Жизнь второстепенного персонажа за кадром Фан продолжение

Мои отношения с Тогой больше не напоминали хождение по лезвию ножа. Теперь это было скорее... совместное изучение неизвестной земли. Мы были как два исследователя, говорящие на разных языках, но пытающиеся составить одну карту. Её «миссии невидимости» постепенно изменились. Теперь она не просто следила за мной. Она... прикрывала мои тылы. Если какой-то одноклассник начинал проявлять ко мне слишком навязчивый интерес (обычно из-за моих внезапных успехов в геройском деле), с ним внезапно начинались мелкие неприятности — терял конспекты, проливал на себя напиток, путал расписание. Всё делалось тихо, чисто и без злобы. Как будто сама вселенная вдруг начала мне благоволить и мешать остальным. Я видел её работу. И однажды, поймав её взгляд после того, как особенно надоедливый спорщик «случайно» сел в лужу, я не смог сдержать короткой, одобрительной ухмылки. Она замерла, и на её лице расцвела такая ослепительная, чистая улыбка, что у меня перехватило дыхание. В ней не было безумия. Была лишь радость от того, что её усилия заметили и одобрили. В тот день после уроков она не просто молча последовала за мной к нашему месту за школой. Она шла рядом, на почтительном расстоянии, но уже не как тень, а как... спутник. — Он был глупый, — вдруг сказала она, нарушая наше привычное молчание. Её голос был тихим, но чётким. — Громкий и глупый. Такие ломаются первыми. — Не обязательно ему ломаться, — осторожно заметил я. — Но если он будет мешать тебе... — в её глазах мелькнул знакомый стальной отблеск. — Со мной ничего не случится, — я поспешил перевести тему. — Особенно если ты продолжишь быть такой... незаметной. Её глаза засветились от гордости. — Я могу быть ещё незаметнее! Я тренируюсь. Я теперь замечаю всё. Как пахнет страх у учительницы, когда она получает смс. Как злится Хиосги, когда не может решить задачу. Как... — она запнулась и посмотрела на меня с внезапной неуверенностью. — Как пахнешь ты, когда сосредоточен. Не болью. А... мокрым камнем после дождя. И старыми книгами. Это хороший запах. Моё сердце сделало что-то странное — не заколотилось от страха, а наоборот, странно и тепло сжалось. Это был самый нежный комплимент, который мне кто-либо когда-либо говорил. — Спасибо, — я выдавил из себя, чувствуя, как краснею. — Я... я тоже кое-что замечаю. Она насторожилась, как дикий зверёк. — Что? — Что ты, когда не пытаешься никого напугать... довольно милая. Слова сорвались с языка сами, прежде чем я успел их обдумать. Я ожидал всего чего угодно — вспышки гнева, истеричного смеха, непонимания. Но она просто замерла. Её глаза стали огромными, и в них появилась такая уязвимость, что стало больно смотреть. Она смотрела на меня так, будто я только что подарил ей всю вселенную. — П... правда? — прошептала она, и её голос дрогнул. В этот момент она не была кровожадной психопаткой. Она была просто девочкой, которая всю жизнь слышала только о своём уродстве и безумии и впервые услышала нечто иное. — Правда, — тихо подтвердил я. Она не бросилась на меня. Не попыталась обнять. Она просто стояла, опустив голову, и я видел, как по её щекам катятся тихие, абсолютно беззвучные слезы. — Никто... никто никогда... — она не смогла договорить. Мы стояли так несколько минут в напряжённом, хрупком молчании. Воздух между нами трепетал, как натянутая струна. — Ладно, — я насильно разорвал этот момент, боясь, что он взорвётся. — Пора идти. Правила никто не отменял. Она кивнула, по-прежнему не поднимая головы, и быстро, как мышь, юркнула в сторону, растворяясь в сумерках. На следующий день в моём шкафчике не было ни записок, ни камешков. Лежала лишь одна, идеально ровная, золотистая конфета в блестящей обёртке. Та самая, что я как-то раз рассеянно ел на перемене. Она запомнила. И купила именно такую. Я взял конфету. Она была теплой от того, что пролежала в её руке. Я развернул её и положил в рот. Она была сладкой. Обычной сладкой. Но в тот момент она показалась мне вкусом чего-то совершенно нового. На уроке наши взгляды стали встречаться чаще. Не с прежней голодной одержимостью, а с какой-то застенчивой, вопросительной надеждой. Она как будто проверяла — всё ещё ли я думаю, что она «милая»? Я отвечал коротким, почти незаметным кивком, и она тут же отводила глаза, но я видел, как розовеют её уши. После тренировки я, движимый внезапным порывом, зашёл в небольшой магазин по дороге домой. Я долго стоял у полки со сладостями, чувствуя себя полным идиотом, и в итоге купил не конфеты, а небольшую коробочку дорогого чая с жасмином. Того самого, что я учуял от неё в самый первый день, когда она была у меня дома. На следующий день я положил её в её шкафчик, когда никто не видел. Без записки. Просто чай. Я не видел, как она его нашла. Но на следующей нашей «встрече» от неё faintly пахло жасмином. И когда она улыбнулась мне, прежде чем исчезнуть, в её улыбке была не только радость, но и тихая, спокойная уверенность. Мы не были парой. Мы даже не были друзьями в обычном смысле. Мы были двумя одинокими островами, между которыми наконец-то натянули хрупкий, зыбкий мост. Мост из конфет, чая и тихих, искренних комплиментов. И этот мост, как я с удивлением обнаружил, был крепче всех барьеров, что я мог создать. Потому что он был построен не из страха или расчёта, а из чего-то гораздо более редкого и ценного в нашем безумном мире — из крупицы настоящей, неподдельной нежности.