, лишившись всех точек контакта, неприятно начинает ныть. Стыд возвращается плёнкой, а не волной. Такой липкой, тонкой, не смываемой. Баки поднимается первым, не глядя Сэму в глаза. Он не подбирает вещи, не ставит на место стол. Он просто уходит наверх, тихо притворяя дверь ванной комнаты. Звук включенной воды — тише тиканья часов. Сэм сидит на полу, и его тело ужасно гудит. Он подносит руку к лицу и вздыхает. На локте ссадина от ковра. Болит. Сука, как же болит. На губах солоноватый привкус чужой кожи. Той самой, что теперь стоит в его душевой кабине. Соль — это хорошо. Соль — это освобождение. Соль — это вкус чужих слёз и пота. Соль. Сэм поднимается на ноги и двигает стол в центр кухни. Поднимает упавшие стулья. Он приводит в порядок комнату, но не может привести в порядок чувства и то, что остаётся безвозвратно сломанным. Что — это они. Сэм не спит, а бредит. Темнота вокруг него заполняется липким маревом. К спине прилипает футболка. Глухой удар — не взрыв фургона, не падающий Райли. Сегодня только склон и грузовик, несущийся вдаль. Пропасть и холодная, мокрая сталь. Крик. Возможно, его. Сэм резко садится на кровати, и рука инстинктивно тянется к груди — там нет раны, но кожа почему-то горит. В ушах звон, но он медленно считает вслух: один, два, три. Считает, пока дыхание не выравнивается.

Критерий B: Навязчивые воспоминания, включая кошмары, являющиеся настолько живыми, что человек чувствует себя повторно переживающим травму, с соответствующими физиологическими реакциями (DSM-5).

Простыня влажная от пота. Он стягивает с себя футболку, как вторую кожу и морщится от холода. Форточка закрыта, но его пробирает до костей. Так оно и бывает: тело помнит то, что разум пытается забыть. Его учащённый пульс, тремор рук, повышенное потоотделение — не новшество. Это самые естественные физиологические реакции на ментальные образы. На его кошмар. Если он посмотрим в темноту — он снова его увидит. Поэтому он и не смотрит.

ПТСР проявляется в нарушениях сна, диссоциациях, эмоциональной нестабильности. Тело реагирует на воспоминания как на реальную угрозу.

Сэм осторожно выбирается из кровати, стараясь не разбудить весь дом. На кухне он включает слабый свет над плитой: достаточно, чтобы не споткнуться, но недостаточно, чтобы привлечь внимание. Он ещё не знает, но Баки уже не спит — просыпается даже от сдавленного дыхания. Теперь его гипербдительность работает на Сэма. И это не то, о чём он готов говорить. Вода из-под крана холодная, и Сэм пьёт её жадно, словно может смыть остатки кошмара. Проглотить его, и хоть раз в жизни выйти победителем. Когда дрожь в руках немного утихает, Сэм выходит на крыльцо. Ночной воздух пахнет морем. Реальность звучит как лай соседского пса. Сэму холодно. Холодно. Холодно. Но он опускается на скрипучую ступеньку и закрывает глаза. Заставляет себя ощутить реальность. Пусть и дерьмовую, но самую настоящую из всех. Скрип половиц за спиной напоминает о том, что он в доме не один. Баки обычно передвигается бесшумно — его шаги тише спокойного дыхания. Но в этот раз он обозначает своё присутствие. Сэм закрывает глаза. Ждёт, что это растворится, как наваждение, но Баки не уходит и только бросает ему на плечи что-то тяжёлое и шершавое. Что ж… Уилсон только потом понимает, что это армейское одеяло с начёсом. Оно пахнет пылью и оружейным маслом. Значит, Баки из спальни спускался в гараж? Странный он. Сэм на него не оборачивается, только тянет одеяло к подбородку. Холод отступает медленно и с неохотой. Баки ждёт пару секунд, а потом опускается рядом на ступеньку, оставляя между ними расстояние в ладонь. Он (хоть и не говорит), но замечает едва уловимую дрожь в пальцах Сэма. И он знает, что это не от холода. Это от постоянного напряжения, что разъедает изнутри. Сэм нарушает молчание сам: — Ладно, признавайся, ты специально караулишь меня? Баки хмыкает. Без намёка на сонную муть он отвечает: — Согласно уставу, солдату положено восемь часов сна. Ты нарушаешь. Приходится следить. Сэм фыркает. Баки медленно и предсказуемо толкает его своим плечом. Первый физический контакт после случившегося кажется преступлением. Сэм не может расслабить тело. Он не может посмотреть в сторону. Кажется, что если они столкнутся взглядами, то увидят только отвращение друг к другу. А Сэм ведь знает, что испытывает. Но всё равно уверен — через чужие грани он видит преломление своих. — Я вышел просто подышать, — говорит Уилсон. Но он не говорит о причине, не говорит «я видел дерьмовый сон», но не потому, что он не признаёт проблему, а потому, что это всё смердит за версту. И он дышать от этого не может. И если доктор Рейнор ему скажет, что это классическое избегание и попытка сохранить маску «сильного», то не пойти бы этой доктор Рейнор нахрен? Баки кивает, будто бы получает важные разведданные. — И ты вышел подышать за троих, — едва улыбается он. Шутит, чтобы снять напряжение, но это не его стиль.

Разделение травматического опыта, даже в такой минималистичной форме, может снизить нагрузку на префронтальную кору и уменьшить чувство изоляции, характерное для ПТСР.

Минуту они молча смотрят на звёзды. Баки трогает пальцами пластины металлической руки. Вопреки некоторым мнениям, когда он соединяет руки в замок, у него нет фантомного ощущения, что он держит чужую руку. Он не ощущает полный контакт, только половинчатый, но мозг не додумывает, что отсутствующее — это другой человек. Он прожжен изолирующим одиночеством. И оно его не волнует, чтобы грезить о ком-то живом. Тем более, тут в доме есть Сэм. Баки давно не чувствует себя одиноким. — В Ваканде мне часто снился один и тот же сон, — говорит он. — Вернувшись сюда, я был уверен, что оставил все кошмары позади. Но, — Баки пожимает плечами. — Постепенно приходит осознание, что прошлое так не оставляется. И часть меня всегда будет помнить… наверное, всё? Где же хвалёная амнезия, когда она так нужна? Баки может не помнить, как сушил ботинки, как тащил для Стива еду, но он помнит, какой липкой бывает кровь и как противно, даже будучи солдатом, ощущать её на губах, если нож в горло входит достаточно глубоко. И как по маслу. Ну и сил же было в его руках… Баки поправляет тяжелое одеяло, когда оно сползает с плеч. Сэм сидит тут в одних штанах, и это самое ужасное решение, которое он только мог принять. Сэм косится на Баки, но молчит. И тому удаётся натянуть одеяло так, чтобы оно прикрывало затылок. Воздух больше не обжигает лёгкие холодом. Он пахнет морем, немного пылью с одеяла. И реальностью. Да? Сэм думает, что да.

Поведенческие методы, такие как grounding (заземление) — концентрация на реальных физических ощущениях здесь и сейчас — помогают купировать диссоциативные эпизоды и тревогу.

Баки не хочет лезть в личное, но не может не спросить: — Ты хорошо всё помнишь? Он смотрит на Сэма внимательно. В тусклом свете из окон его лицо кажется резким и измождённым, но взгляд острым как никогда. Сэм пожимает плечами. — Помню хорошо только то, что нельзя забыть. — Кто сказал, что нельзя? Сэм приподнимает бровь, и становится, в общем-то, ясно. Баки жаль. А ещё ему жаль, что он струсил и сбежал. И он рад, что Сэм не гонит его в дом (и что хуже — из дома). Барнс говорит: — Кошмары — это всегда вранье. Мозг берёт куски правды и склеивает их в херню. И это не то, хочет сказать Баки, что Сэм должен помнить. Легче не становится, но Уилсон всё равно говорит «ты прав». Однако тут же замолкает, не зная, как сказать, что он… не справился? Может быть, сегодня и да, пусть и не на все сто из ста, но почему это всегда ощущается, как тремор рук и асфиксия? Баки хмыкает. Он по себе понимает, что это значит — жить с потерей. Но не находит подходящих слов утешения. Иногда ему жаль, что из всех хороших людей, выжил именно он.

Чувство вины у выживших: нелогичное, но мощное ощущение ответственности за тех, кого не смог спасти, смешанное с подавленной злостью за свою «слабость».

На горизонте сверкает молния — где-то начинает идти дождь. Сэм вздыхает, чувствуя, что все слова, которые он мог бы произнести сейчас, застревают у него в горле. Он всегда был тем, кто поддерживал других, и сейчас ему было сложно признаться, что он и сам нуждается в помощи. — Сэм, — Баки прочищает горло, когда произносит его имя. Сэм переводит на его взгляд. Теперь не звёзды, а живое тело. Слова Барнса падают в эту тишину тяжёлыми, отполированными камнями. И прямо в его огород. Ну и глупость же. — Нормально, что я хочу перед тобой извиниться? — Если хочешь, — Сэм жмёт плечом. — Если станет от этого легче, то извинись. Но если думаешь, что это то, что мне нужно, то ошибаешься. Баки всё равно произносит «извини». Это нужно ему или его совести. Его желанию даже сейчас подняться и уйти. — Шури как-то сказала мне, что мёртвые имеют роскошь не меняться. А мы, живые, — нет. — Она права. Всё, что мы, живые, переживаем… меняет нас. — Так и есть, — соглашается Барнс. Он тихо делится: — иногда мне кажется, что я просто теряюсь в этом мире. Люди смотрят на меня, как на артефакт, выставленный не в той витрине. Смотрят, ищут пояснений, как я оказался здесь. А никакой таблички нет. Да и мне нечего сказать.

Диссоциативное расстройство деперсонализации/дереализации часто коморбидно ПТСР. Характеризуется ощущением отчужденности от собственного тела или психических процессов, чувством нереальности окружающего мира.

Сэм всё ещё смотрит, Баки чувствует это кожей. Он с натянутой ухмылкой говорит: — Другое дело ты, Сэмюэль, — уж если звучит полное имя, то дальше можно закрывать уши, это знают все. — Никогда не затыкаешься. Просто не умеешь. Сэм смеётся, а потом внезапно понимает, что кулаки у него больше не сжаты. Звон в ушах стих. Он делает глубокий вдох — первый за эту ночь без спазма в груди. Всё пахнет морем, пылью с одеяла и реальностью. Да, всё ещё ей. — Слушатель из тебя получше, чем оратор, — усмехается Сэм. Слова даются ему легче, когда он говорит о ком-то другом. Баки фыркает, но беззлобно. Молчание снова становится их прибежищем. Оно длится ровно столько, сколько нужно, чтобы следующий вопрос прозвучал не как допрос, а как продолжение странной, ночной исповеди. — Ты злишься на Стива? — спрашивает Сэм. И слава богам он не произносит «всё ещё». — Поначалу злился, — признаётся на выдохе Барнс. Может, и зря он избегал этого вопроса. — Просто не понимал, как это — выбрать себя. Оставить позади не просто щит, а всех нас. А потом… потом понял, что в этом и есть сложность. Выбирать свою жизнь. Признавать, что ты заслуживаешь счастье. Он говорит и понимает, что речь не только о Стиве, но и о нём самом. Он говорит о них. О праве ломаться, о праве испытывать кошмары и праве на тихую компанию на крыльце.

Нарушения эмоциональной регуляции — трудности с управлением интенсивностью и продолжительностью эмоциональных реакций — ключевой маркер ПТСР сложного типа (C-PTSD), часто возникающего после длительного, повторяющегося травматического опыта.

Они не стоят на месте, они все куда-то спешат, куда-то бегут или едут. Но лифт тоже едет. И всегда едет вниз. — Он никогда не умел останавливаться, — Баки говорит на удивление спокойно, — но я рад, что он научился. — Баланс, — вздыхает Сэм. — Между тем, чтобы отдать всего себя другим, и тем, чтобы оставить кусочек себе. — До сих пор не знаю, где пролегает эта грань, — признаётся Барнс. Он не научился быть человеком, но хотя бы перестал быть солдатом. — Иногда я тоже. Баки знает, но не говорит об этом. А Сэм закрывает глаза. Он представляет себе Стива — просто сидящим на скамье, смотрящим в закат. Без чувства долга. Просто так. Образ причиняет боль — острую, свежую, но следом за болью приходит и облечение. Они снова замолкают. Молния на горизонте озаряет небо на мгновение, просвечивая их профили. Гром будет ещё не скоро, знают оба. Сэм вытаскивает руку из-под одеяла и просто тянет её вбок. Баки вздрагивает, ощутив пальцы на плече. Первым делом ему хочется снова отстраниться, но потом приходит осознание, что он делает ровно то, что претит его желаниям. Инстинкт говорит «отпрянуть», но тело замирает, анализируя угрозу. Угрозы нет. Есть только тяжёлая, тёплая ладонь, лежащая на шершавой ткани его футболки. Вес. Тепло. Присутствие. Это не похоже на хватку в бою или отчаянную схватку на полу кухни. Это просто… контакт.

Тактильный контакт, лишённый угрозы или требования, может активировать парасимпатическую нервную систему, снижая гипервозбуждение и способствуя чувству безопасности — базовой потребности, часто нарушенной при ПТСР.

Для блокнота доктора Рейнор: у него снижается сердечный ритм и уровень кортизола. Для лиц с опытом травмы подобный контакт может быть одновременно и терапевтичным, и вызывающим интенсивный дискомфорт из-за нарушения личных границ. Баки не против, что его границы нарушены. Он не отвечает на жест, но жмётся к прикосновению сильнее. Позволяет ему не просто быть, а отпечататься на коже. Сэм не убирает руку: его большой палец совершает едва заметное движение, не поглаживание, а просто микросокращение мышцы, подтверждающее «я всё ещё здесь». Тихий контакт. Затяжная пауза. Первая тяжёлая капля дождя падает Сэму на колено, холодая и круглая, она ему говорит — теперь важна только я. Вторая капля падает на оголённое предплечье Баки. Он смотрит на неё, потом поднимает взгляд на затянутое тучами ночное небо. — Началось, — хрипло констатирует он. — По-моему, мы это уже проходили. А по мнению Сэма, они просто вымокли тогда до нитки. Бежали в укрытие, и всё равно не успели. Уилсон поднимает взгляд на небо, но его рука с плечи Баки не уходит. — Предлагаю стратегическое отступление до того, как дождь усилится. — Думаешь, усилится? — спрашивает Барнс. — Уверен в этом, предлагаю укрытие с… — Сэм запинается, ища подходящее слово. — С сохранением?.. — Баланса? — подсказывает Баки, и в его голосе проскальзывает знакомый смех. Сэм фыркает: — Да, что-то вроде того. Он, наконец, убирает руку и поднимается на ноги. Баки следует его примеру, забирая тяжёлое одеяло. Они стоят под набирающим силу дождём ещё пару секунд, глядя на дом, а потом уже заходят внутрь. Баланс. Ужасное слово. Идеализированное. То, что называют золотой серединой. Но оно даже не близко к статичности. — Ладно, — говорит Сэм. — Пойдёшь со мной? Баки смотрит в ответ с притворной подозрительностью. Одеяло, как презент, он бросает в прихожей, и впервые за эту ночь, смеётся по-настоящему — хрипло, коротко, но как умеет. — Признай, что ты просто хочешь затащить меня в постель. — О нет. Это тебе нужно признаться, что ты просто хочешь попасть в мою постель. — Конечно, — Баки закатывает глаза. — В этом и состоял мой план. Сидеть на холодном крыльце посреди ночи, мокнуть под дождём и слышать собачий лай. И всё ради этого. Баки кивает на приоткрытую дверь. Он видит в узком проёме спальню Сэма. Видит валяющуюся на полу футболку и сброшенное впопыхах одеяло. В остальном… чисто? Пожалуй, что так. — Так я и думал, — Сэм толкает дверь дальше. Пропускает Баки внутрь первым. — Ты даже не скрываешься. — А толку? — Баки переступает порог и оборачивается на Сэма. — Всё равно от тебя не скроешься. Я пытался, хочет сказать Баки, но не говорит — это слишком далеко от шутки и слишком близко к правде. Инстинкт бежать сталкивается с усталостью от бегства. И тихим, новым чувством, что в этой комнате и нет безопасных углов. И опасных тоже нет. Просто комната, в которую он заходит. Комната не его, а Сэма. Мыло, чистый хлопок, лёгкий запах от аромасвечи, которую даже ещё ни разу не доставали из упаковки. Сэм берёт с комода вторую подушку и кидает её на кровать рядом со своей. — Доктор Рейнор сказала, что мне нужно работать над контролем импульсов, — говорит Баки. Он посреди комнаты застывает, словно ожидая разрешения двинуться дальше. Хотя бы на шаг. — Уточнения будут, о каких импульсах речь? — Сэм не смотрит на него, поправляя одеяло. Не стёганое, а своё. Не такое тяжёлое, не такое тёплое, но для двоих — идеально.

Гипервигильность часто снижается в условиях воспринимаемой безопасности, что может привести к резкому эмоциональному и физическому истощению.

— Уточнений не будет, — говорит Барнс. Но он знает, о каких импульсах идёт речь: импульс отпрянуть, импульс схватиться за оружие, импульс всё снова испортить. Сэм тянет «м», будто бы понимает, о чём идёт речь. И, наверное, он действительно понимает, или Баки хочется в это верить. Кто-то ж из них двоих должен не быть потерянным. — Ладно. Разберёмся, — Сэм наконец поворачивается к нему. Он не улыбается, и взгляд у него серьёзный. Видно, что он устал. Но в нём нет ожиданий. Только спокойное принятие. Доверие — не парашют, сразу не раскроется, но тут… Баки делает последний шаг — к кровати. Опускается на неё первым. Это гравитация, думает он. И даже без касаний он ощущает тепло, когда Сэм оказывается рядом. — Ты бы хоть подвинулся, — ворчит Сэм. — В следующий раз лягу сверху. — Угрозы? — уточняет Баки. — Серьёзно? После всего, через что мы прошли? — Всё зависит от восприятия. Если подумаешь, что это обещание, будет не так страшно. Баки улыбается коротко. Больше не может. Он на сегодня потратил все свои социальные навыки.  И он говорит «молчи уже». И это звучит, как самое спокойное и понятное, что он ещё может произнести. Сэм натягивает на него одеяло. Его тишины хватает едва на пятнадцать секунд. А потом он снова говорит «спасибо». Вот дурак. Это Баки должен его благодарить. «Сочтёмся», выдыхает Барнс. И одеяло с его плеча опускается ниже. Он тянет руку под подушку в привычном жесте. Пусто. Жаль, что там нет оружия. Он сжимает пальцы, и с удивлением обнаруживает, что Сэм поступает так же. Баки накрывает под подушкой его руку своей. Это всё. Это тихо. Это — пора закрывать глаза. Парашют раскрывается, верно? Сон не приходит быстро. Но за долгое время тишина начинает весить не больше, чем пара фраз. А потом наступает утро.